Франкфуртская социалистическая школа

Содержание 

1. Введение

2. Условия возникновения  социально-философских взглядов  Франкфуртской школы

3. Основы “критической теории” общества

4. Франкфуртская  школа и социальная практика

Введение 

Франкфуртская школа возникла на базе Института  социальных исследований при Университете Франкфурта-на-Майне. Хотя отсчёт её существования принято вести с 1930, когда институт возглавил Макс Хоркхаймер, но марксистские исследования велись в Институте с момента его основания в 1923. Первый его директор, историк и правовед австромарксистского толка Карл Грюнберг, привлёк к работе в Институте целый ряд талантливых молодых интеллектуалов с коммунистическими и социал-демократическими убеждениями, основал первый крупный журнал по истории рабочего движения в Европе и наладил тесные связи с Институтом Маркса—Энгельса в Москве. Уже до 1930 во франкфуртском институте были заложены основы будущих направлений работы, а его журнал включал новейшие статьи Карла Корша, Дьёрдя Лукача, Хенрика Гроссмана и Давида Рязанова. Макс Хоркхаймер, ставший директором Института в 1930, объявил его целью разработку «социальной философии», дополненной эмпирическими исследованиями. В 1932 предыдущее издание Института, «Архивы истории социализма и рабочего движения», было заменено на «Журнал социальных исследований».

Условия возникновения социально-философских  взглядов Франкфуртской  школы

Любое явление  имеет свою собственную логику. И  если мы имеем дело с идейным течением, которое оказало сильное влияние  на умонастроения и действия многих своих современников, очевидно, что  его появление и развитие не случайны. Так и было с Франкфуртской  школой. Ее возникновение и ее взгляды  стали попыткой найти ответы на животрепещущие проблемы эпохи, то есть сделать то, что не удавалось другим идейным  и политическим направлениям.

ФШ - это явление  ХХ века, реакция на его противоречия, его трагедии и его возможности. Наивысший расцвет течения, формулировка его основных взглядов приходится на 30-е-60-е годы, то есть время торжества  так называемого “фордистско-тейлористского” этапа индустриального капитализма. Индустриально-конвейерная система производства потребовала формальной рационализации, строгой научности и предсказуемости в жизни социума. Она предполагала особый тип разделения труда и всех общественных функций вообще, доходящий до детальной специализации в выполнении задач в рамках больших экономических и социальных комллексов. Таким образом, было запрограммировано детальное разграничение между руководителями и исполнителями конкретных операций, причем последние все больше отрывались от процессов принятия решений, все меньше и меньше постигали общий смысл и цель своих собственных действий, превращаясь в автоматы, которые не рассуждая исполняют приказы начальника. Люди становились придатками гигантской социально-экономической мегамашины, ее колесиками и винтиками. Ее общая направленность на максимальное извлечение прибыли и максимальный рост господства над всем и вся, над внутренней природой человека и над окружающей его средой приобретала разрушительный характер. Жизнь человека, несмотря на внешнюю рациональность и логичность, была пронизана иррационализмом и абсурдом. Никогда это не чувствовалось так, как в ХХ столетии, веке мировых войн, концлагерей и атомной смерти. Как писал Эрих Фромм, “мы не замечаем, что стали эертвами власти нового рода. Мы превратились в роботов, но живем под влиянием иллюзии, будто мы самостоятельные индивиды... Индивид живет в мире, с которым потерял все подлинные связи, в котором все и вся инструментализированы; и сам он стал частью машины, созданной его собственными руками. Он знает, каких мыслей, каких чувств, каких желаний ждут от него окружающие, и мыслит, чувствует и желает в соответствии с этими ожиданиями, утрачивая при этом свое “я”...”.

Модели идеальной  фабрики, работающей как единый механизм, соответствовало представление  о социальном организме, который  действует по централизованному, строго научному плану и управляется  наиболее компетентными профессионалами - технократами, бюрократами, политиками. За людьми сохранялись в лучшем случае права периодически отбирать наиболее способных начальников и правителей, но не возможности самоуправления. При тоталитарных режимах им не было позволено даже этого, поскольку считалось, что правящие партии и вожди воплощают в себе подлинное научное знание, истину. Но, как отмечал Маркузе, “современная эпоха склонна к тоталитарности даже там, где она не произвела на свет тоталитарных государств”. Резко возросла контролирующая роль государства во всех сферах жизни. Средства массовой информации, господствующие нормы и ценности пронизали своим воздействием не только внешнее поведение, но и внутренний мир отдельной человеческой личности. Человек все больше следовал заданным принципам поведения, теряя способность к критическому восприятию мира и самостоятельному мышлению. “Мы пришли к заключению, что общество станет развивается к тотально управляемому миру. Что все будет регулироваться, все!” - говорил позднее Хоркхаймер.

Новое состояние  общества требовало осмысления и  анализа. В какой мере удовлетворяли  этим потребностям существовавшие тогда  идейные системы?

Позитивизм, оптимистическая  идеология буржуазии, превратился  в оправдание и инструмент технократического  господства. Он воспринимал существовавшее общественные явления, как “позитивный факт”, как научную данность, не противоречивую и не связанную с другими аспектами социальной жизни. Позитивизм, утверждавший “разумность” действительного, не только не способствовал развитию свободного, критического мышления, способного заглянуть за узкие пределы сегодняшнего дня, но и высушивал саму действительность, выстраивая и регламентируя ее по научным, а на деле достаточно произвольно отобранным критериям. Сами эти критерии были заимствованы из окружающей эксплуататорской действительности и истолковывались, как естественные и непреложные. Так возник, например, социал-дарвинизм: условия капиталистической конкуренции были объявлены вечными и естественными для человека, а затем перенесены на мир природы; исследователи принялись отыскивать иерархию и внутривидовую конкуренцию в животном мире. Сделанные таким образом “естественно-научные” выводы позитивизм снова применил к обществу, очистив его от всяких этических или гуманистических соображений. О реакционной сущности и роли позитивизма в ХХ веке хорошо сказал датский писатель Йенс Бьернебе: “Сущность естественных наук - все, что выявлено... эмпирическим исследованием, установлено усилиями поколений ученых в лабораториях, за микроскопами... - все это доказывает, что человек есть высшее млекопитающее. То, что мы называем этикой, может оправдываться только социальной целесообразностью... Предположим, что мы оказываемся в ситуации, когда быть моральным нецелесообразно. Предположим, что для какой-то нации полезно иметь несколько миллионов рабов или для общества полезно истреблять бесполезную жизнь... Концлагеря в Германии служили осуществлению биологической целесообразности экономического, политического и гигиенического укрепления определенной расы. Мы должны смириться с мыслью, что они никогда не стали бы возможными без представлений, которые сложились о человеке в современных естественных науках...”.

Марксизм, выросший из гегелевской диалектики и претендовавший на социально-критическую роль ниспровергателя  “данности”, также не справился  с этой задачей. Уже у Маркса антиавторитарная цель свободного общества сочеталась с авторитарными путями и методами его достижения - через захват политической власти, диктатуру нового государства  и новую иерархию, пусть даже “на  переходный период”. Начиная по крайней мере с Энгельса и особенно в представлениях 2-го Интернационала марксизм все больше превращался в “идеологию”, то есть в ложное сознание. Цель освобождения человека все больше отодвигалась в будущее, ей придавалось все меньшее значение, средства подменяли собой цель. Идея самоорганизованной человеческой практики, представление об истории как о равнодействующей воль отдельных людей сменились единой, претендующей на подлинную научность схемой общественного развития, теорией необходимого, не зависящего от воли людей и предопределенного действия социальных законов, так называемым “экономическим детерминизмом”. Марксисты взяли на вооружение представление об “обществе-фабрике”, работающем как единый индустриальный гигант под рациональным, планово-научном руководством партии и нового государства. Тем самым марксизм перенял логику и принципы капитализма, абсолютизировал и обожествил индустриальное развитие и переносил на будущее свободное общество капиталистическую модель организации производства и жизни. Из теории борьбы с отчуждением он превратился в идеологию, обосновывающую необходимость отчуждения. Как справедливо отмечал аргентинский анархистский теоретик Эмилио Лопес Аранго, “подчинение трудящегося класса материальным факторам - всем видам развития крупной индустрии - , следует подлинному процессу авторитарной доктрины: превращает наемных тружеников в бессознательный придаток экономической машины, а существующий режим - в естественное и необходимое следствие истории. Из этой “исторической реальности” следует фатализм процесса индустриального роста и централизации, который трудящиеся “не могут” прервать по воле собственного сознания и силой своих организаций. И рабочее движение, хотя и являясь антиподом развитию капитализма, становится его проявлением и следствием. Вот почему, по мнению последователей Маркса, рабочие организации подчинены фатальным законам, от которых невозможно уклониться”.

Таким образом истолкованный марксизм в сочетании с ленинистским партийным авангардизмом был в “Советском Союзе” поставлен на службу правящей бюрократии и стал идеологическим обоснованием тоталитарного господства номенклатуры.

В философской  мысли усиливалась ориентация на преодоление жесткого детерминизма. Но все эти попытки (неокантианцев, эмпириокритиков и эмпириомонистов, экзистенциалистов, “философии жизни”, интуитивистов, феноменологов) нельзя было считать совершенно успешными и, главное, могущими так или иначе оказаться полезными делу социального освобождения.

Отметим, что  ряд марксистских теоретиков в 20-е годы начал осознавать кризис детерминистского марксизма. Одним из первых это сделал Дьердь Лукач, написавший в 1919-1923 гг. книгу “Марксизм и классовое сознание”. Эта работа оказала большое влияние на формирование идей Франкфуртской школы. Лукач призвал вернуться к “подлинному Марксу” в противоположность теоретикам 2-го Интернационала, которые рассматривали марксизм лишь как объективистски-экономическое учение и извратили социальную диалектику и исторический материализм. Еще до публикации “Экономическо-философских рукописей 1844 г.” Маркса Лукач обратил внимание на проблему отчуждения человека в обществе. Лукач выступил за то, чтобы все процессы и явления общественной жизни рассматривались во взаимосвязи и взаимодействии, то есть в “целостности”. Это позволит преодолеть позитивистски-эклектическое описание действительности и “экономический материализм”, то есть примат экономических мотивов в объяснении истории. Полемизируя с Энгельсом, Лукач отверг распространение диалектического метода на познание природы, поскольку такие определения как взаимодействие субъекта и объекта, единство теории и практики, историческое изменение субстрата категорий и т.д. там неприменимы. Природу можно познавать и рассматривать только во взаимоотношении с “целостной” деятельностью людей. Лукач видел в пролетариате именно целостный субъект-объект, “то есть первый в истории субъект, который способен (объективно) к осознанию общества”. По мере развития его борьбы, пролетариат преодолевает “необходимость”, и субъективный фактор, сознательная воля класса становится всеобъемлющей силой. Лукач выступил против разделения на теорию и практику, истолковывая их как единый “праксис”, то есть активность субъекта, обращенную на порожденную его активностью, отчужденную от него опредмеченную среду. Все эти положения Лукача мы обнаружим затем у Франкфуртских философов.

В такой общественной и идейной ситуации возникала  и развивалась Франкфуртская  школа.

Формально история  ФШ начинается в Германии в 1930 г. с  приходом Макса Хоркхаймера(1895 - 1973) к руководству Институтом социальных исследований во Франкфурте-на-Майне. Именно он и Теодор Адорно (1903 - 1969), выходцы из среды буржуазной интеллигенции, стояли у истоков этой философской школы. Для понимания их мотивов и побуждений, возможно, стоит привести отрывок из воспоминаний самого Хоркхаймера:

“Мы оба буржуазного  происхождения и познакомились  с миром в том числе через наших отцов-торговцев... Его (Адорно) мать была итальянкой, всемирно известной художницей, художницей была и его тетка. Два философа, которые оказали решающее влияние на начало критической теории - это Шопенгауэр и Маркс. Мы пережили первую мировую войну и после этого учились не для того, чтобы сделать карьеру, а чтобы познать мир. То, что нам это удалось и что мы потом, тем не менее, выбрали академическую карьеру, связано тем, что у нас был великолепный философский учитель - Ханс Корнелиус, правнук художника Петера Корнелиуса, друга Гете. Он был профессором, но уже тогда критиковал университет и своих коллег так, как это теперь делают студенты. Да, он был профессором философии и говорил нам: чтобы быть философом - все это входит в критическую теорию - нужно знать естественные науки, нужно знать кое-что из искусства, музыки... И только так, с его помощью мы приобрели совершенно иное представление о философии, нежели то, которое обычно сейчас - то есть, что это не предмет, не дисциплина такая же, как все остальные”. В 1922 г. Хоркхаймер получил высшее философское образование и в 1925 г. защитил диссертацию, посвященную работе Канта “Критика способности суждения”.

Институт социальных исследований возник в 1923 г. Как вспоминал  Хоркхаймер, он был основан в благотворительном порядке богатым предпринимателем Херманом Вайлем. Хоркхаймер и Адорно были дружны с его сыном. Они предложили, чтобы институт оставался учреждением, независимым от государства и в нем могли собираться люди, желающие исследовать проблемы, которые они считали важными для общества. Институт приобрел сравнительно левый характер. Его возглавил известный австро-марксист Карл Грюнберг, издававший с 1911 г. журнал под названием “Архив по истории социализма и рабочего движения”. Грюнберг опубликовал ряд до тех пор неизвестных работ Маркса, Энгельса, Бернштейна, Макса Адлера, Карла Корша, Лукача. При нем институт занимался в большей мере экономическими вопросами. Например, Поллок в 1926 - 1927 гг. ездил в научную командировку от института в СССР и опубликовал затем монографию об “экспериментах по планированию” в СССР. В 1929 г. сотрудник института Г.Гроссман опубликовал интереснейшую книгу “Закон накопления и гибели капиталистической системы”, которая оказала и продолжает оказывать большое влияние на леворадикальных экономистов Запада.

После инфаркта прежнего директора Франкфуртский  ИСИ возглавил Хоркхаймер. При нем первостепенное внимание стало уделяться социальной философии. В 1932 г. начинается издание “Журнала социальных исследований”. Но тут к власти в Германии приходят нацисты. Институт переехал в Женеву, в 1934 г. в Париж, в 1939 г. в США. Именно в эмиграции, основываясь на анализе причин победы фашизма в Германии, Хоркхаймер, Адорно и Маркузе сформулировали основные положения “критической теории”.

Герберт Маркузе (1898 - 1979) был наиболее ценным приобретением  ФШ в этот период, хотя первые свои шаги в философии он сделал самостоятельно. Он родился в еврейской семье  в Берлине, изучал философию и  экономику в университетах Берлина  и Фрайбурга. В 1918 г. участвовал в революции, на некоторое время примкнул к левому крылу социал-демократической партии. В 1922 г. закончил высшее образование, стал доктором философии и начал заниматься философскими исследованиями. Он учился у феноменолога Гуссерля, был ассистентом немецкого экзистенциалиста Хайдеггера. В 1928 - 1929 гг. предпринял первую попытку синтеза Маркса с теориями Хайдеггера и Гуссерля, опубликовал “Очерк по феноменологии исторического материализма” и статью “О конкретной философии”. В “Очерке”, посвященном книге Хайдеггера “Бытие и время”, Маркузе попытался проанализировать хайдеггеровскую трактовку “феномена историчности”. Он подверг критике фаталистическую и механистическую трактовку исторического материализма современными марксистами. Он трактовал марксистскую философию истории как теорию “исторической возможности радикального действия, призванного освободить для реализации целостного человека необходимую новую действительность. Ее носителем является сознательный общественный человек, единственное поле деятельности есть история, раскрывающаяся как основная категория человеческого существования”. Маркузе подчеркивал активный субъективный момент бытия. История для него - результат волевых целеполаганий человека. Напротив, объективные закономерности представали как несвобода, проявление отчуждения, овеществления и опредмечивания человека.

Маркузе принимал участие в первом критическом  издании до тех пор неопубликованных работ раннего Маркса - “Экономическо-философских  рукописей 1844 г.” и “Немецкой  идеологии”. Опираясь на них, он публикует  в 1932 г. исследование “Новые источники  для обоснования исторического  материализма. Интерпретация впервые  опубликованных рукописей Маркса”. В нем он выдвигает теорию “негации”, то есть отрицания настоящего, которая предвосхитила теорию “негативной диалектики” Адорно. Свой метод исследования субъективного сознания и целеполагания в истории Маркузе назвал “диалектической феноменологией”. Он потребовал пересмотреть многие категории марксистской философии. Прежде всего, он подчеркивает антропологический подход раннего Маркса и сближает его с экзистенциализмом. Главной для анализа капитализма Маркузе считает категорию отчуждения, причем не только от средств производства, но от собственного бытия во всех его проявлениях, от собственной биологической природы, от возможностей свободно и солидарно творить свою историю. Сознание человека колонизовано отчужденным бытием и его нормами.

В эмиграции  ядро ИСИ держалось вместе, продолжало издавать “Журнал социальных исследований”. Хоркхаймер и Маркузе преподавали в Колумбийском университете в Нью-Йорке. В период войны некоторые сотрудники ФШ (в т.ч. Маркузе) работали для правительства США, в т.ч. в секретных службах. Их главным мотивом была при этом борьба с гитлеризмом.

После войны  пути философов разошлись. Адорно и Хоркхаймер вернулись в Европу. Хоркхаймер восстановил институт во Франкфурте, был ректором и профессором местного университета, некоторое время в 50-х гг. преподавал и в Чикаго. Маркузе остался в США, преподавал в Колумбийском и Калифорнийском университетах, исследовал “советский марксизм” в Гарварде, был профессором университета в Сан-Диего, неоднократно совершал лекционные поездки по Европе. В период студенческого бунта 60-х они оказались почти что по разную сторону баррикады. Но об этом позднее. 

Основы  “критической теории”  общества

Свою социальную теорию философы ФШ назвали “критической теорией”. Тем самым они хотели подчеркнуть направленность своей  концепции на критику, отрицание  существующих социальных структур и  утвердившегося способа мышления и  познания мира.

“Критическая  теория” противопоставлялась “традиционной” теории, то есть “теории в смысле науки”. По словам Хоркхаймера, “наука - это упорядочение фактов нашего сознания, которое позволяет в конечном счете ожидать правильного результата в правильном месте пространства и времени”, причем это касается как естественных, так и гуманитарных наук. “Правильность в этом смысле составляет цель науки, но - и здесь следует первый мотив критической теории - наука сама не знает, почему она упорядочивает факты именно в таком порядке и концентрируется именно на этих явлениях, а не на других”. Традиционной теории, науке “недостает саморефлексии, знания общественных причин... Чтобы быть истинной, науке следовало бы быть критичной по отношению к самой себе и к обществу, которое ее производит”.

То же самое, продолжал философ, касается отдельного человека. Он не знает, почему он думает так, а не иначе, почему его интересует то, а не другое. Поскольку ложное сознание (“идеология”), искажающее действительность в определенных социальных интересах, проникает во все сферы познания и апологизирует существующий порядок вещей, имеющееся, традиционное теоретическое знание не соответствует социальной реальности и истинным целям познания - способствовать правильной ориентации человека в мире и установлению подлинно человеческих отношений. Поэтому необходима новая, последовательно критическая социальная теория.

Главным моментом в отношениях между людьми и в  мышлении человека критическая теория считала наличие правящих и угнетенных. Поэтому в 30-е - 40-е годы почти все  ее сторонники выступали за революцию, прежде всего против фашизма. Они  надеялись, что в “правильном” обществе и мышление станет “правильным”, поскольку  оно уже не будет больше зависеть от сознательной и неосознанной борьбы классов и от закономерностей  несправедливого устройства. Но это  общество нельзя предопределить заранее, можно только определить, что дурно  в существующем обществе, и работать над тем, чтобы это исчезло.

Таковы были, по Хоркхаймеру, исходные моменты “критической теории”.

В ряде работ, написанных в разные годы (“Гегель и проблема метафизики”, “Материализм и метафизика”, “Критическая теория”, “Традиционная  и критическая теория” и др.) он сформулировал основные философские  принципы теории. По его словам, Гегель, в отличие от позитивистского мышления, исходил из тождества субъекта и объекта, из неистинности частичного познания, из того, что подлинное познание возможно только через самопознание целостного субъекта. Впоследствии от гегелевской системы, претендовавшей на знание целостности и на диалектику целостности, отказались, и теперь необходимо новое целостное объяснение мира. При этом ориентация на современные научные рационалистические методы с их логико-математическим аппаратом несостоятельна, поскольку позитивизм не может осмыслить современную действительность в ее исторических сдвигах, напряженности, противоречиях. Естественно-научные методы не учитывают фактора господства и всей сложности современной общественной ситуации, в том числе растущей управляемости и манипуляции общественным сознанием. Человеческая деятельность, подчиняясь стихийным законам капитализма, сознательна в индивидуальном, но бессознательна в целом, ибо люди не могут свободно и осознанно договориться между собой. Свободное общество будет развиваться как саморазвертывание сознательной коллективной воли человечества, а не как “естественно-исторический процесс”, в котором господствует бессознательное.

При этом Хоркхаймер намечает некоторые элементы такой новой теории. В критической теории субъект и объект познания должны быть диалектически переходящими друг в друга моментами, а общество в целом, общественная практика - рассматриваться как совокупный субъект-объект. Познающий субъект - это общественный человек, целостный “тотальный” субъект, средоточие всех общественных отношений. Предмет, объект для такого “тотального” субъекта не есть нечто “объективное”, внешнее по отношению к нему, а продукт его собственной деятельности, отделенный от него лишь в его сознании. Любая познавательная и иная деятельность - лишь часть целостного исторического праксиса, возникающая и “снимающаяся” в нем. Теория призвана рассматривать не только общественные вопросы, но весь праксис - всю систему взаимоотношений человека, общества и природы.

Более детально занялся разработкой “негативной  диалектики” как методологии  “критической теории” Герберт Маркузе. Еще в двух статьях “К проблеме диалектики” (1930-1931) он высказывался в  пользу негативного способа решения  противоречий. В книге “Разум и  революция. Гегель и становление  социальной теории” (1941), ставшей программным  произведением ФШ, он попытался актуализировать  критическую направленность диалектики Гегеля. При этом он сосредотачивает  внимание на тех ее аспектах, которые  выявляют непримиримые противоречия действительности и ее иррациональность в противовес позитивистским концепциям, статическим  даже в движении и апологетическим  по отношению к существующему  порядку вещей. По Гегелю, человек  может познать истину, только прорвавшись  сквозь свой “овеществленный” мир. Комментируя работы Гегеля, Маркузе подчеркивает следующий момент: негативная функция диалектики не только отрицает реальные условия существования объекта, но и выявляет его потенции, его иное, которое и есть истинное.

Марксизм как  критическая теория общества, по Маркузе, есть продолжение не только Гегеля, но и антипозитивистских устремлений  “конца философии”, выраженных Кьеркегором  и Фейербахом. Любое положительное  отношение к фактам данности, сегодняшнего дня - это позитивизм и потенциальный  фашизм, результат вырождения рационализма и превращения его в конформизм. Господствующий ныне некритический  рационализм, “идея разума, оказавшаяся  под властью технического прогресса”, полагает, что жизнь человека управляется  и должна управляться объективными законами, подобными законам природы, в которой нет собственной  диалектики. “Люди верят, что их отношения друг к другу проистекают  из объективных законов, которые  действуют с необходимостью физических законов, и их свобода заключается  в приспособлении их индивидуального  существования к этой необходимости. Таким образом, поразительно конформистский скептицизм сопровождает развитие современного рационализма. Чем больше разум торжествует  в технологии и естественных науках, тем неохотнее он откликается  на требования свободы в общественной жизни человека”.

Ключом к формулируемой  Маркузе негативной диалектике можно  считать знаменитую фразу Кьеркегора: “действительное - это уничтоженное возможное”. Иными словами, истина - это не то, что мы непосредственно  видим, воспринимаем или логически  постигаем, это то, что еще не стало  фактом, но может и - по логике диалектики - должно стать реальностью - в свете  Будущего. Негативная диалектика - это  критика того, что есть с позиций  того, что может быть.

С этой точки  зрения, Маркузе критикует также  марксизм за непоследовательную критичность. “Диалектика Маркса...”, - пишет он в работе “Разум и революция”, - “все еще тесно связана с предысторической фазой”. “Понятие, которое по определению связывает диалектику Маркса с историей классового общества - это понятие необходимости. Законы суть необходимые законы; различные формы классового общества необходимым образом погибают от их внутренних противоречий”. В классовом обществе, говорит Маркузе, необходимость, “объективность” существует потому, что человеческая воля не свободна, личность не может свободно и сознательно определять условия своего существования, взаимодействуя с другими людьми. Человек подчинен внешним по отношению к нему, так называемым “естественно-историческим” законам (например, рынка и т.д.), то есть своему “овеществленному” бытию.

Позднее, уже  в 60-х годах, возвращаясь к проблеме марксизма в докладе на конгрессе  памяти Гегеля в Праге в 1966 г., Маркузе  повторит: “...Материалистическая диалектика еще остается в русле идеалистического разума, в позитивности, пока она  не разрушит концепцию прогресса, в  соответствии с которой будущее  всегда коренится внутри существующего, пока марксова диалектика не радикализирует понятие перехода к новой исторической ступени, то есть не встроит в свою теорию поворот, разрыв с прошлым и существующим...”. По его словам, это крайне важно “перед лицом вопроса, может ли - и в какой мере - поздняя ступень западного индустриального общества служить моделью для создания нового общества, по крайней мере в том, что касается технической основы развития производительных сил”. Как для Гегеля, так и для Маркса силы отрицания, взрывающие систему, вызревают в ходе развития ее внутренних противоречий, например, буржуазия при феодализме, пролетариат при капитализме. В ходе “снятия” противоречий они неизбежно ведут к новой ступени, освобождающей производительные силы. “Разве это не есть снова форма прогресса объективного разума, новая форма репродуцирующейся власти прошлого, овеществленного в техническом аппарате труда над живым трудом?”, - спрашивает Маркузе.

В противовес этой детерминистской стороне марксизма, Маркузе еще в “Разуме и  революции” сформулировал следующие  положения: “Переход от неизбежно гибнущего  капитализма к социализму необходим  только в том смысле, что необходимо полное развитие человеческой личности. Новое социальное объединение людей  необходимо только в том смысле, что необходимо использовать имеющиеся  производительные силы для общего удовлетворения всех людей... Когда материальные процессы становятся разумными и превращаются в сознательное дело людей, слепая зависимость  сознания от социальных условий прекращает свое существование. Разум, детерминированный  рациональными социальными условиями, детерминирован самим собой”.