Бодрияр и Симулякры

Оглавление

1. Понятие  симулякра и анализ потребления 4

2. Экранно-реальная  катастрофа 6

3. Антиципация  реальности образами 9

4. Воздействия  масс-медиа на примере рекламы 10

Образ и симулякр в концепции Жана Бодрийяра* 13

Заключение 27

Список источников 32

Введение

Жан Бодрийяр сегодня является одним из известнейших мировых мыслителей, исследующих феномен так называемого «постмодерна» – новейшего состояния западной цивилизации, которое характеризуется разрастанием искусственных, неподлинных образований и механизмов, симулякров настоящего социального бытия. Современную эпоху Бодрийяр называет эрой гиперреальности – надстройка определяет базис, труд не производит, а социализирует, представительные органы власти никого не представляют. Современную эпоху характеризует чувство утраты реальности. Последним бастионом реальности становится смерть («смерть, пожалуй, единственное, что не имеет потребительной стоимости»). На смерти основана любая власть и экономика. Но в этом случае смерть выступает не сама по себе, а как фантазм (представление). В искусстве Бодрийяр видит критическую и терапевтическую функции по возвращению реальности.

1. Понятие симулякра и  анализ потребления

В своей концепции симуляции Ж. Бодрийяр рассматривает становление зрелищной формы товара в современных обществах. Бодрийяр сосредотачивает свое внимание на социальных сторонах феномена моды, который совпадает для него с симуляцией в широком смысле: для Бодрийяра сегодня в центре интересов человека находится мир знаков-симулякров в различных областях культуры – искусстве, моде, масс-медиа, технике, сексе, а также между языком и другими системами репрезентации – живописью, кино и т.д. (что отличается от предшествующей фазы развития культуры, для которой доминантой была функциональная ценность вещи).

Вещи призваны служить заменой человеческих отношений. В своей конкретной функции вещь – это разрешение некоей практической проблемы. В несущественных же своих аспектах (имеется в виду несущественных для вещи как для непосредственной функциональной автоматики) это разрешение некоего социального или психологического конфликта. Общество потребления впервые в истории предоставляет индивиду возможность вполне раскрепостить и осуществить себя; система потребления идет дальше чистого потребления, давая выражение личности и коллективу, образуя новый язык, целую новую культуру.

Объект становится единством знака и товара; отныне товар – это всегда знак, а знак – всегда товар. Знак провоцирует отчуждение стоимости, смысла означаемого, референта, в конечном счете, реальности.

Вещь приобретает новые, семиотические характеристики, перемещается в сферу знаков, и потребляются уже прежде всего не товары, а знаки. И если человек вкладывает в вещь то, чего ему не хватает, то множащиеся вещи свидетельствуют о росте человеческой нехватки. Все стремится вырваться за пределы, стать экстремальным; все захвачено симулякром и превращено в бесконечную собственную гипертрофию: мода – более прекрасна, чем само прекрасное; порнография более сексуальна, чем сам секс; терроризм – это больше насилие, чем само насилие; катастрофа более событийна, чем само событие.

Специфика анализа потребления в работах Бодрийяра заключается в том, что он (в отличие от Дж. Гэлбрейта, А. Турена, Э. Тоффлера) переносит акцент с изучения структуры потребления, его объемов, влияния на него изменений в способе производства на анализ иллюзорного аспекта представлений, смыслов и образов, которые формируются в обыденном сознании гражданина общества потребления.

В потреблении советской эпохи главную роль играл симулякр Запада.

Страна происхождения потребляемых симулякров Запада была прямо связана с социальным статусом и уровнем доходов и являлась критерием престижа. Представления о Западе, к которым отсылали симулякры, формировались из неполной информации, потребления кинопродукции и вещей, которые проникали через «железный занавес», а воображение придавало этому образу целостность. Для потребления постсоветской эпохи наиболее значимым является симулякр богатства, хотя симулякр Запада также продолжает существовать и играть важную роль. Симулякр богатства представляет собой образ роскошного потребления, отраженный в телевидении и литературе, благодаря которым он стал доступен массовому потребителю. Социальную систему Бодрийяр рассматривает как производную от знаковой системы. Единица знаковой системы – симулякр. В поздних работах, которые посвящены метатеории и проблеме того, «как возможно общество», симулякр определяется Бодрийяром как ложное подобие, копия, скрывающая отсутствие оригинала, и поэтому зло. Определяя симулякр как ложную копию, Бодрийяр рассматривает историю общества как процесс заселения социальной реальности ложными объектами, а себе отводит роль обличителя этой ложной реальности. На такой мировоззренческой основе французский мыслитель возводит симулятивный проект, который трактует историю общества как смену состояний симулякра от «истинного» к «ложному».

В рамках идеи «симуляции-зла» Бодрийяр заменяет понятие «общество» понятием «масса». «Массу» Бодрийяр описывает, используя гендерную метафору. Ей присущи такие женские (как, впрочем, если пытаться быть объективным, и мужские) черты, как: пассивность, потребность в спектакле, поверхностность и покорность. Такова бодрийяровская критика массовой культуры.

Антиподом «симуляции-зла» является «символическое», которое составляет основу собственной критической позиции Бодрийяра по отношению к современному обществу. Разрабатывая это понятие, Бодрийяр постепенно эволюционирует от леворадикального кризисного сознания в духе Франкфуртской школы к праворадикальному кризисному.

2. Экранно-реальная катастрофа

Сегодня можно с уверенностью сказать, что излюбленным местом обитания катастрофы стала экранная сфера, средства массовой информации. Реальные и виртуальные войны и катастрофы нашли свое постоянное пристанище на кино-, теле-, видеоэкранах, на экранах мониторов. Сплетаясь в единое целое, они предстают и как мощное захватывающее событие (кинематограф сильного воздействия), и как вялотекущая бесконечная ежедневная хроника региональных войн, терактов, стихийных бедствий и аварий на телеэкранах. Результатом каждодневной встречи с катастрофами, происходящими в разных частях света, а это не просто информация о происшествии, но созерцание с безопасного расстояния Зрелища грандиозных разрушений и жертв (последствий землетрясений и наводнений, аварий и терактов и т.д.), становятся равнодушие и скука. Однако, популярность блокбастеров, фильмов-катастроф, говорит об удовольствии, получаемом от сцен наибольшего разрушения и насилия. Именно эстетика разрушения становится наиболее привлекательной для современного кинематографа, оперирующего технологиями прямого воздействия. Зритель оказывается свидетелем катастрофы с максимумом ощущений и с гарантией собственного выживания. Для полноты впечатлений еще предпочтительнее моделирование катастрофы, имевшей место в действительности («Титаник», съемки фильма об аварии на российской подводной лодке и т.д.). Потребность в зрелище катастрофы, разрушении, гибели и равнодушие – не это ли истинная катастрофа, невидимая, но абсолютно реальная. Французский философ Жан Бодрийяр видит истоки катастрофы в том, что образы-симулякры заняли место реальности, нарушая принципы взаимодействия реальности и образов. В современной культуре утрачивается живое, диалектическое, всестороннее и драматически напряженное взаимоотношение кино и вымысла. В своей лекции «Злой демон образов» Бодрийяр рассуждает об извращениях этих отношений, о поглощении реальности образами как результате потери той и другой стороной собственной идентичности. Образы-симулякры опережают реальность, опрокидывают причинно-следственную связь между реальным фактом и его воспроизведением. Вследствие своего разительного сходства с реальностью, образы кино и телевидения обнаруживают свою «дьявольскую природу», технологическое воспроизведение делает эти образы наиболее безнравственными. Философ утверждает, что именно в безнравственности заключается их главная сила. Эти образы рождают первобытную радость, животное наслаждение неподдающееся обузданию эстетических, моральных или социально-политических суждений. Эти современные технологические образы столь захватывающи не в силу своей репрезентационной способности и передачи идей, а в силу того, что они представляют собой то место, где исчезают значение и репрезентация, отрицается сама реальность и принцип реальности. Реальность утрачивается. Но реальность не просто утрачивается, изменяется характер причинности. Уже не образ следует за реальностью, а наоборот, сам он генерирует ее. В качестве наглядного примера опережения образом-симулякром реального события, Бодрийяр указывает на обстоятельства аварии на американской атомной станции в Харрисбурге. В фильме «Китайский синдром» эта ситуация была смоделирована. Эти два обстоятельства – фильм и реальная авария находятся между собой в определенных отношениях. Бодрийяр говорит здесь о специфическом «заражении», невыразимой соотнесенности реального факта, модели и симулякра. Фильм не только предвосхитил реальное событие, но сама реальность самоорганизовалась таким образом, что произвела впечатление симуляции катастрофы. В результате фильм «Китайский синдром» можно счесть за реальный факт, а аварию в Харрисбурге за симулякр. Но на самом деле симулякрами, по мысли Бодрийяра, являются оба эти события. Они элементы цепной реакции, суть которой не во впечатляющих взрывах, а в скрыто протекающих непрекращающихся процессах, обладающих сокрушительной силой.

Мы сами ждем наступление катастрофы, ждем чтобы она наконец обрела определенность и конкретное имя, что избавит нас от ожидания и страха. Экранная катастрофа рассеивает напряженное ожидание обещанных нам катаклизмов. Воспроизведенное на экране зрелище катастрофы освобождает нас от постоянной готовности и неопределенности – когда и как она нас застигнет. Ожидание события, его регулярное моделирование провоцирует его. Это своего рода идеал для средств массовой информации. Само телевидение и информация, по определению Бодрийяра, уже своего рода катастрофа, оно охлаждает и нейтрализует значение и энергетику событий. За «горячей» катастрофой-взрывом, скрывается длительная «холодная» катастрофа – универсализация системы разубеждающего успокоения. Эти внутренние процессы скрыты от глаз, но именно они и катастрофичны. Наш повседневный опыт представлен слиянием образов с действительностью, экранного изображения с обыденной жизнью. И образ в последнее время все чаще берет верх. Бодрийяр отмечает, что образ навязывает реальности свою имманентную эфемерную логику, аморальную логику по ту сторону добра и зла, истины и лжи; логику уничтожения собственного референта; логику поглощения значения, где замысел исчезает с горизонта творения. Таким образом, эстетика разрушения и насилия лишь видимая сторона происходящих в недрах культуры процессов. Поистине катастрофично то, что стоит за этим.

3. Антиципация реальности  образами

В своей лекции в университете Сиднея (25 июля 1984 г.) Бодрийяр рисковал предстать чародеем, делая следующее смелое заявление в духе знаменитого эссе Вальтера Беньямина (1892–1940) «Произведение искусства в эпоху механического воспроизводства» (1936): «Как симулякры, образы предшествуют реальности, переворачивая причинный и логический порядок реальности и ее воспроизводства». Это заявление можно прочесть как развитие заявленной в «Фатальных стратегиях» идеи о «прецессии моделей, процессии симулякров по отношению к самим вещам, чье явление они вызывают различными способами». Бодрийяр не останавливается на этом. В очередной раз обращаясь к юмовой критике закона причинности, он спросил свою аудиторию: «Что касается антиципации реальности образами, прецессии образов по отношению к событиям, когда связь между причиной и следствием нарушается и уже невозможно сказать, что чему следствие? – разве не является лучшим тому примером утечка радиации в Харрисбурге, «реальное» происшествие, случившееся вскоре после выхода «Китайского синдрома»? Вскоре Бодрийяр ответил на собственный вопрос, скромно заметив, что совпадение между фильмом и реальностью можно легко интерпретировать, обратившись к контагиозной магии:

Если не касаться магических связей между симулякром и реальностью, совершенно ясно, что «Китайский синдром» связан с «реальным» происшествием в Харрисбурге, не каузальной логикой, но теми отношениями контагиозности и невысказываемой аналогии, которые связывают реальность, модели и симулякры: индуцирование ядерного инцидента в Харрисбурге фильмом соответствует, что уже настораживает, индуцированию инцидента телевидением в фильме. Странная прецессия фильма реальности, самая поразительная из тех, что мы видели: реальность, буквально следующая симулякрам, реальность, столь хорошо подготовленная фильмом, что производит симуляцию катастрофы. Это смелое применение фрейдовской теории магии к современным медиа – событиям совмещается с бодрийяровской антиномией развития в «Фатальных стратегиях». Он признает за «контагиозными отношениями» такую же метафизическую состоятельность, как и за общепризнанной «каузальной логикой».

Размышляя о власти «злого демона образов» (ТВ и кино) на примере телевизионного сериала «Холокост», философ писал: «Теперь евреев «пропускают» не через печи крематория или газовые камеры, а через звуковую дорожку, катодную трубку и микросхемы». Еще одну цитату из Бодрийяра неплохо бы знать всем тем, кто восторгался показанным на телеэкранах историческим сериалом о блокаде «Ленинград» и благодарил создателей сериала за бережное сохранение памяти о трагедии. «Искусственное напоминание, – пишет французский ученый – воссоздает факты… с помощью «холодного» посредника, который сам излучает забвение, который производит уничтожение даже более систематичным образом, чем это делалось в концлагерях». Лучше о телевидении и не скажешь.

симулякр потребление товар реклама

4. Воздействия масс-медиа  на примере рекламы

Логику воздействия масс-медиа Ж. Бодрийяр называет «логикой Деда Мороза». «Это не логика тезиса и доказательства, но логика легенды и вовлеченности в нее. Мы в нее не верим, и однако она нам дорога». Для функционирования современного Деда Мороза не так важно его реальное существование, он просто выступает в роли «волшебной связи» с родителями. «Подарки Деда Мороза лишь скрепляют собой это соглашение». По этому же принципу происходит воздействие рекламы, поскольку человек «верит» рекламе так, как ребенок – Деду Морозу. «Решающее воздействие на покупателя оказывает не риторический дискурс и даже не информационный дискурс о достоинствах товара. Зато индивид чувствителен к скрытым мотивам защищенности и дара, к той заботе, с которой «другие» его убеждают и уговаривают, к не уловимому сознанием знаку того, что где-то есть некая инстанция (в данном случае социальная, но прямо отсылающая к образу матери), которая берется информировать его о его собственных желаниях, предвосхищая и рационально оправдывая их в его собственных глазах». Покупка товара также развертывается в этой же плоскости, когда товар функционирует как забота фирмы о публике. «Вещь нацелена на вас, она вас любит. А поскольку она вас любит, вы и сами себя чувствуете существующим – вы «персонализированы». Это и есть главное, сама же покупка играет второстепенную роль. Изобилием товаров устраняется дефицит, широкой рекламой устраняется психическая неустойчивость. Ибо хуже всего, когда приходится самому придумывать мотивации для поступков, любви, покупок». Последнее высказывание представляется очень интересным для функционирования массового сознания. Ведь все институты общества направлены на то, чтобы избавить человека от «страданий» по поводу выбора хорошей / плохой газеты, работы, сорта сыра и т.д. Человек не должен оставаться сам. За него мотивацию выбора создают и подсказывают другие. Реклама, подобно сновидениям, как считает Бодрийяр, «фиксирует потенциал воображаемого и дает ему выход». Другими словами, происходит как бы институализация даже индивидуального. Человек постепенно лишается возможности выстраивать свой собственный выбор. Рекламные знаки выступают в плоскости «легенды». Это знаки чтения, а не отсылки на реальный мир. «Если бы они несли в себе информацию, то это было бы полноценное чтение, переход к полю практических поступков. Но они играют иную роль – указывать на отсутствие того, что ими обозначается. Образ создает пустоту, на пустоту он направлен – именно в этом его «намекающая» сила». Анализ рекламы Ж. Бодрийяр строит на существовании презумпции коллектива. К примеру, рекламная афиша стирального порошка «Пакс» изображает его по размерам как небоскреб ООН в Нью-Йорке, вокруг которого стоит приветствующая его толпа. «Чтобы внушить покупателю, что он лично желает порошок «Пакс», его изначально включают в обобщенный образ. Толпа на афише – это и есть он сам, и афиша обращается к его желанию через образную презумпцию коллективного желания». В традиционных формах покупки товар пассивен, а покупатель активен. Это торг о цене, случайная покупка. Современные технологии продажи, наоборот, делают пассивным покупателя, а активным товар. Поэтому для них столь значима опора на коммуникацию.

Образ и симулякр в концепции  Жана Бодрийяра*

На протяжение как минимум последних трех десятилетий  Жан Бодрийяр остается одним из самых  популярных авторов, пишущих о современной  культуре. Очевидно, что именно заявление  о наступлении эры тотальной  симуляции и введение понятия  «симулякр» в широкое употребление принесло Бодрийяру известность  не только в профессиональной среде, но и сделало его своего рода героем масс-культа, вследствие чего, в критической  литературе существует тенденция трактовать работы Бодрийяра как легковесные  и поверхностные. В то же время, в  истории ХХ века, да и в истории  философии в целом, не так уж много  найдется мыслителей, которым удалось  сотворить свой собственный «концепт». Бодрийяру это, несомненно, удалось. Поэтому, отношение к понятию  симулякр неоднозначное: одни считают  его универсальным инструментом для анализа современной (массовой) культуры, медиа, и т.п., другие полагают, что за ним ничего не стоит, кроме  постмодернистского стремления к философской  риторике.

Однако, как сторонники, так и противники концепции симуляции не всегда пытаются ответить на вопрос, что же такое  симулякр и какие теоретические  перспективы открывает появление  этого понятия. Ставшее привычным  понимание симулякра как копии, не имеющей оригинала, очевидно, восходящее к эссе «Прецессия симулякров», первой части книги «Симулякры и симуляция»¹ мало что проясняет для понимания сути поставленных Бодрийяром проблем.

С точки  зрения Уильяма Меррина² существует ряд типичных заблуждений, свойственных интерпретаторам Бодрийяра. Первым из этих заблуждений является распространенная точка зрения, согласно которой симулякр, представляет собой чисто постмодернистский термин, отражающий состояние современного общества. При этом упускается из виду тот факт, что симулякр – это концепт, имеющий длительную историю, появившийся в проблемном поле философии задолго до возникновения культуры постмодерна.

Во-вторых, концепцию симуляции часто неверно  понимают как идеалистически или  скептически отрицающую физическую реальность, как веру в фиктивную (виртуальную) или искусственную  реальность, или даже как иллюзорную реальность масс-медиа, имеющую место  лишь на телевизионных экранах. С  этой позиции Бодрийяра упрекают в «семиологическом идеализме», отрицании  того факта, что «реальность существует». В свою очередь, Меррин характеризует  такой подход к пониманию Бодрийяра  как позицию «упрощенного марксистского  материализма», уравнивающего реальность с физической материей, и приравнивающего любой вопрос о симулякрах (очевидно, нематериальных) к идеализму, в результате чего Бодрийяр превращается в идеалиста и мистификатора.

В-третьих, понятие «симулякр» часто неверно  контекстуализируется. В англо-американской традиции симулякр, как правило, рассматривают  в контексте таких работ Бодрийяра  как «Симулякры и симуляция», «Экстаз  коммуникации», «Прозрачность зла» сосредоточенных на проблемах современной  культуры и медиа, тогда как ранним работам Бодрийяра, таким как  «Критика политэкономии знака», «Общество  потребления», «Символический обмен  и смерть» уделяется меньше внимания. В отечественной литературе, напротив, большинство авторов опирается  на отдельные переведенные работы (главным  образом ранние: «Система вещей», «Символический обмен…», «Общество потребления»), в то время как поздние тексты остаются не только непереведенными, но и недоступными на языке оригинала. При этом остаются неотрефлексированными  как связи концепции Бодрийяра  с работами таких современных  авторов как В. Беньямин, М. Маклюэн, Р. Барт, М. Фуко, Г. Дебор, так и влияние  на его творчество таких мыслителей, как Платон, Маркс, Ницше. В западной литературе достаточно обстоятельно исследовано  взаимосвязь Бодрийяра с французской  антропологической традиции (т.е. с  пониманием символического у Э. Дюркгейма  и М. Мосса), а также полемика Бодрийяра  с марксизмом. Однако в отечественной  литературе этим моментам также не уделяется должного внимания.

В-четвертых, как правило, остается без внимания историко-философский контекст понятия  «симулякр», а именно тот факт, что  симулякр – это древний концепт, восходящий к платонической, а также  иудео-христианской традицям знания. Для  самого Бодрийяра эти взаимосвязи  имеют важное значение, а само понятие  симулякра связано с историей западной цивилизации, присущего ей способа мышления, историей европейской  философии.

С этой точки  зрения мы вполне можем рассматривать  симулякр как «концепт» в делезовском  смысле, т.е. как точку пересечения  различных проблемных полей, образующую новую дискурсивную формацию. Иными  словами, постановка вопроса о симулякре  позволяет сформулировать новые  вопросы в рамках теологической, философской, эстетической, социальной традиций, которые, несмотря на кажущуюся  несвязность, тем не менее, имеют  единое основание и предполагают единую стратегию разработки. Для  концепции Бодрияйра такими фундаментальными вопросами оказываются взаимосвязь  символического и семиотического, проблема реального и гиперреального, символического обмена и политэкономии знака, вопрос о соотношении образа и знака  и ряд других тем, часть из которых  мы рассмотрим более подробно.

В целом, философская проблематизация симулякра  восходит к Платону, поставившему вопрос об онтологическом статусе изображения, в частности, в диалоге «Софист» и десятой книге «Государства»³. Определяя искусство в русле античной традиции как мимезис, Платон проводит весьма важное различие между искусством творить образы и умением создавать «призрачные подобия»⁴. Первое, «technē» - заключается в создании вещи, соответствующей эйдосу, т.е. носит характер творчества, пойезиса и обладает космическим значением. Второе же воплощает в произведении лишь видимость, иллюзию, то есть изображает вещь не такой, какова она есть, а такой, какой она нам кажется. Как замечает Платон, такое изображение кажется подобным прекрасному, хотя не исходит из прекрасного, и при ближайшем рассмотрении даже не сходно с ним. Так, изображение любого трехмерного объекта на плоскости не будет иметь никакого действительного сходства с самим объектом, но создает лишь иллюзию, предполагающую определенную субъективную точку зрения — художника и зрителя. То же, что кажется подобным, но на самом деле таковым не является, Платон именует призраком (phantasma), а искусство подобного рода — искусством создавать призрачные подобия. Данный термин - phantasma - в латинской традиции и был переведен словом «симулякр», откуда затем перешел в европейские языки, в частности, во французский. Таким образом, симулякр в платонизме – это призрачный образ, фантазм, в отличие от «правильной» копии - иконы (eikon).

Однако, симулякр – это не просто неверная копия. Онтологический статус симулякра  неопределен, поскольку он обладает способностью «являться и вместе с тем не быть».⁵ Образ - симулякр – это то, что «не существует действительно, все же действительно есть образ».⁶ Такие образы могут иметь естественное происхождение (тени, отражения), но могут быть и рукотворными. Важно то, что подобный образ не причастен истине, т.е. эйдосу, но при этом существует. Итак, проблему образа в том ключе, в каком она поставлена в диалогах Платона можно свести к проблеме существования идеального прообраза – эйдоса противопоставляемого двум видам подобий – собственно вещей (или верных подобий) и «призраков» - симулякров.

Соответственно, разработку проблематики симулякра  у Бодрийяра необходимо рассматривать, в первую очередь, в рамках развернувшегося  в философии ХХ века проекта преодоления  платонизма и метафизики. Концепция  симулякра позволяет по-новому поставить  вопрос о соотношении истины и  репрезентации. Согласно Бодрийяру, история  симулякра – это история образа и история его рецепции, вопроса  о его эффективности, свойственного  западной культуре в целом.

Бодрийяр  полагает, что отношение к образу в западной культуре, последовательно  проходит четыре стадии⁷. Первая стадия связана с осмыслением образа как воплощения подлинной, глубинной реальности. В это случае, образ воспринимается как «благое» явление – репрезентация священного порядка. Вторая стадия связана с осмыслением образа как того, что скрывает и извращает глубинную реальность, соответственно образ наделяется пагубной силой, принадлежит к порядку зла. На третьем этапе образ маскирует отсутствие глубинной реальности, воплощает (разыгрывает) явление, т.е. принадлежит к порядку магического мышления. И, наконец, на последней стадии образ утрачивает отношение к какой бы то ни было реальности, превращается в чистый симулякр, т.е в знак.

Переход от образа, который что-то скрывает, к образу, который скрывает то, что  за ним ничего не стоит, является для  Бодрийяра важнейшим поворотным пунктом. Первое понимание образа воплощается  в учении об истине как сокрытом. Второе понимание открывает эру  симуляции и симулякров, где больше нет ни критерия истинности, ни надежды  на ее обретение. Именно по этой причине, для Бодрийяра оказывается значимой философия Ницше, знаменующая собой  кризис репрезентации.

В работе «Прецессия симулякров» Бодрийяр иллюстрирует свое понимание сути симуляции, противопоставляя понятия симуляции и диссимуляции⁸ – утаивания, обращаясь к проблеме истины субъекта в дискурсе медицины и психиатрии. Диссимуляция – также как и симуляция, связана с логикой видимости. Однако утаивать (dissimuler) – значит «делать вид, что не имеешь того, что на самом деле имеешь»⁹. Симулировать – значит делать вид, что у тебя есть то, чего нет. Первое предполагает присутствие, второе – отсутствие. Но есть и более тонкое различие между симуляцией и диссимуляцией. Так, например, симулирующий болезнь должен произвести в себе некоторые симптомы. Тогда как диссимуляция сокрытие симптомов, оставляет принцип реальности нетронутым, различие между болезнью и здоровьем остается четким, оно просто замаскировано, симуляция же угрожает самому различию между истинным и ложным, реальным и воображаемым. Здесь мы подходим к границам возможного знания – является ли симулянт больным или нет, если он производит «истинные» симптомы?

Объективно, его нельзя рассматривать ни как  больного, ни как здорового. Психология и медицина находят свой предел здесь, перед истиной болезни, которую  отныне невозможно познать. Если любой  симптом теперь может быть «произведен» и не может больше рассматриваться  как природный факт, любая болезнь  может быть рассмотрена как симулируемая, и медицина утрачивает свой смысл, поскольку  она знает лишь как обращаться с реальными болезнями согласно их объективным причинам. Так, в случае с психоанализом, симптом органического  порядка переносится в порядок  бессознательного, причем последний  оказывается более «реальным». Классическая психиатрия утверждала, что для любого душевного расстройства существует строго определенный порядок симптомов, о котором симулянт не может знать, и соответственно, отсутствие которого должно помочь психиатру не обмануться. Но с позиций психоанализа такое четкое, объективное различие между здоровьем и болезнью оказывается невозможным, все границы становятся подвижными.

Другой  областью, где вопрос о симуляции  был поставлен особенно остро, является религия, точнее, проблема симуляции  божественного¹⁰. Согласно Бодрийяру, здесь возможны две концептуальные позиции. Одна «точка зрения» заключается том, что божественное не может быть воплощено в образе, как, например, в иудаизме и исламе, где имеет место запрет на изображение Бога. Но тогда возникает вопрос обоснования этого запрета, связанного с трансформацией божественной сущности, воплощенной в зримом образе. Остается ли божественное высшей силой, которая всего лишь отражается в образах, играющих роль видимой теологии, или же растворяется в симулякрах, которые используют его силу и великолепие фасцинации, при которой видимая машинерия иконы замещает чистую и интеллигибельную идею Бога. В христианской традиции этот вопрос решался в рамках полемики между иконоборцами и иконопочитателями. Иконокласты опасались разрушительной силы симулякра, его способности стереть Бога из сознания людей. Тем самым, согласно Бодрийяру, они признали и предсказали всемогущество симулякра. Именно из этого признания происходит требование иконоборцев уничтожить образы. Если бы они рассматривали эти образы как затемняющие или скрывающие платоническую идею Бога, у них не было бы никаких причин разрушать их, поскольку человек легко может примириться с идеей искаженной истины. Причины «метафизического отчаяния» иконоборцев связаны с предположением, что икона ничего не искажает, что она, в сущности, не являются образом, т.е. не воплощают исходную модель, но представляют собой совершенный симулякр, непрестанно излучающий свою собственную силу. Таким образом, именно иконокласты в своем стремлении уничтожить образы-симулякры оказываются теми, кто признает их подлинное значение, в противоположность иконопочитателям, которые видят в них лишь отражение божественного. С другой стороны, Бодрийяр утверждает, что именно иконопочитатели были наиболее современными и смелыми умами, поскольку под видом Бога, становящегося видимым в качестве образа, они предвосихитили его смерть и растворение в пространстве репрезентации. Возможно, они также подозревали, что эти образы больше ничего не репрезентируют, что они есть чистая игра симуляции, но их величайшее открытие заключалось в знании, о том что опасно разоблачать образы, с тех пор как они стали скрывать (dissimuler) тот факт, что за ними ничего не стоит, что даже Бог стал ничем иным, как своим собственным симулякром. При таком понимании мы имеем дело с разрушительной силой образов, уничтожающих реальное, угрожающих собственной модели, как это произошло в случае с византийскими иконами, которые рассматривались как угроза божественной идентичности. Этой убийственной силе противостоит сила репрезентации как диалектическая сила, видимый и интеллигибельный медиатор Реального.

Смена различных  пониманий образа связана у Бодрийра с противопоставлением символического и семиотического, т.е. редуцирования  образа к знаку, и, в целом, с проблемой  репрезентации. В ситуации символического обмена образу приписывалось могущество, власть над умами и сердцами людей  и способность воспринимать силу того, что он репрезентирует. На определенном этапе развития западной культуры эта  угроза со стороны образа была осознана как угроза реальному, и, соответственно, возник вопрос о самом различении между образом и первоисточником. Отныне образ воспринимался как  демоническое начало, что потребовало  приложения усилий, направленных на снижение его действенности, приручения его  в качестве «хорошего» рефлективного (отражающего реальность) образа –  изображения. С этой позиции Бодрийяр трактует семиотический проект, полагая, что семиология является утопической  дисциплиной, пытающейся утвердить  возможность смысла как рационального  отражения реальности.

Переход от понимания образа как подлинной  реальности к образу-изображению  можно, следовательно, трактовать как  переход от образа к знаку. С этой точки зрения определяющим является тот момент, когда устанавливается  различительная оппозиция между  означающим и означаемым, знаком и  референтом, свидетельствующая о  появлении семиологии как учения о знаках.

Вся европейская  культура строится на вере в репрезентацию, то есть вере в то, что знак может  отсылать к глубине значения, быть «обменен» на значение, и в то, что существует некая инстанция, гарантирующая эквивалентность  этого обмена. Однако, это не единственно  возможная модель знака. В том  мире символического, о котором говорит  Бодрийяр, мире, где иллюзия и  магическое мышление играют ключевую роль, знаки разворачиваются, сцепляются и производят сами себя, наслаиваясь  один на другой таким образом, что  в основании их тотальной игры нет какого-либо базового референта, ни устойчивой отсылки к какой-либо «реальности», «референту», означаемому. В данной ситуации мы имеем дело только с тотальностью знака, обладающей своей собственной силой, определяющей видимый порядок вещей. Иными  словами, для Бодрийяра знак есть нечто, не имеющее основания и, одновременно, могущественное. За знаком не скрывается никакой реальности, но при этом сама реальность есть эффект знака, а  любая возможная система референции есть только следствие власти знака  самого по себе. Такое понимание  знака далеко от семиотической модели, основанной на репрезентации. Скорее, оно предполагает фундаментальный  антагонизм между знаком и реальностью, противодействие знака реальности.