Содержание.
Детство…………………………………………………………………………………….…..2
В
Петербурге………………………………………………………………………………….2
Долгожданный
Тобольск…………………………………………………………………...4
Детство.
Пётр
Павлович Ершов появился на свет в деревне
Безруковой Ишимского округа Тобольской
губернии 22 февраля (6 марта по новому стилю)
1815 года в семье «комиссара Черемшанской
части» (в те времена Ишимский округ состоял
из пяти комиссариатств: Абатского, Бердюжского,
Малышенского, Петропавловского, Черемшанского)
Павла Алексеевича Ершова и Евфимии Васильевны
Ершовой, урождённой Пилёнковой («тобольской
купеческой дочери»)
Детство
Ершова прошло в том самом Берёзове,
где провели свои последние годы
Александр Меншиков и Пётр Толстой,
а также жили В.Долгорукий и А.Остерман.
Отец
Ершова служил капитан-исправником. Он
был разносторонне образованным человеком
и с ранних лет стремился привить тягу
к знаниям двум своим сыновьям - Петру
и Николаю.
Он
был очень слабым от рождения. Когда
ему исполнилось 10 лет, его отца,
станового исправника, перевели на
службу в Тобольск. Мальчика поразили
каменные дома, древний Кремль, Чувашский
мыс и особенно городская ярмарка.
В
Тобольске Ершов не только учился,
но и собирал русские сказки, пословицы
и поговорки. Поэтому после окончания
гимназии он уже знал, кем будет.
В
Петербурге.
В
1830 Ершов с отличием закончил гимназию
и поступил в Петербургский университет
на философско-юридический факультет.
Но учиться ему не очень хотелось. И вообще,
закончил он университет только благодаря
необъяснимому везению: готовясь к экзаменам,
он мог выучить только один билет, и именно
он доставался Ершову. Он сам сетовал на
свою лень и чувство недоученности. "Вот
я - кандидат университета, а не знаю ни
одного иностранного языка".
В
университете Ершов впервые начал
печататься, вначале в рукописном
журнале А.Майкова "Подснежник",
а затем и в популярном литературном журнале
"Библиотека для чтения".
В
1833 профессор Плетнёв прочитал на лекции
своим студентам отрывки из сказки "Конёк-Горбунок",
которую Ершов представил ему как курсовую
работу. Сказка очень понравилась студентам,
а девятнадцатилетний Ершов стал знаменитым.
Плетнёв показал её Пушкину, тому она
тоже понравилась, он даже произвёл некоторую
правку. В 1834 году сказка была напечатана
в журнале "Библиотека для чтения".
В общей сложности она выдержала 7 изданий.
Причина успеха сказки заключалась в её
истинной народности.
Закончив
университет в 1836, Ершов хотел стать профессиональным
литератором. Однако скоропостижная смерть
отца, а вслед за ним и старшего брата вынудили
Ершова отправиться в Тобольск к матери.
После
триумфа "Конька-Горбунка", похвал
в газетах и журналах на юного
поэта (а Ершову не исполнилось тогда
и 20 лет) обрушивается цепь неудач и
несчастий. Почти сразу же после
окончания университета, в августе
1834, умирает брат Николай, талантливый
математик. Ранее Ершовы потеряли отца...
Пётр Ершов остается вдвоём с матерью
без каких-либо средств к существованию.
Но он верит в свои силы
и полон энергии. Он пишет
стихи, поэмы, пьесы, либретто
для опер. У него много друзей
среди столичных литераторов,
музыкантов, артистов. Однако сомнения
всё больше начинают овладевать
им. Стихи его, что печатаются
в журналах, не вызывают прежнего
восхищения у приятелей. Либретто
и пьесы не находят сцены.
Грандиозный замысел - сказка
сказок "Иван-Царевич" - в столичной
суете не продвигается дальше
первых строк.
Тоскует мать после тяжёлых
утрат, винит во всём этот
ненавистный ей теперь город,
суеверно боится за Петра, здоровье
которого становится всё хуже...
Она мечтает о возвращении
в Тобольск, где - она верит
в это - если и не вернёт
утерянное счастье, то, по крайней
мере, в окружении родных обретёт
покой. Да и сам Ершов склонен
думать, что на берегах Иртыша
он обретёт новые силы и
сумеет воплотить в жизнь свои
замыслы.
Но в Тобольске надо служить.
Литературным заработком не проживёшь
на берегах Иртыша.
Вот тогда-то и появляется у
его светлой музы роковая соперница
в чиновничьем мундире.
Чтобы устроиться на службу
в Тобольске, надо найти в
Петербурге покровителя. Так поступают
все.
На титульном листе мастерски
драматизированного Ершовым народного
рассказа о великом полководце
- "Суворов и станционный смотритель"
- появляется надпись: "...Князю
Михайле Александровичу Дондукову-Корсакову
усерднейшее приношение". Князь - попечитель
учебного округа, от него зависит будущая
судьба Ершова, место, которое он получит
в Тобольске. Кроме того, он ещё и председатель
Петербургского цензурного комитета,
а "Суворов..." пока не получил разрешения
на печать.
Князь, хотя и слыл меценатом,
не спешил оказывать благодеяния.
Прошение Ершова долго странствует
по канцеляриям министерства. Лишь
в марте 1835 с помощью А.В.Никитенко
Ершов добивается аудиенции у Дондукова-Корсакова.
Вот как он сам рассказывает
об этой встрече: "Князь встречает
меня вопросом: "В какой город
вы хотите?" Я отвечал: в Тобольск,
не понимая, впрочем, о чём
идет дело. Князь продолжает, что
министр согласен дать мне
звание корреспондента... Мне хотелось
бы знать: одну ли должность
корреспондента предлагают мне
или вместе с учительской? Какое
жалование для той и другой?
Какую обязанность я должен
принять на себя, согласившись
на звание корреспондента? Что
до меня, то если для корреспондента
назначено будет довольное жалование,
я с охотою приму эту должность
и откажусь от учительства.
Здоровье моё очень расстроено,
медики советуют мне ехать
на родину, и потому я должен
благодарить этот случай, что
не по-пустому сделаю трёхтысячное
путешествие..."
Но князю нет дела до того,
кто стоит перед ним, он видит
перед собой будущего чиновника
и ведёт себя в соответствии
с табелем о рангах, на высшей
ступени которого он находится.
Не получает Ершов ответа на
свои вопросы. Более года длится
унизительная волокита. Тяжело живётся
юному поэту в столице. Литературный
заработок мал и неустойчив. Петербургский
климат и материальные лишения
губительно действуют на здоровье.
Болеет мать, болеет и сам Ершов...
Только летом 1836 он получает
назначение в Тобольскую гимназию.
Пётр Ершов уезжает из Петербурга
с широкими творческими планами.
Уже начата грандиозная поэма-сказка,
герой которой - русский молодец
побеждает все темные и злые
силы на земле. В дневнике
набросаны планы: путешествие
по Сибири, издание журнала, изучение
истории, жизни, быта сибирских
народов.
Долгожданный
Тобольск.
С первых же дней его ожидали
разочарования. Он понял, что
не город изменился, а сам
он стал иным, и что Тобольск
уже никогда не будет таким,
каким он видел его в детстве.
Путь в людскую был закрыт -
он приехал сюда служить! Дядя
постарел, его широкие замыслы
о торговле с югом и востоком
так и не осуществились.
Официальный Тобольск встретил его
холодно. Генерал-губернатор Западной
Сибири, князь П.Д.Горчаков, который совсем
недавно был назначен главой всего губернского
образования, известен был как бездарный
администратор, солдафон до мозга костей,
получавший истинное наслаждение только
от фрунта. К нему-то и пришёл с визитом
Ершов на следующий день после приезда.
Встретил его напыщенный генерал подчёркнуто
холодно, поздоровался с новым чиновником
гимназии, не пожелал входить в какие-либо
разговоры с приезжим из столицы штатским,
который, - кто его знает? - может быть, уже
заражён опасными идеями!..
Не выразил особого удовольствия
при знакомстве с Ершовым и
директор гимназии. Столичный преподаватель,
да ещё писатель, был явно нежелателен
для обветшалых стен гимназии,
где давно прижились рутина
и схоластика. Через неделю Ершов
был назначен преподавателем... латинского
языка в младших классах!
Шпага официи нанесла первый расчётливый
удар. Автор чудной русской сказки, о языке
которой Пушкин как-то сказал: "Этот
Ершов владеет русским стихом, точно своим
крепостным мужиком!", прекрасный рассказчик,
чуткий знаток народного поэтического
слова, был засажен за мёртвую латынь!
Это была, как говорил сам Ершов, "обоюдная
мука" для учителя и для учеников...
К счастью, это продолжалось
недолго. В середине сентября
Ершов был переведён преподавателем
философии и словесности в
старших классах. Он с жаром
берётся за преподавание и
сразу же вступает в противоречие
с существующим порядком. Обучение
в гимназии велось в то время
в соответствии с Уставом гимназии
от 8 декабря 1828 года, который имел целью
всячески ограничить распространение
знаний и лишить молодёжь интереса к вопросам
общественным. В центре преподавания,
особенно в старших классах, были поставлены
древние языки. С 1833 года для преподавания
теории словесности в гимназиях были повсеместно
введены учебники Кошанского "Общая
риторика" и "Частная риторика",
полные схоластики и догматизма.
Вот как по воспоминаниям одного
из воспитанников Тобольской
гимназии преподавали словесность
по учебнику Кошанского: "Первые
опыты сочинений писались по вопросам:
"Кто, что, где, при чьей помощи?" и
т. д., и у нас выходили преуморительные
вещи, вроде, например, следующих: Кто?
- Александр Македонский. Что? - Покорил
весь свет. Где?.. Где же назначить нахождение
"всего света"?... И вот смущённый донельзя
ученик отвечал на вопрос "где?" -
"в истории Кайданоса". При чьей помощи?
- При помощи своего гения... Таково было
сочинительство учеников гимназии, наученных
риторикой Кошанского".
Ершов не может смириться с этим.
В своей работе учителя он выходит далеко
за пределы официального гимназического
курса. Он хочет разбить "умственные
цепи", в которые заковывали юные головы
чиновники гимназии, пытается пробудить
в учениках самостоятельность мышления,
интерес к живому русскому слову.
Он читает свои предметы по
университетским запискам и пользуется
случаем, чтобы рассказать юным
тоболякам о своих встречах с Пушкиным,
Жуковским, Плетнёвым, Сенковским, Бенедиктовым
и другими столичными литераторами. Преподавание
Ершова "было настолько интересным,
что по классу словесности все шли хорошо
и лекций его ожидали с большим удовольствием",-
вспоминает один из его учеников. Сочинений
Ершов сам не исправлял, а только отмечал
карандашом на полях ошибки, поручая самому
гимназисту их исправить.
Преподавание всё больше увлекает
его. Он видит, что его гражданская
энергия здесь будет полезна,
более того - необходима, ибо в
гимназии не учат, а калечат.
Но выйдя за пределы "официального
гимназического курса", Ершов
тем самым поставил себя против
существующей системы образования,
которая очень чётко была определена
рескриптом Николая I, направленным
им в августе 1827 года министру
народного просвещения адмиралу А.С.Шишкову.
Николай писал о необходимости перестроить
систему образования так, чтобы "каждый,
не быв ниже своего состояния, также не
стремился через меру возвыситься над
тем, в коем, по обыкновенному течению
дел, ему суждено оставаться". Начинания
Ершова встречают противодействия со
стороны "чиновников гимназии".
В письмах Ершова начинают
встречаться жалобы на тяжёлую
для головы и сердца атмосферу,
в которой он живёт. Он уже
подумывает о возвращении в
Петербург, пытается использовать
для этой цели приезд в Тобольск
Жуковского. Вместе с тем он
не прекращает работы над совершенствованием
преподавания словесности в гимназии.
Совместно с молодыми учителями
и учениками старших классов
он организует в гимназии театр.
Кроме "Недоросля", водевилей
"Филаткина свадьба", "Искатель
обеда" ставятся пьесы, написанные самим
Ершовым или его новым приятелем-декабристом
Н.А.Чижовым.
В 1837 году Ершов начинает работать над
"Программой курса словесности" для
гимназий. В ней он намечает новые методы
преподавания, которые должны исключить
"стеснение свободы воображения детей".
Ершов предлагает удалить "все схоластические
подробности н разделения, бесплодно обременяющие
учеников". Он считает необходимым условием
правильного обучения приобретение для
гимназии сочинений Пушкина, Жуковского,
Гоголя, Карамзина, Марлинского, Лажечникова,
Загоскина, Веневитинова и других русских
писателей. Целью преподавания словесности
в гимназии он считает развитие в учениках
самостоятельности мысли, любви к родному
языку и к родной литературе...
Ершов с увлечением разрабатывал
свой курс словесности. Но официя
уже приготовила для него очередной удар.
В июне 1837 года директором гимназии
становится Е.М.Качурин, бывший инспектор
гимназии. Человек малообразованный -
в начале века он окончил тобольскую гимназию
и этим его образование ограничилось -
Качурин был верным слугой официи. В лице
князя Горчакова он нашёл единомышленника
и союзника. При малейшем нарушении учителями
многочисленных правил и регламентации
он немедленно обращался к генерал-губернатору
с просьбой дать соответствующие указания.
Сохранилась любопытная переписка, характеризующая
Качурина и обстановку, сложившуюся в
гимназии во время его директорства. Часть
молодых учителей стала носить не шаблонные
причёски. Качурин немедленно донёс об
этом Горчакову. Получив от князя ответ,
он пишет очередное предписание инспектору.
Вот этот документ во всей его первозданной
бюрократической красе: "Хотя было подтверждено
местным начальством многократно училищным
чиновникам иметь волосы по форме, но некоторые
из преподавателей гимназии (следуют фамилии)
по настоящее время упорно не выполняют
требования начальства, так, что это обратило
уже внимание и генерал-губернатора Западной
Сибири. Почему во исполнение воли его
сиятельства предлагаем Вашему высокородию
вновь подтвердить всем преподавателям
гимназии, ежели они не желают подвергнуть
себя строгой ответственности за неповиновение,
чтобы они волосы имели напереди не длиннее
одного вершка, а на задней части головы
наполовину короче, с объявлением при
том (следуют фамилии), что ежели они ещё
к 1 числу настоящего июня не приведут
свои волосы в требуемый порядок, то выдача
жалования их будет удержана, впредь до
исполнения ими этой обязанности без всяких
уклонений и об ослушании будет немедленно
доведено дирекцией до сведения его сиятельства".
В гимназии устанавливается невыносимая
атмосфера слежки, доносов, мелких,
унижающих человеческое достоинство
придирок. В письмах Ершова появляются
фразы об "осторожности переписки",
о том, что "бумаге всё
доверять нельзя". Ему категорически
запрещают вести занятия по
университетским запискам, о гимназическом
театре нечего и думать. "Отношения
мои к директору не то чтобы
неприязненны, но и вовсе не
дружны... и я знаю, что нам не
дослужить вместе". Но положение
у Ершова безвыходное - после
смерти матери, последовавшей в
апреле 1838, он женится на вдове
инженерного подполковника Серафиме
Лещёвой, "а приданое - красота, ангельский
характер и четверо милых детей". Уехать
из Тобольска, перевестись в другую гимназию
с такой семьёй практически уже невозможно.
Ершов попадает в полную зависимость от
Качурина. "У нас, братец, такая строгость,
что преподаватель не должен сметь своё
суждение иметь, иначе назовут немного
не бунтовщиком", - пишет он приятелю
в совершеннейшем отчаянии. И всё же в
нём теплится надежда, что он сможет ещё
осуществить свои планы. В этом его поддерживают
люди, с которыми он близко сошёлся в Тобольске.
В гимназии Ершов мог быть
дружен только с двумя-тремя
учителями, разделявшими его взгляды
на преподавание. Но за пределами
служебной среды у него образуется
широкий и интересный круг
знакомств. Он находит людей,
которые ценят его талант и
сочувственно относятся к его
гражданским порывам и начинаниям.
Это прежде всего кружок тобольских декабристов.
У гостеприимных Фонвизиных собираются
товарищи по изгнанию - П. Бобрищев-Пушкин,
И. Анненков, А. Муравьёв, Ф. Вольф, П. Свистунов,
А. Барятинский, В. Штейнгель. Нередко появляются
там И. Пущин, И. Якушкин, А. Ентальцев, Н.
Басаргин, приезжавшие в Тобольск нелегально
из Ялуторовска и других мест губернии.
У Фонвизиных большая библиотека,
они устраивают домашние музыкальные
вечера. Ершов часто бывает у
них, читает свои новые стихи,
поэмы, рассказы. А когда в марте
1846 года Тобольск приехал В. Кюхельбекер,
то Ершов подружился с ним и почти каждый
вечер бывал у больного декабриста. Штейнгель
стал своим человеком в доме Ершовых и
неизменным крестным отцом детей поэта.
М. Знаменский в одном из
своих писем Ярославцеву говорил
об этом круге знакомых Ершова:
"Ершов знакомится с людьми
европейски образованными, с людьми,
каких в Петербурге было мало:
их отношение к окружающему
было серьёзное, они, может,
и заблуждались прежде, но горький
опыт доставил им знакомство
с народом. Что они ценили
талант Ершова - это факт. Но они
уже относились к искусству
иначе, они отодвигали его с
первого плана, заменяя его
стремлением помочь народу, чем
могли: распространением образования,
улучшением быта, борьбой с сильными
мира за меньших. В этих кружках говорились
и обсуждались вещи, не снившиеся в то
время столичной литературе".
Дружен
был в это время Ершов и
с Менделеевыми. У И.П.Менделеева
- бывшего директора Тобольской гимназии
он учился сам, а сейчас у Ершова учатся
дети Менделеевых (в том числе Дмитрий
Менделеев). В доме Менделеевых собирается
цвет тобольского культурного общества.
Хозяйка дома Мария Дмитриевна любит читать,
следит за новинками, умеет поддерживать
живую беседу. В этом доме больше говорят
о практических вещах, о возможности создания
в Сибири заводов и фабрик, о работе Аремзянского
стеклоделательного завода, управляет
которым Мария Дмитриевна. Дети Менделеевых
симпатизируют молодому учителю гимназии,
среди них и маленький Митя - последыш,
как зовёт его Мария Дмитриевна, - он ещё
не дорос до гимназии, но уже проявляет
редкие способности и пользуется всеобщей
любовью.
В
середине 1840-х годов Ершов часто
бывал в доме Г.П.Казанского, младшего
учителя гимназии, недавно приехавшего
в Тобольск из Петербурга. В этом доме
всегда много молодёжи, всегда весело.
У Казанских и познакомился Ершов с "дочерью
бедной вдовы" О.В.Кузьминой, ставшей
его второй женой.
Муза
Ершова в эти годы тоже активна. Он
печатает в журналах, альманахах и
сборниках стихи, пишет несколько
одноактных пьес, отсылает в Петербург
либретто оперы "Жених-мертвец"...
Только вот с "Иваном-царевичем"
дело не движется. На одном из торжественных
актов в гимназии Ершов выступает
с речью о поэтическом творчестве,
затем пишет большую статью "О переменах,
происходивших в нашем языке от половины
IX века до настоящего времени", всё время
поддерживает переписку с петербургскими
друзьями.
От декабристов, друзей А.С.Пушкина,
Ершов получает два неопубликованных
стихотворения великого поэта и посылает
их в "Современник" П.А.Плетнёву, который
и печатает их, указав, что они получены
от Ершова. Ершов живёт трудной, но деятельной
жизнью. Бывают у него минуты упадка, периоды
разочарований и колебаний, порой он впадает
даже в отчаяние от гнёта Качурина, от
безденежья, но главное не в этом. Главное
в том, что Ершов полон сознания своего
гражданского долга: "...вступив в службу
и произнеся священные слова присяги,
мне кажется грешно и бесчестно делать,
как многие,- между прочим". Так он пишет
в Петербург друзьям.
Ершов, верный юношеской клятве,
начинает писать "Мысли о гимназическом
курсе". Этот труд, кажется ему,
поможет разбить цепи, сковывающие
народное образование в России.
"Мысли о гимназическом курсе"
не дошли до нас полностью.
Но уже то, что известно в выдержках,
говорит нам, что эта работа Ершова намного
опережала систему и методы обучения того
времени и явилась плодом вдумчивой работы.
"Науки должны иметь целью
пользу человеку" - этой цитатой
из Бекона начинает свой очерк
Ершов. "Опираясь на эту великую
истину, - пишет он далее, - можно
сказать так же решительно, что
образование должно иметь целью
пользу. И действительно, все убеждены
в непреложной справедливости
этой мысли. Несмотря на то,
всё-таки эта мысль не имеет
полного приложения".
Далее Ершов даёт определение
образованию: "Образование - есть
развитие духовных и физических
сил юноши по трём отношениям
- как человека, как гражданина
и как христианина. Прямое значение
его - приготовить юношу к общественному
служению (принимая это слово
в обширном смысле) и дать ему
все возможные средства к довольству
и счастью земной жизни".
Уже это введение необычно. Если
откинуть религиозный мотив, без
которого Ершов по вполне понятным
причинам не мог обойтись, Ершов
говорит о гармоническом развитии
человека с помощью образования
и о воспитании в нём гражданина
в широком смысле этого слова.
Это положение в корне противоречило
установленной в то время системе
образования, которая стремилась
подготовить юношей не к общественному
служению, а к службе, к исполнению
функции чиновника.
Далее Ершов переходит к критике
существующей системы обучения.
Он не может согласиться с
тем, что латинский язык поставлен
краеугольным камнем образования.
"Виною этому только схоластика
и подражательность", - пишет он.
В то же время такие необходимые
предметы, как русский язык, философия,
история, география, изучаются в гимназии
крайне недостаточно. Русский язык и словесность
ограничиваются только заучиванием правил,
философия превращена в какую-то умственную
технологию, русская история преподаётся
гораздо сокращённее, чем история греков
и римлян. В своей критике Ершов не обходит
и преподавание богословия.
Образование не может достигнуть
своей цели - развить духовные
и физические силы юношей, имея
такие серьёзные пробелы, говорит
Ершов. Далее он дает положительную
программу обучения в гимназии,
приводит список предметов, которые,
по его мнению, должны быть
включены в гимназический курс.
Среди них на первом месте
стоят естественные науки, затем
технология и хозяйство, основы
медицины, основы музыки и пения,
гимнастика, плавание. Введение каждого
предмета в курс он обосновывает,
указывает, в каких пределах
должен преподаваться тот или
иной предмет, разделяет предметы
по классам по временам года.
Годичный курс он предлагает
заканчивать в апреле, в мае
проводить экзамены, а летние
месяцы использовать для гимнастики
и плавания, собирания гербария,
прогулок по изучению края. Учащиеся,
по мысли Ершова, будут заняты
морально и физически круглый
год. В свободные дни устраивается
в гимназии театр силами учеников
и преподавателей. Взамен бесполезного
метода записывания учениками
лекций, Ершов предлагает введение
постоянных учебников.
Нельзя не вспомнить здесь
обобщённую характеристику дела
образования во время царствования
Николая I, которую дал А.И.Герцен
в статье "1860", напечатанной в "Колоколе"
за 1 января 1860. Герцен писал: "Одно из
ужаснейших посягательств прошлого царствования
состояло в его настойчивом стремлении
сломить отроческую душу. Правительство
подстерегало ребёнка при первом шаге
в жизнь и развращало кадета-дитя, гимназиста-отрока,
студента-юношу. Беспощадно, систематически
вытравляло оно в них человеческие зародыши,
отучало их, как от порока, от всех людских
чувств, кроме покорности..."
Разве могли при такой системе
образования найти сочувственный
отклик у власть имущих "Мысли
о гимназическом курсе" П. Ершова? Конечно,
нет! Они так и остались мыслями учителя
тобольской гимназии, причём мыслями крамольными,
которые официя не могла ему простить.
Они намного опережали тогдашние методы
преподавания и программы обучения. Лишь
в 1864 году, с введением реальных училищ,
в русской педагогической практике было
частично осуществлено то, о чем мечтал
в сороковые годы Петр Ершов. К середине
сороковых годов Ершов заканчивает и второй
свой труд - "Курс словесности" - три
объёмистые тетради, плод своего опыта,
любви к родной литературе и раздумий
о судьбах учеников. В декабре 1844 он
отсылает эту работу в Министерство народного
просвещения.
"Курс словесности" странствует
по канцеляриям министерства
около трёх лет. Сначала он
попадает в руки академику
Лобанову. "Это, что называется,
академик-парик и плохой поэт.
Старая литература для него святыня, новая
- ересь и сплошь мерзость "Каждая новая
идея, - говорит он, - заблуждение; французы
подлецы; немецкая философия глупость,
а всё вместе - либерализм", против которого
он, Лобанов, написал уже речь". От Лобанова
труд Ершова попадает к академику Давыдову,
человеку не менее реакционному, завистливому
и мелочному. Белинский характеризовал
его как "пошляка, педанта и школяра".
Результатом трехлётнего "изучения"
"Курса словесности" явился краткий
невразумительный ответ, уродливое произведение
бюрократического ума: "Курс словесности"
не может быть введён в гимназии потому,
что он не вполне отвечает понятиям воспитанников".
