История русской философии. 3

Русская философия представляет собой  сложное и малоизученное явление мировой философской мысли. Подход к ней требует достаточно широкого взгляда на саму философию как составную часть культуры, сочетающуюся со знанием всей духовной жизни России. Только так можно установить специфические черты русской философии и понять их смысл в свете общечеловеческого содержания решаемых ею проблем, оценить ее положительные моменты, не забывая и не замалчивая и те слабые стороны, которые она имела.

 Русская философская мысль неразрывно, на всем протяжении ее формирования имела тесную связь с религией, с религиозной почвой. Здесь был и остается главный корень своеобразия и многих осложнений в развитии русской философии. При этом одни авторы, исследующие ее сущность, считают, что эта черта уже сама по себе является свидетельством ее неполноценности, другие видят в этой связи единственный источник глубины русской философии. На деле эту связь необходимо принять как данность, как факт. Впрочем и мировая история философии свидетельствует об этой связи, которая то усиливалась, то ослабевала, но была всегда.

Наконец, большое влияние на содержание русской философии оказало то особое положение, которое Россия занимала среди других стран. Она стоит на перепутье различных цивилизаций – Европы и Азии, – сама являя собой и ту, и другую. Уже поэтому она не может не обладать неповторимым своеобразием, не иметь особых черт в своей духовной жизни.

Истоки древнерусской философии  находятся в глубоком прошлом  культуры восточных славян, живших на территории Восточной Европы во II-I тыс. до н.э. Эту культуру отличало господство языческого мировоззрения и натуралистический пантеизм. У многих народов, прошедших стадию язычества или находящихся на ней, имеются достаточно похожие и устойчивые мифологемы. К числу таких относится "мировое древо", моделирующее тройную вертикальную структуру космоса (небо, земля, подземное царство) и четвертичную горизонтальную (север, юг, восток, запад). Символом "мирового древа" у восточных славян был языческий четырехсторонний идол, найденный на реке Збруч на Волыни. На нем изображены три ряда горизонтальных фигур по числу сторон света и расположению уровней мироздания. Верхний ряд, с устремленными вверх мужскими и женскими богами, символизировал бесконечное небо, средний, близкий зрителям, – землю, нижний – подземное царство, боги которого держат на себе верхние ярусы вселенной. Стремление познать строение мира и закономерности его существования находило выражение в мифологии и создавало предпосылки для развития науки и философии.

Мифология восточных славян весьма самобытна, хотя в ней можно найти  черты, присущие мировой мифологии  в целом. Прежде всего она неоднородна. Она складывалась как сложное переплетение элементов славянской, угро-финской, иранской, тюркской, скандинавской мифологических систем, что отразило процесс становления древнерусской народности. Многие черты восточнославянской мифологии утратили свой первоначальный смысл и слились с христианством, а некоторые дошли до наших дней в искаженном виде. Основная часть восточнославянской мифологии зафиксирована в фольклоре (песнях, сказках, былинах, преданиях, обрядах и т.п.). Определенное представление о ней дают археологические находки, сохранившиеся предметы народного искусства, историческая лингвистика.

Особую черту восточнославянской мифологии составляет историчность. В народной памяти хранятся предания о богатырях, об основателях целых народов (Чехе и Ляхе, объединивших племена в народы, Кие, Щеке и Хориве – основателях Киева), о князьях-завоевателях, дружинниках, землепашцах-защитниках русской земли и т.д. Совершаемые ими подвиги всегда нравственно оправданы и полны высокого героизма. По своему размаху и значимости они сродни древнегреческим героям и титанам. Но если древнегреческий герой совершает подвиг, то он это делает во имя собственной славы, русский же богатырь – всегда носитель славы народа, и подвиги он совершает во имя рода-племени, государства, родины. Так, в эпосе о русских богатырях темному царству зла в образах Соловья-разбойника, "поганых половцев" противостоят Илья Муромец, Святогор, Добрыня и др. как носители доброго, светлого начала. Уничтожение врагов означало торжество добра.

Действия былинных персонажей неразрывно связывались в сознании язычников  с активностью сил природы. Она  непосредственно участвует в событиях. В мифологии встречаются говорящие реки и дубравы; мать – сыра земля вскармливает своих детей, скорбит об убитых защитниках; природа с помощью различных знамений предупреждает мифологических героев о несчастьях, победах, переменах в жизни. Мир казался одушевленным, живым. Люди переносили на природу черты, присущие им самим: гнев, любовь, печаль, радость и т.п. Природу и боялись, и почитали. Почитая, возводили в ранг божества.

Особо обожествлялись повторяющиеся  события природы. Это было связано с тем, что жизнь и труд славян были связаны с земледелием и, значит, в большой степени зависели от погодных условий, от правильного выбора работ.

В сознании язычников стихийно формировалось  понимание того, что мир находится в вечном круговороте, повторяет сам себя. Вечный круговорот был понятен, убедителен и утешителен. Он свидетельствовал о стабильности космоса и общественной жизни, несмотря на все социальные перемены, духовные и физические тяготы жизни. Восточнославянская мифология наполняет космос жизнью (космические боги, люди, домашние духи, русалки, водяные, лешие и т.д.), но не допускает существования рационально, намеренно действующего субъекта. Средние века выше космоса ставили разум, творящий мир. Мифологические боги совсем не рациональны. Они действуют стихийно, под действием обстоятельств.

Но тот же принцип вечности, круговорота, стихийности означает фатализм. Развитым мифологическим существам он присущ в полной мере, но в восточнославянской мифологии он присутствует очень смутно. В "повести временных лет" рассказывается легенда о смерти вещего Олега от собственного коня. Она была ему предсказана волхвом, которому открылась воля богов. Это судьба, и избежать ее не представляется возможным, ибо она выше человека. В подтверждение своей идеи летописец ссылается на авторитет греческих предсказателей и их прорицания.

Однако развитие философского мышления стало по-настоящему возможным с  приходом на Русь христианства. Оно  стало проникать на территорию, населенную восточнославянскими племенами  задолго до официального принятия его в качестве государственной религии Киевской Русью. Византийские проповедники и торговцы, болгарские купцы-христиане, миссионеры знакомили славян с учением христианства. В первой половине Х века в русских городах уже были церкви, представлявшие серьезную угрозу языческим святилищам. "Повесть временных лет" упоминает о церкви святого Ильи в Киеве и о молебнах в ней в честь дружинников, отправлявшихся в военные походы. Вопрос о сосуществовании христианства и язычества представляется достаточно запутанным. Некоторые исследователи считают, что христианизация Руси начинается с акта крещения ее князем Владимиром и что славяне не принимали новую религию. Другие полагают язычество и христианство более близкими идеологически, чем можно предполагать, и потому переход от одного мировоззрения к другому прошел быстро и безболезненно, практически исключив противоречия между мифологией и христианством.

Однако было бы ошибкой упрощать ситуацию. Из летописных источников становится очевидным, что христианизация принесла с собою не только очевидные выгоды общения с культурами Запада, но и немало местных проблем. Одна из них – соотношение местных, укоренившихся традиций и искусственно насаждаемых извне принципов государственности. Княгиня Ольга ищет дружбы с византийским императором и принимает крещение, а ее сын Святослав после унаследования власти отказался стать христианином. Внук Ольги, желая противостоять натиску новой религии, попытался реформировать языческие культы. Он создал в Киеве пантеон богов, среди которых первое место отводилось Перуну. В определенном смысле упорядочение и иерархия восточнославянских богов способствовали созданию монотеизма и облегчали переход к христианству. Акт крещения Ольги в "Повести временных лет" трактуется как знаменательное событие для всей Руси. Через него Русь прикоснулась к Премудрости, в земном ее воплощении – к храму Софии Константинопольской. Дальнейшее утверждение христианства представлено в "Повести" как победа истины над заблуждениями, путь к которой лежал через "испытание верой", то есть через поиск наиболее подходящей религии из числа тех, что проникали на Русь. В летописном фрагменте "Речь философа" необычайно эмоционально изложен ход выбора религии князем Владимиром, отказавшимся от собственных же, проводимых ранее религиозных реформ, соответствующих новым феодальным отношениям. Фрагмент написан в духе сократического диалога между правителем-язычником и проповедником-христианином. В манере диалога явно ощущается влияние греческой философской литературы, потоком хлынувшей на Русь вместе с христианством и письменностью, привнесенными болгарскими просветителями и византийскими миссионерами. Они названы в летописи мудрецами и философами, а диалог ведется от имени одного из них. Тем самым подчеркивались истинность и правота христианской идеологии по сравнению с другими. Здесь же проступает своеобразная концепция мироздания, развитая и дополненная в произведениях XII века, – "Чтение о Борисе и Глебе" и "Слово о законе и благодати" митрополита Иллариона. Она интерпретируется в духе средневековой традиции креационизма со ссылками на авторитет Священного писания, а вся последующая мировая история в русле той же традиции представлена как борьба Бога и дьявола, добра и зла. История делится на две эры: дохристианскую и христианскую и начинается с момента изгнания прародителей Адама и Евы из рая. Бог наказывает их не только за украденное знание, но и за преступление против закона божия. Так возникает фактор нравственности, как регулятор общественных отношений. Человек, согласно данной концепции, ни добр, ни зол от природы, эти качества приобретаются им в течение жизни в зависимости от ценностных ориентаций. И если человек послушен закону, то милость божья ему обеспечена, в противном случае наказание не замедлит последовать.

Сорвав яблоко познания, человек  познал веру и неверие, сомнение и размышление, добро и зло – весь комплекс разнообразных мировоззренческих установок. Он научился мыслить, но жить ему стало труднее, т.к. мысли его не всегда исполнены добра. Летописец развертывает перед читателями впечатляющую картину падения потомков Адама и Евы, погрязших по наущению дьявола во лжи, убийстве, вероломстве. "И не познаша творшаго я, исполнишся блуда и всякая нечистоты, и убийства, и зависти". Кроме того, дьявол "в большое прельщение вверие человека" внушил ему идею идолопоклонства, и человечество "начаша кумиры творити", часто сопровождаемые человеческими жертвами даже на Руси. Живой язык, которым были переданы ужасы языческих обрядов, должен был внушить читателю мысль о недопустимости подобного образа жизни, привить ему нормы новой нравственности, источником которой является Бог. Таким образом, цепь замкнулась: все знание о мире, все духовные ценности возвращаются к христианству. Вывод был явно направлен против язычества и язычников, живущих "скотскими" обычаями, в беззаконии и духовной тьме. В "Речи философа" Русь делится на две половины: "поганую" языческую и "хрестеянную", и отмечаются преимущества христианских нравов. Язычество должно быть искоренено. С этой целью Бог и посылает на землю пророков.

Традиционно христианство именно с  этого момента начинает отсчет собственно "истории" человечества. Неудивительно, что это членение имеет место и в древнерусских летописях. Но неожиданно экскурс в прошлое и взгляд на мироздание начинают служить особым идеям, постепенно обретающим четкие очертания в творениях древнерусских авторов. Масштабный обзор космической и человеческой истории необходим им для включения Руси в мировой исторический процесс, для оправдания ее длительного пребывания в язычестве и обоснования политических перспектив.

Длительное неприятие христианства широкими слоями населения объясняется особым предназначением Руси и божьей волей. Путешествие по Русской земле христианского миссионера Андрея Первозванного, о котором упоминают летописи, крещение Ольги – это были как бы особые знаки, по которым можно понять, что русскому народу уготована особая роль. Бог, как бы отстраняя славян от истории для какого-то последнего, решающего часа, сохранял в неприкосновенности их жизненный уклад. Цели Бога доносит до князя Владимира христианский философ. Они состоят в том, что Бог призывает Русь к великой миссии: просвещенный христианским учением последним из европейских народов русский народ должен стать первым среди всех, прекратить участившиеся войны и преградить дорогу распространяющемуся злу. Гордостью и величием наполнены слова Иллариона о том, что "Русь ведома и слышима есть всеми конци земли".

Крещение Руси описано необычайно эмоционально. Повергаемые языческие идолы, плач народа, стоящего в Днепре, – красочные картины идеологического переворота. Народу трудно было расставаться со старыми верованиями, привычными мифологическим богами, ниспровергнутыми чужеземной верой. Летописи глухо доносят до нас отзвуки идеологической борьбы, кратко сообщая о "бесовских" игрищах, пустующих храмах, народных волнениях под водительством волхвов и пр. Но Русь уже вступила в новую эпоху своего существования. Курс на христианизацию был продолжен Ярославом Мудрым, а затем Владимиром Мономахом. Оба они были образованными людьми и не только укрепляли христианство, но и стремились распространить научные знания, получаемые благодаря восточной, греческой и латинской литературе, переводимой на Руси. И Ярослав, и Владимир развернули кипучую просветительскую деятельность, стремясь приобщить к "книжной мудрости" как можно больше людей. Нестор одобряет даже насильственные меры по обучению мальчиков грамоте, предпринятые Ярославом, ибо "велика бо бываеть полза от ученья книжного; книгами бо кажеми и учими есми пути покаянью, мудрость бо обретаем и взъдержанье от словес книжных". "Се бо суть реки, напающие вселенную". Подобная эстетизация умственной деятельности придавала ей высокий статус и социальную значимость. Не варварская, языческая воинственность, но духовная мудрость становится высшей добродетелью гражданина. Так завершается переход от язычества к христианству, от мифологии к философии.

С философской точки зрения языческая  и христианская идеология отличаются следующим. Языческое мировоззрение не выделяло человека из природы, оно было глубоко пантеистическим и, по своей сути, выражало изначальное отношение к миру, сравнимое с психологией ребенка. Язычество есть религия самодовлеющего космоса. Нерасторжимость с миром вечного круговращения природы, политеистическое поклонение ее стихиям, неразличение духовного и материального аспектов бытия, преклонение перед тотемами и культ предков как принципы социального поведения – таковы основы языческого мировосприятия.

Христианство вырабатывает свою концепцию  мироздания. Вместо языческого натуралистического равновесия оно вводит напряженное противостояние духа и материи. И в мире, и в человеке усматривается непримиримая борьба двух начал, отождествляемых с богом и дьяволом, душой и плотью. Преобладание духовного создает монистическую, объективно-идеалистическую картину мира. Всем правит дух, материя инертна, плоть грешна, вещное преходяще. Вместо идеи вечного круговорота вырабатывается идея векторного развития от сотворения мира до конца его. Человек призывается к моральной ответственности, он должен сделать сознательный выбор между двумя мировыми силами, его жизнь подключается к мировому универсуму, его судьба становится частью мировой судьбы.

В социальной сфере провозглашается  равенство всех народов, классов, сословий при условии принятия христианства. Страдания бога, униженного и оскорбленного, но вечно живого, вселяют в сердца верующих надежду на воскрешение. Момент страдания очень быстро нашел отклик в общественном сознании славян, всегда склонных к образному мышлению и состраданию. "Страстотерпцы", "страдальцы" всегда были любимыми героями славянских народов. Возможно, именно эмоциональный характер христианства и помог достаточно быстрому его распространению на Руси.

Но древнерусское мировоззрение  нельзя считать чисто христианским. Оно впитало в себя многие языческие традиции и представляло сложное соединение двух идеологий. С одной стороны, они противостояли друг другу, с другой – происходил процесс взаимопроникновения и сосуществования при господстве православия.

Прежние мифологические представления на протяжении нескольких столетий после принятия христианства продолжали оказывать ощутимое воздействие на развитие философской культуры. Письменные свидетельства отразили широкое бытование в социальных верхах страны языческих, почти не изменившихся обрядов. Практиковались различного рода гадания, внецерковная обрядность, "оклички" умерших предков, исполнялись причитания, языческие проводы умерших князей. В раннесредневековых княжеских погребениях при храмах неоднократно обнаруживали украшения и вооружения, как того требовал языческий обряд. Известен факт внесения для отпевания в храм князя Владимира Святославича на санях, по-язычески. С упоминания о том же элементе язычества начинается "поучение к детям" Владимира Мономаха, написанное "сидя на санях", то есть в конце жизни.

Прекрасным образцом сочетания язычества и христианства является литературный памятник ХII в. "Слово о полку Игореве". Языческие элементы в нем выглядят ярче, они проступают и как впечатляющие образы еще жившей в сознании русичей языческой мифологии, и как художественные обобщения. Те же элементы проступают и в последних древнерусских произведениях ХIII в.: "Слове о погибели Русской земли", "Похвале Роману Мстиславичу Галицкому" и "Похвале роду рязанских князей". В "Слове о полку Игореве" активно используется мифология, особенно в сцене солнечного затмения, предшествовавшего походу Игоря. Безымянный автор называет русичей сынами Даждьбога, языческого бога Солнца. Походу Игоря предшествуют грозные предзнаменования: волки сулят грозу по оврагам, орлы клекотом зовут зверей на кости русичей, лисицы лают на щиты. Во всем этом прослеживаются типичные черты гаданий по приметам. В историю похода вплетается и вся русская природа. Ветер, солнце, грозовые тучи, в которых трепещут синие молнии, вечерние зори и утренние восходы, море, овраги, реки составляют тот необычайно широкий фон, на котором развертывается действие "Слова", передают ощущение широких просторов родины. Пейзаж "Слова" воспринимается как бы с огромной высоты.

При этом природа тесно связана  с человеком, она принимает участие  в радостях и печалях русского народа. Чем шире охватывают авторы Русскую землю, тем конкретнее и  жизненнее становится ее образ, в котором оживают реки, наделяются человеческим разумом звери и птицы. В "Слове о полку Игореве" чувства автора так велики, его понимание чужого горя и чужих радостей так остро, что ему кажется, что этими же чувствами, этими же переживаниями наделено и все окружающее. Животные, деревья, трава, цветы и даже забралы городов щедро наделяются им человеческими чувствами, способностью различать добро и зло, сочувствовать первому и ненавидеть второе. Антропоморфизм, пантеизм – признаки языческого мировосприятия как бы возвращают читателей к временам мифологии. Тем более что в тексте "Слова" присутствуют образы "мирового дерева" и иных мифологем.

Но при всем том, авторы отделяют себя от язычников признанием, что они и все русские – христиане, а татары, мордва, "тоймицы поганые", половцы и другие кочевники есть язычники, непросвещенные верой христианской, осквернившие божьи храмы. Царь Батый называется безбожником, вознамерившимся "Русскую землю попленить и веру христианскую искоренить". Использование мифологических образов в различных произведениях не было преднамеренной данью язычеству. Это было естественно сложившееся в общественном сознании и общественной практике Руси “двоеверие”. Оно прослеживается и в таком интересном, очень личностном философском произведении ХII – нач. ХIII вв., как "Моление" Даниила Заточника.

"Моление" – это обращение Даниила к Владимиро-Суздальскому князю. "Одержим нищетою", Заточник жалуется ему на свое бедственное материальное положение. "Моление" наполнено высказываниями, примерами из святоотеческой литературы о милости, о доброте, покровительстве сирых. Но наряду с этим в нем очень сильны элементы язычества, прежде всего скоморошества. Оно полно прибауток, в нем даже ощущается налет шутовства, скоморошьего юмора. Даниил смеется над "немилостивыми" и над самим собою. Библейские образы, используемые в нем, носят оттенок легкой пародии, создаваемой несоответствием грандиозности образа с тривиальностью и мелочностью того, к чему он применен: "и покры мы нищета, аки Чермное море фараона"; "се бежа от лица скудности моея аки Агар рабыня от руки Сарры госпожа своея". Даниил прославляет силу князя, его воинский опыт и организаторские способности, сравнивает его со львом, устрашающим рыком врагов, весной, украшающей землю цветами, рекой, напоящей все живое. Он дает богатства, как земля плод, как дерево "овощ". Шутливое самоуничижение и преувеличение силы князя направлены на то, чтобы выпросить материальную помощь.

Одного только не отнимает Даниил у себя – ума. Несмотря на все скоморошество, "Моление" читается как гимн разуму и мудрости: "Вострубим братие, яко в златокованные трубы, в разум сердца своего и начнем бити сребряные арганы, и возвеем мудрости свои..." Оно начинается с небольшой переделки библейского псалма Давида. И несмотря на обилие библейских цитат, "Моление" оставляет впечатление, словно оно написано в хорошо знакомой манере, и продолжает традицию, связанную с русской жизнью, ее исконными верованиями и обрядами.

В XIII в. под ударами  монгольских войск пала Киевская держава, чему предшествовало все большее обособление от нее отдельных княжеств. Нашествие свирепых, спаянных железной дисциплиной кочевников было воспринято европейцами как апокалиптическое событие вселенского масштаба, о котором пророчили "Откровение Мефодия Патарского" и другие произведения. Европа в силу своего выгодного геополитического положения устояла, а Русь была разгромлена и подчинена. Западные ее земли вместе с Киевом, Черниговом, Смоленском попали под власть Великого княжества Литовского, а после его унии с Польшей вошли на несколько веков в состав Речи Посполитой, став ближе к католическому миру и подвергшись полонизации.

На северо-востоке  Руси в условиях тяжелейшего противостояния с завоевателями начинает формироваться новое древнерусское государство с центром в Москве. Этому окраинному городку, основанному киевским князем и расположенному на землях Владимиро-Суздальского княжества, предстояло драматичное восхождение от малого града до одной из мировых столиц. Много раз он горел, разорялся, гибли тысячи его жителей, но каждый раз упорно восстанавливался и креп под сенью своего небесного покровителя св. Георгия, поражающего дракона. Этот образ – всадник, поражающий дракона, концентрированно выразил суть многовековой борьбы за становление российской государственности.

Но временам подъема  России предшествовали времена смирения, унижения, накопления сил для борьбы. О тяжких испытаниях в годину монгольского разорения свидетельствует "Сказание о граде Китеже", погрузившемся на дно озера, невидимом людям злым и открывающемся перед теми, кто "никакова помысла имети лукава, и развращенна, и мятущего ума". Светлая мечта о "земном рае", манящий идеал социальной утопии, стремление найти построенное на справедливости Беловодье станут одной из духовных грез отечественного самосознания, взыскующего созидания царства Божия на земле.

Живой свидетель тех потрясений епископ Серапион Владимирский (ум. 1275) сравнивает нашествие иноплеменных с разрушительным землетрясением. "Ныне землею трясеть и колеблеть, безаконья грехи многая от земли отрясти хошеть, яко лествие от древа". Подобно летописцам, он с болью и смирением признает, что обрушившееся испытание есть меч карающий в деснице Божией за умножившиеся грехи, небратолюбие, вражду, усобицы Русской земли. Однако Бог, как Отец любящий, посылает наказание не для уничтожения, но для вразумления людей, их покаяния и исправления. Серапион призывает не унывать, быть морально стойкими и "крепкодушными".

Действенным средством  нравственного очищения и воспитания служила агиографическая литература. "Житие Михаила Черниговского", мученически погибшего в ставке Батыя вместе с боярином Феодором за веру христианскую; "Житие Михаила Тверского", также убитого в Орде и причисленного к лику святых; "Повесть о житии Александра Невского", где соединены черты воинской повести и благочестивого жития, принявшего перед смертью схиму и канонизированного впоследствии одного из самых любимых народом устроителей и защитников земли Русской.

Его имя Александр (в  переводе с греческого "защитник людей") ассоциировалось с именем и подвигами Александра Македонского, известного в древнерусской среде по многим памятникам, в том числе по переведенной с греческого “Александрии”. Данный источник, существующий в пяти редакциях, весьма интересен и вместе с тем мало изучен в философском отношении. Из него русский читатель получал сведения о связи философии и политики на примере отношений Аристотеля и Александра; здесь же повествуется о "рахманах", индийских нагомудрецах и аскетах, их споре с завоевателем мира, своеобразных установках древнеиндийской мудрости о суетности внешнего активизма, о крахе неправедно достигаемого, о слиянии с природой и стремлении к бесконечному духовному универсуму.

Так в сознание русских  людей входили некоторые понятия  и образы восточной философии задолго до Нового времени. Кроме цикла памятников, связанных с Александром Македонским, этому способствовали сочинения "О рахманах", "Хождение Зосимы к рахманам", "Повесть о Варлааме и Иоасафе", "Стефанит и Ихнилат", "Повесть об Акире Премудром" и ряд других источников. Следует однако заметить, что нехристианские тексты подвергались христианской адаптации, в них вносились коррелирующие их в православном духе акценты и нюансы. Александр приобретал черты протохристианского героя, исповедующего единобожие и общающегося с пророком Иеремией, глава рахманов Дидим назывался "игумен", а его единомышленники – "братия". Впрочем, подобная корреляция прошлого и его деятелей, устойчиво вошедших в мировое культурное наследие, присуща не только русскому средневековью. Она присутствует всегда и повсеместно, ибо в минувшем актуализуется то, что отвечает проблемам сегодняшнего дня.

Вместе с тем шел  процесс нарастания централизаторских  тенденций с постепенным объединением княжеств в империю. Став сильнейшим государством на востоке Европы и севере Азии, Россия включила в свой состав и сферу влияния где мягким, где жестким, где добровольным, где насильственным путем множество самых разнообразных народов, что предполагало не только единство, но и будущее противостояние, центробежные и разрушительные внутренние процессы, через которые прошли все империи, переживавшие периоды расцвета и упадка.

В 1380 г. произошла знаменитая Куликовская битва, которой посвящен цикл памятников литературы, живописи, архитектуры. Битва всколыхнула  народное самосознание, внушила надежду  на возрождение Руси. В "Задонщине" и "Сказании о Мамаевом побоище" решительное сражение рассматривается с христианско-космической точки зрения как вселенское противостояние двух миров, двух идеалов, двух тенденций мировой истории. Поле битвы прогибается под тяжестью огромных масс людей, природа соучаствует в подготовке и ходе сражения, праведники с небес ободряют и покровительствуют христовым воинам, поединок вражеского богатыря, страшного, как Голиаф, с иноками Пересветом и Ослябей символизирует напряженность столкновения непримиримых сил. Эта битва рассматривалась как кульминация в многовековой борьбе Руси с "Полем", с разрушительными волнами воинственных кочевников, выплескивавшимися из недр Азии.

Но потребовалось еще  сто лет, когда после "стояния  на Угре" в 1480 г. Русь, превращающаяся в Россию, сбросила ненавистное иго. К этому событию приурочен интересный памятник древнерусской публицистики "Послание владычное на Угру" архиепископа Вассиана, в котором просвещенный пастырь, поднимая ратный дух Ивана III, напоминает о великих предках, ссылается на эпизоды из мировой истории и обращается к авторитету античных мыслителей, избирая в качестве примера Демокрита: «Слыши, что глаголит Димокрит, философом первый: Князю подобает имети ум ко всем временным, а на супостаты крепость, и мужество, и храбрость, а к своей дружине любовь и привет сладок».

Но политическое развитие России шло по нарастанию автократии. В этом плане полезно проследить становление доктрины "Москва – Третий Рим" как ведущей концепции, легшей в основу государственного самосознания.

Она исподволь вызревала, по мере усиления Руси и ослабления Византии, идея "Второго Рима". После падения "империи ромеев" в 1453 г., а также случившегося ранее покорения турками болгар и сербов и подчинения населения Украины и Белоруссии власти Речи Посполитой, Российское государство осталось единственным независимым православным царством, призванным защищать не только себя, но и своих единоверцев в покоренных мусульманами и католиками странах. Отсюда проистекает мессианское содержание рассматриваемой доктрины.

К ее созданию причастны  многие идеологи, основным же считают  старца Филофея, монаха Елеазарова монастыря из-под Пскова, который в ряде посланий великим князьям Василию III, Ивану Грозному и другим адресатам изложил основные ее принципы: падение "первого Рима" от язычников и "второго Рима" от мусульман за прегрешения против веры; наступление эпохи "Третьего Рима", после которого "четвертому" не быть; ответственность России за весь православный мир; борьба за чистоту веры, укрепление властей духовной и светской в их взаимной "симфонии" как тесного сотрудничества при разделении функций (29. С.162-166).