Франкфрутская школа

«Франкфрутская школа»

Франкфуртская школа берет свое начало в 20-х гг. с Института социальных исследований. Директорами института были австро-марксист Карл Грюнберг, Фридрих Поллок и затем Макс Хоркхаймер (с 1931 г.). Именно с последним работа института приобрела особо важное направление в социальной критике. В журнале “Архив истории социализма и рабочего движения” появлялись не только работы Карла Корша, Дьёрдя Лукача, но и Д. Рязанова, директора Института марксизма-ленинизма в Москве. В 1932 г. Хоркхаймер основал журнал “Социальные исследования”, в котором развивается тематика “Архива”. Хоркхаймер особое внимание уделял проблемам всеобщего и диалектики, социально-экономическим, культурно-психологическим связям, устанавливал преемственность гегельянства, марксизма и фрейдизма.

Существует, писал Хоркхаймер, угол зрения, имеющий в качестве предмета все общество, всю социальную структуру. Теоретик-критик ищет путь рационального развития общества, где нет эксплуатации. Фашизм, нацизм, сталинизм, “холодная война”, индустриальное общество, психоанализ и проблема человека – типичные темы франкфуртской школы.

Среди ее представителей – Фридрих  Поллок (“Марксистская теория денег”, 1928; “Современная ситуация капитализма и перспективы переустройства плановой экономики”, 1932); Генрих Гроссман (“Закон накопления и крах капиталистической системы”, 1929); Карл Август Витфогель (“Хозяйство и общество Китая”, 1931; “Восточный деспотизм”, 1957). Позже к ним присоединятся Теодор Адорно, Герберт Маркузе, Эрих Фромм, литературный критик Вальтер Беньямин и социолог литературы Лео Левенталь (“Об общественном положении литературы”, 1932), политолог Франц Нейман.

В период фашизма группа франкфуртских философов эмигрировала в Женеву, Париж, затем Нью-Йорк. Последней коллективной работой стали “Очерки о власти и семье”, где обсуждаются проблемы двойственной природы власти, семьи как средства воспроизводства общества, критики технологической рациональности, необходимости нейтрализации дефектов позитивизма и т.п. После Второй мировой войны Маркузе, Фромм, Левенталь и Витфогель остались в США. Адорно, Хоркхаймер и Поллок вернулись во Франкфурт. В 1950 г. во вновь открытый Институт социальных исследований вернулись Альфред Шмидт, Оскар Негт и Юрген Хабермас, автор работ “Логика социальных наук” (1967) и “Познание и интерес” (1968).

МАКС ХОРКХАЙМЕР: ЗАТМЕНИЕ РАЗУМА

 “Прибыль”  и “планирование” порождают  репрессии

“Фашизм, – утверждал  в 1939 г. Хоркхаймер, – есть истина современного общества”. И тут же добавлял: “Кто не желает говорить о капитализме, должен помалкивать и о фашизме”. Законы капитализма предполагают фашизм. “Чисто экономический закон” – закон рынка и прибыли – чистый закон власти. “Фашистская идеология на манер старой идеологии гармонии маскирует истинную суть: власть меньшинства, владеющего средствами производства. Стремление к прибыли выливается в то, чем всегда было, – в стремление к социальной власти”.

Хоркхаймер (1895-1973) отслеживает этапы развития капитализма от классического либеризма (основанного на рыночной конкуренции) до монополистического капитализма, разрушающего рыночную экономику и насаждающего тоталитаризм. Эту тенденцию сопровождает ужасающая экспансия бюрократического аппарата во всех сферах жизни. Так, путь прогресса, начавшийся с 1789 г., уже таил в себе тенденцию фашизма. “Равный и эквивалентный обмен закончился абсурдом, и этот абсурд есть тоталитарный порядок”. Коммунизм, т. е. государственный капитализм, – заурядная версия авторитарного государства.

Массовые пролетарские организации, приняв бюрократические структуры, никогда не выходили (и не могли  выйти) за пределы государственного капитализма. Плановый принцип заменил  принцип прибыли, но люди оставались объектами централизованного и бюрократического администрирования. Прибыль, с одной стороны, и плановый контроль, с другой стороны, породили двойное подавление. Такова коварная логика структуры индустриального общества.

В книге “Затмение разума. Критика инструментального разума” (1947) Хоркхаймер анализирует понятие рациональности, лежащее в основе современного индустриального общества, на предмет содержания в ней существенных дефектов. Этот анализ будет продолжен в "Диалектике Просвещения", где исследование исторической логики западной цивилизации подводит читателя к выводу о том, что сон эмансипированного человечества может обернуться новой эпохой варварства.

Инструментальный  разум

Рациональность, лежащая  в основе индустриальной цивилизации, нездорова в корне. “Если мы хотим  говорить о болезни разума, –  пишет Хоркхаймер, – то не в смысле болезни, поразившей разум на определенном историческом этапе, а как о чем-то неотделимом от природы цивилизованного разума, так, как мы его до сих пор знаем. Болезнь разума породила жажда человека господствовать над природой”. Эта воля покорителя потребовала знаний “законов”, установления бюрократической анонимной организации, и во имя триумфа над природой потребовалось и человека сделать инструментом.

Разумеется, в прошлом  мало кто представлял себе, что  технологический прогресс предоставит  в наше распоряжение любые блага  из снов утопистов. Все же надежды  человечества как никогда далеки от воплощения. Возможно, страх и  разочарование наступают потому, что техника, расширяя горизонты  мысли и действия, отнимает у человека автономию, силу воображения и независимость  собственного суждения.

Прогресс технических  возможностей сопровождает процесс  дегуманизации, так прогресс угрожает разрушить цель – идею человека.

Человечности, эмансипации, творческой активности, критической  способности грозит “система” индустриального  общества, заменившая цели средствами. Разум стал инструментом достижения целей, о которых ничего не известно. “С рождения человек только и слышит: успеха можно добиться исключительно путем самоограничений. Спастись, стало бык”, можно только древним способом биологического выживания – мимикрией”.

Философия индустриального  общества, следовательно, не сеть философия  объективного разума (согласно которой  разум – имманентный принцип  реальности). Это философия субъективного  разума, в которой разум есть исключительно  “способность рассчитывать вероятность  и координировать выбранные средства с данной целью”. Для него нет  разумной в себе и для себя цели. Другими словами, “мышление теперь может служить какой угодно цели – порочной или благой. Оно –  инструмент всех социальных действий, устанавливать нормы социальной или частной жизни ему не дано, ибо нормы установлены другими. Разум уже не ищет объективных  и универсальных истин, чтобы  сориентироваться на них, он имеет дело с инструментами для уже данных целей... все решает "система", иначе  говоря” – власть. В формалистическом аспекте субъективного разума, как  показано позитивизмом, важен момент зависимости его от объективного содержания. Инструментальный аспект и гетерономное содержание подчеркнуты прагматизмом. Разум совершенно порабощен социальным процессом. Единственным критерием стала инструментальная ценность, функция которой – господство над людьми и природой”.

Так “система” и “администрирование”  сделали человека элементом блок-схемы (в чем и состоит его судьба), превратили идеи в “вещи” (с момента, когда “истина более не есть самодостаточная цель”), свели природу к чистой материи, нами по праву используемой, тем более что и цель такова: подчинить ее”.

Философия как  обличение инструментального разума

Оказавшись перед этой наводящей страх пустотой, мы судорожно  ищем спасения в астрологии, йоге, буддизме, пытаемся приспособить к новым условиям классическую или средневековую  философии. Однако, комментирует Хоркхаймер, переход от объективного разума к субъективному неслучаен: объективистские философии рухнули, ибо не выдержало основание. Нельзя спасти не только философию, ставшую сегодня “философией обслуживания”, но и искусство, которое не в состоянии отразить реальность. “Когда-то искусство, литература, философия делали усилия, чтобы выразить смысл вещей и жизни, озвучить их молчание, дать природе орган, благодаря которому стали бы понятны ее страдания; это позволяло назвать реальность ее собственным именем. Сегодня у природы отнята способность говорить. Когда-то люди верили, что каждая фраза, слово, вопль или жест полны внутреннего смысла, сегодня они скорее объясняются стечением обстоятельств”. Наука не просто победно торжествует на руинах философии, храня молчание по поводу жизненно важных проблем. Она изготовилась служить дьявольским силам, и сегодня “сциентизм не обуздывается воинственной религией”. Панацеи остаются панацеями.

Выводы неутешительны: “I. Природа представляется простым  инструментом в руках человека, объектом эксплуатации, которая при отсутствии цели не знает ограничений. 2. Мышление, не обслуживающее определенные групповые  интересы, считается поверхностно бесполезным. 3. Такая умственная деградация вполне устраивает власти предержащие, с помощью  прирученных "мыслителей" удобно контролировать капитал и рынок  труда. 4. Массовая культура навязывает образ жизни, принятый теми, кто, ненавидя, на словах тем не менее восхваляет его. 5. Продуктивная способность рабочих подчинена техническим требованиям, а городские власти определяют стандарты по собственному усмотрению. 6. Обожествление промышленной деятельности не знает пределов. Несуетность воспринимается как порок, если время бездеятельности превышает то, которое необходимо на восстановление сил. 7. Значение "продуктивности" соизмеряется термином "пользы", соотносимой с властными структурами, а не со всеобщей необходимостью”.

В такой ситуации самая  дельная услуга, которую разум  мог бы предложить человечеству, –  это разоблачение того, что называется разумом. По-настоящему нашу эпоху представляют те, кто прошел круги ада, страданий  и деградировал в неравной борьбе с палачами. Такие люди меньше всего  похожи на персонажей, раздутых по законам  поп-культуры. Безвестные мученики концентрационных лагерей стали символом человечности, рвущейся на Божий свет. “Задача  философии – перевести все  это на язык слов, чтобы люди смогли услышать голоса, превращенные тиранией в молчание”.

Ностальгия по “совершенно Иному”

С возрастом Хоркхаймер стал отходить от марксистских и революционных идеалов своей молодости. “Всякое конечное существо и человечество в целом конечны; тот, кто возомнил себя последней, высшей и единственной ценностью,, становится идолом, жаждущим кровавых жертв”, – писал Хоркхаймер в 1961 г. (опубликовано в интервью под названием “Ностальгия по совершенно Иному”).

Опасность национал-социализма, признавался Хоркхаймер, заставляла искать противовес в марксизме. Казалось, только революция способна победить это зло. “Марксизм в мою бытность революционером был ответом на тиранию правого тоталитаризма, хотя уже тогда были сомнения в том, что солидарности пролетариата достаточно для построения справедливого общества... Иллюзии лопнули как мыльные пузыри: социальное положение пролетариата улучшилось и без революции, а общий интерес больше не основание для социальных перемен. Оказалось, что, помимо классовой солидарности, существует солидарность людей вообще, вытекающая из того факта, что все они ограничены, страдают и умирают”. И если все так, то разве не изначально человеческим выглядит “общий интерес создать мир, в котором человеческая жизнь была бы прекраснее, продолжительнее, менее горькой и, хотелось бы добавить, да трудно в это поверить, – мир, способствующий развитию духа”.

Как можно быть безразличным к несправедливости и страданию? Но мы, люди, конечные существа, и если не. можем не смириться, то уж наверняка не имеем права относиться к историческому – политике, теории или государству, – как чему-то абсолютному. Наша конечность не доказывает существования Бога. И все-таки есть нужда в теологии, понятой не как наука о Божественном или о Боге, а как “признание, что мир есть феномен. Нет абсолютной истины, а есть лишь последняя реальность, теология (я хотел бы быть понятым правильно), есть надежда на то, что, несмотря на характерную для мира несправедливость, несправедливость не сможет утвердиться в качестве последнего слова”.

Теология, следовательно, по мнению Хоркхаймера, стала выражением ностальгической веры в то, что “убийца не сможет долго торжествовать над невинной жертвой”. “Ностальгию по совершенно истребленной справедливости” нельзя реализовать в истории. Даже лучшее общество, покончившее с социальным хаосом, не в состоянии компенсировать несправедливость прошлого и восстановить природные богатства”. Все же это не значит, что нужно смириться с удушающей атмосферой автоматизированного общества. Даже если изменения вскоре окажутся необратимыми, сегодня еще не поздно многое сделать. Как минимум философу доступна критика существующего порядка, чтобы удержать людей от способа мыслить и действовать на потребу бездушной социальной организации.

ГЕРБЕРТ МАРКУЗЕ  И “ВЕЛИКИЙ ОТКАЗ”

Возможна ли “нерепрессивная цивилизация”?

Книга “Эрос и цивилизация” (1955) развивает одну из главных тем фрейдизма – тему подавления цивилизацией человеческих инстинктов. “Счастье, – говорил Фрейд, – не есть культурная ценность”. Маркузе (1898-1979) также полагал, что дисциплина моногамной репродукции, методичное подавление либидо, направление его в русло социально полезной деятельности вместе образуют культуру. История человека есть история его подавления, считал Фрейд. Культура, или цивилизация, налагает на индивида ограничения. Стоит предоставить ему возможность следовать к своим естественным целям, как тут же обнаружится несовместимость с любой устойчивой формой ассоциации. “Цивилизация начинается с отказа от изначальной цели – полного удовлетворения потребностей”. Направление этого поворота Маркузе обозначает так:

– от немедленного удовлетворения к отложенному удовлетворению;

– от удовольствия к подавлению удовольствия;

– от радости (игры) к труду (работе);

– от восприимчивости к  продуктивности;

– от отсутствия подавления к гарантированной безопасности.

Фрейд, отмечает Маркузе, описал это изменение как трансформацию  принципа удовольствия в принцип  реальности, что сделало инстинкты  превратностями психического аппарата цивилизации. Так человек стал “организованным  Я”. Репрессивная модификация инстинктов привела, по Фрейду, к вечной борьбе за существование, продолжающейся поныне. “Убеждение, что антагонизм между  принципом удовольствия и принципом  реальности неустраним, что нерепрессивное общество невозможно, – краеугольный камень фрейдизма”.

Против тенденции абсолютизации  указанного антагонизма и выступил с критикой Маркузе. Контраст не имеет  метафизической природы, он – продукт  специфической социально-исторической организации. Фрейд показал, что  ограничения свободы неизбежны  как цена за построенную цивилизацию. Однако отсюда не следует, что платить  надо вечно. Вскрывая всю глубину  несвободы, Фрейд защищает подавленные  устремления человечества, вводя  теорию бессознательного. Бессознательное  есть память о порыве к полному  удовлетворению, где нет нужды  и подавления. В бессознательном продолжает жить желание возрожденного рая вместе с завоеваниями цивилизации.

В психоаналитической теории память занимает, центральное место и терапевтическая функция памяти проистекает из истинностной ее ценности. Поэтому важно суметь погрузиться в память, обнаружить бессознательное в его продуктах, проанализировать сны, посмотрев на них “открытыми глазами”. Открыв, таким образом, “строгие истины”,

Освобожденный эрос

Маркузе пытается показать, что освобождение от прошлого не заканчивается  примирением с настоящим. Необходимы “поиски утраченного времени”. С другой стороны, “весь технический  прогресс, завоевание природы, рационализация человека и общества не упраздняют и не могут отменить отчужденного, механического и неприятного  труда”. Тем не менее прогрессивное отчуждение увеличивает потенциал свободы: чем больше индивид отстранен от необходимого труда, тем меньше втянут в царство необходимости. Это означает, что технологический прогресс создал предпосылки для освобождения общества от обязательного труда, создав пространство свободного времени и изменив их соотношение.

“Царство свободы, расширяясь, становится царством свободной игры индивидуальных способностей. Освобожденные, они порождают новые формы  реализации, заново открывают мир, придавая, в свою очередь, новые формы царству  необходимости, борьбе за существование”. Так на смену царству свободы  приходит нерепрессивное общество, примиряющее природу с цивилизацией. Освобожденный эрос торжествует. Теперь эрос – радость практики, не растрачивающей себя в коммерции, в игре и фантазии он вновь находит творческую потенцию. В эстетическом измерении он обретает бескорыстное наслаждение, отвергнутое принципом прибыли и эксплуатации. Торжество эроса означает победу логики удовлетворения над логикой подавления.

Стало быть, в технологическом  прогрессе есть объективные условия  радикальной трансформации общества. Однако прогресс следует контролировать и направлять. Власть, сознавая возможный  крах системы, пытается задушить освободительную потенцию, продлить обязательный режим, переставший быть необходимым. Так утопия, технически возможная, остается пока недостижимой.

Важность философии в  том, что, не рассуждая о царстве  свободы в деталях, она указывает  на препятствия, создаваемые властью  и ревизионистами фрейдизма. Последние, вместо того чтобы анализировать  социальные условия в психологическом  ключе, толкуют психологические  факты в социологических терминах. Науке (психоанализу), продолжает Маркузе, не удалось до конца задушить эрос, и в системе остались зазоры, воспользовавшись которыми можно проложить дорогу к нерепрессивной цивилизации, где вместо борьбы за существование возникнет сотрудничество в духе свободного развития индивидуальных потребностей. Необходима новая рациональность удовлетворения, в рамках которой разум совпадает со счастьем. Тем не менее “даже окончательная победа свободы не может утешить тех, кто умирает в страданиях. Воспоминания о преступлениях человечества и его жертвах не могут не омрачить перспективу нерепрессивной цивилизации”.

 Одномерный  человек

Самое известное сочинение  Маркузе – “Одномерный человек” (1964). Шестью годами раньше появилась его книга "Советский марксизм", описывающая бюрократическое разложение партии и государственности. Маркузе указывает на магический характер идеологии, которую он характеризует не столько как ложное сознание, сколько как сознание фальшивой объективности. Убогой схоластикой и жестокой “теологией” называет он диамат. Тоталитарное советское государство оказалось в руках бюрократической технократии, сконцентрировавшей никем и ничем не контролируемую власть над населением.

В “Одномерном человеке” мы находим образ человека, живущего в обществе с одним измерением, руководимом такой же убогой плоской философией. Общество, в котором критика парализована тотальным контролем, это общество без оппозиции. Философия поражена язвой технологической рациональности и логики силы-власти при поддержке худшей разновидности позитивизма.

В технологическом обществе аппарат стремится к всевластию, определяя не только занятость и  социальное поведение, но и индивидуальные потребности. Технологический универсум  стремится стать политическим универсумом. Это последняя стадия реализации исторического проекта – превращение  природы в простой объект подавления.

Свобода мысли и слова, сознания и инициативы, однажды пройдя институализацию, разделяют судьбу всего общества. В самом деле, индустриальное общество, сражающееся за “всеобщее процветание”, есть общество, организация которого требует все более эффективной власти над природой и человеком (ее частью), все более действенного использования ресурсов. Высокая продуктивность делает все более напряженным труд, ограничивая потребности. Так подавляющий контроль распространяется на все сферы жизни общества, включая приватные отношения, абсорбируя все альтернативы. В тоталитарно-технологическом универсуме “душа и тело постоянно мобилизованы на его защиту”. Это общество способно сдерживать любое качественное изменение в нужных временных рамках, а его рафинированные техники контроля дают человеку иллюзию свободы. “Некоторая комфортная, прилизанная, рассудочная, демократичная несвобода доминирует в разросшейся индустриальной цивилизации”.

Так общество, аннулируя  критическую мысль, уничтожает саму возможность изменения. Развитие капитализма  изменило структуру и функции  классов, рабочий класс, интегрированный  системой, потерял роль трансформирующего  исторического фактора. Теперь борьба за обновление не может идти путем, указанным Марксом. “Тоталитарные  тенденции одномерного общества делают неэффективными традиционные формы  протеста... Все же на периферии общества есть социальный слой отверженных, чужаков, эксплуатируемых, преследуемых национальных меньшинств, безработных и неработоспособных, жаждущих положить конец невыносимым условиям... Их оппозиция подрывает систему извне, эта сила нарушает правила игры, показывая тем самым, что игра нечистая. Когда, объединяясь, они требуют элементарных прав, то, встреченные вооруженной силой, готовы к пыткам, лишению свободы и даже смерти... Сам факт, что они отказываются участвовать в игре, уже означает начало конца этого периода”.

Это не значит, что события  будут развиваться таким образом. Это лишь знак нового настоящего внутри и за пределами индустриального  общества. У критической теории нет  понятий, заполняющих лакуну между  настоящим и будущим, обещаниями и успехами. Оставаясь негативной, эта теория “хочет сохранить верность тем, кто безо всякой надежды дал  и продолжает давать жизнь Великому Отказу”.

ЭРИХ ФРОММ  И “ГРАД БЫТИЯ”

Порок ли неподчинение?

Человек рождается тогда, когда он разрывает первобытные  связи с природой, характеризующие  животное существование. Такова точка  зрения Эриха Фромма (1900-1980). Порвав цепи, человек остается одиноким. Дискомфорт изоляции заставляет его выбрать один из следующих путей: 1) подчиниться власти (человека, государства, института, божества); 2) попытаться подчинить других, – т.е. мазохизм или садизм. Но и первый (мазохизм), и второй (садизм) пути, пишет Фромм в "Психоанализе современного общества" (1955), патологичны как формы человеческого поведения. Крах таких моделей поведения ведет к признанию, что единственно здоровая форма отношений есть любовь. Лишь она дает возможность сохранить полноту свободы.

Отделение человека от природы (как в физическом, так и в  социальном плане) – вещь непростая. Его преследуют искушения “кровосмесительного  сращения” с кланом, социальной группой, властью, связь с которыми страхует человека от риска и ответственности. Проблема в том, пишет Фромм в книге “Бегство от свободы” (1941), что ставший свободным человек ответствен за свои поступки, мысли, выбор. Когда он не выдерживает груза этой ноши, то ищет убежища в стадном конформизме, слепо принимает и выполняет установленные нормы, защищает клан от “врагов”, т.е. от всех чужаков, “несвоих”.

В поисках собственной  идентичности человек, выбирая суррогаты, жертвует своим душевным здоровьем. Здоровье характеризуется способностью любить и творить, освобождением  от кровосмесительных клановых связей, самодостаточностью, пониманием, что  человек обладает собственными потенциями в их объективности и разумности.

Что смиренное подчинение есть добродетель, а неподчинение –  порок, веками внушали жрецы, феодалы, промышленные магнаты и родители, читаем мы в работе Фромма “Неподчинение как психологическая и моральная проблема” (1963). “Адам и Ева были внутри природы, как зародыш в утробе матери. Однако неподчинение разорвало эту природную связь, и они стали индивидами. Первородный грех дал начало истории. Человек был изгнан из земного рая, чтобы он научился все делать сам и стал настоящим человеком”.

Как следует из пророчеств, дальнейшая эволюция человека была бы невозможна без серии актов неповиновения. Не только пример Прометея, похитившего  огонь у богов, доказывает это. Духовное развитие стало необратимым, когда  предки нашли смелость сказать “нет”  властям от имени собственной  совести и веры. Разве смог бы интеллект достичь таких вершин, если бы не свойство человека возражать  авторитетам и выступать против предрассудков? Личность становится свободной, в частности, и посредством непослушания. Способность быть несогласным –  одно из условий свободы. С другой стороны, свобода проявляется как  протест. “Если у меня есть страх  перед свободой, то трудно найти  мужество не подчиниться. В самом  деле, свобода и способность протестовать неотделимы друг от друга”, ибо без них рост личности невозможен. Не менее очевидно, что если “человечество покончит с собой, то это произойдет благодаря тем, кто нажмет на фатальные кнопки, тем, кто подчинится архаичным чувствам страха, ненависти, жажды обладания, тем, кто выступает от имени так называемого государственного интереса и национального престижа... Советские лидеры щедры на разговоры о революции и свободном мире. Но именно откровенное применение силы и изощренные убеждения вызвали неповиновение... способность сомневаться, критиковать и не подчиняться есть то, что располагается между будущим человечества и концом цивилизации”.

Быть или иметь?

Анализу причин кризиса современного общества посвящена одна из самых  известных книг Фромма "Иметь или быть?" (1976). Из двух способов существования – иметь и быть – в первом берется за аксиому правило: “Я есть то, что имею и потребляю”. Индивидуалистам и консумистам Фромм напоминает призыв Будды не стремиться к собственности. Ничто не утешит человека, обретшего весь мир и потерявшего себя, говорил Иисус. Маркс, говоря о том, что “роскошь есть точно такой же порок, как и бедность”, советовал быть в середине бытия, что значило не иметь слишком много (Фромм ссылается на “подлинного”, не тронутого искажениями Маркса). Модальности бытия человека суть “независимость, свобода и присутствие критического разума”. Фундаментальная характеристика бытия – быть активным, но не в смысле внешней суеты, а в смысле внутренней продуктивности. Это означает обновляться, расти, любить, выйти из изоляции собственного Я.

“Центром культуры позднего средневековья был град Божий. Современное  общество стало развиваться под  знаком земного града. Такая точка  зрения привела наш век к судьбе Вавилонской башни, которая шатается на наших глазах, грозя обвалиться. Если град Божий и град земной образуют тезис и антитезис, новый синтез представляется единственной альтернативой  хаосу. Синтез духовного ядра позднесредневекового мира и рациональной пост-ренессансной культуры образует град Бытия”.

Город Бытия будет городом  нового человека, структура которого характеризуется следующими чертами. “Готовность отказаться от всех форм присвоения, чтобы "быть" до конца. Надежность, чувство подлинности  и доверие основаны на приятии  всего – потребностей, интересов, любви, солидарности с окружающим миром, вместо суетного желания иметь, контролировать мир, быть рабом собственных интересов... Любовь и уважение к жизни во всех ее проявлениях, осознание, что не вещи, власть и все, что от смерти, а  жизнь и все к ней принадлежащее  обладают сакральным характером... Развитие собственной способности любить и критически мыслить, собственную  фантазию, которая не есть бегство  от невыносимых обстоятельств, а  скорее предвосхищение конкретных возможностей преодоления обстоятельств... Осознание  того, что зло деструктивно и проистекает  из поражения, невозможности дальнейшего  роста”. Как совместить социальную природу с призванием человека любить? Этой проблеме посвящена книга “Искусство любви” (1956).