Концепция "общества риска"

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ:

1. Становление Новой  экологической парадигмы 

Классическая социология в течение длительного периода рассматривала окружающую среду как внешний фактор, не связанный с социальной сферой. Так продолжалось до конца 1980-х годов, а деятельность социологов долгое время сводилась к практическим исследованиям в сфере экологических движений и установок. Изучение экодвижений как носителей системы ценностей позволили сформулировать Новую Экологическую Парадигму (НЭП). НЭП не содержит конкретных механизмов перехода к новому обществу и не определяет характера его политической и экономической системы (капитализм, социализм или что-либо еще), но она позволяет выявить ключевые социально-культурные установки (позиции) общества по отношению к основным аспектам своего функционирования – промышленному росту, прогрессу, политике, взаимосвязям человека с природой и т.д. При этом речь идет не об установках и ценностях, сформулированных инвайронменталистами, но о реально существующих в современном обществе ценностях, сформировавшихся большей частью под влиянием действий и идей экологических движений.

Современную Доминирующую Социальную Парадигму (ДСП) можно обозначить как  «Парадигму человеческой исключительности» (Яницкий О.Н.), ее основой является антропоцентризм. НЭП предполагает отказ от этого принципа и признание  человека одним из многих других существ, которые взаимозависимы и включены в глобальную экосистему. Она основывается на доминировании таких идей, как самоценность природы, забота обо всех живых организмах, включая людей и их будущие поколения, стремление к исключению любых видов риска и опасностей, угрожающих человечеству и природе; признание того, что существуют законы биосферы, которые человеческое общество не должно преступать.

Экологическое преобразование общества может быть представлено, таким образом, «как смена доминирующей социальной парадигмы, то есть суммы идей, отражающих социальное устройство общества и его институциональную структуру, управляющую поведением отельных людей и социума в целом»¹.

Хотя люди обладают исключительными  характеристиками (культура, технологии и др.), они все же остаются лишь одними из многих живых существ, которые взаимозависимы и включены в глобальную экосистему.

Человеческие дела находятся под  воздействием не только социальных и  культурных факторов, но и включены в сложную систему причинно-следственных связей (включая и обратные связи) природной ткани.

Люди живут в конечной биофизической  среде и зависимы от нее, эта среда  налагает серьезные биологические  и физические ограничения на человеческую деятельность.

Хотя изобретательность людей и обретаемая вследствие этого сила, кажется, могут на какое-то время расширять границы несущей способности экосистем, экологические законы, тем не менее, не могут быть отменены.

После того как НЭП была введена  в научный оборот, последовала  продолжительная дискуссия, в том числе и в советской социологии.

Появление Новой экологической  парадигмы стимулировало вопрос: а какова же «старая», то есть доминирующая сегодня социальная парадигма? Хотя литературы на эту тему в западной социологии было достаточно, конструирование новой парадигмы не было плодом теоретических спекуляций. В 1980-82 гг. международная исследовательская группа под руководством Л. Милбреса (США) провела сравнительное исследование инвайронментальных верований и ценностей в США, Великобритании и Западной Германии. Всего было опрошено 5589 человек, включая обывателей, а также профсоюзных лидеров, бизнесменов, лидеров общественного мнения, представителей распорядительной и исполнительной власти и собственно инвайронменталистов, т. е. потенциальных носителей Новой экологической парадигмы. В результате стало возможным систематическое сопоставление позиций приверженцев доминирующей и новой парадигм (см. Таблицу 1).

Таблица 1. Сравнение  конкурирующих парадигм²

2. Общество всеобщего  риска и рефлексивная модернизация

В 80-е годы XX века социологией был признан социальный характер экологических проблем, началось тесное взаимодействие и взаимовлияние между социальной экологией и социологической теорией. Именно тогда она вошла на равных правах с другими направлениями науки в «большую социологию» и стала важной составной частью социологических концепций модернити и постмодернити.

Признание общей социологией наличия  экологической составляющей модернити  совпало по времени с политическим признанием актуальности экопроблем. Это говорит не о политической ангажированности социологов, но о качественно новой стадии развития общества. Экологическая опасность и ее воздействие на социальные процессы стала глобальной и явной угрозой существованию современного общества. Причем угрозой не только здоровью людей и состоянию природных экосистем, но экономическим и политическим интересам различных социальных групп. Недаром в определении индустриального общества как рефлективной модернизации экологический кризис интерпретирован как проявление экологического риска.

Концепция общества риска сложилась  на основе многочисленных прикладных, менеджерских оценок технологического риска, а также социологических  исследований его восприятия населением. Процесс осознания экориска как  социального явления и прикладные исследования в сфере оценки риска всегда были тесно связаны друг с другом. Эта взаимосвязь выражалась одновременно как в их противостоянии, так и во взаимодополнении.

Общество столкнулось с необходимостью оценки степени реальной экологической  опасности, созданной развитием его индустриальной основы. Определение вероятности техногенных аварий и катастроф стало обязательным для управления различными технологическими системами. В то же время, под давлением экологических движений в развитых странах Запада были приняты зеленые, проэкологические законодательства. Промышленное лобби нуждалось в весомых аргументах в борьбе для отставания своих интересов.

В результате, появилась так называемая количественная оценка риска, которая  была призвана стать, с одной стороны, реальным инструментом управления, с другой – идеологическим орудием борьбы промышленных компаний с экологическим движением. Последняя функция была явно преобладающей. Появились работы, доказывающие, что опасность ветровой энергетики не ниже, чем энергетики атомной. Затем начали разрабатываться методы оценки степени опасности совершенно новых технологических систем.

Протесты экодвижений и населения  против опасных объектов были объявлены  иррациональными страхами неспециалистов. В свою очередь количественная оценка риска вызвала резко отрицательную реакцию со стороны экологического сообщества и недоверие населения. Антропологи и социологи доказали, что неприятие общественностью этого подхода и растущее беспокойство по поводу экологических и технологических рисков не есть нечто иррациональное, а скорее представляет рациональность более высокого порядка.

Но самый важный шаг в развитии оценки риска, позволивший в конечном итоге увязать социальные и технологические  аспекты оценки риска был сделан Чарльзом Перроу, который ввел понятие обычной или системной аварии (normal or system accident). Перроу занимался социологией организаций и исследованием сложных технологических систем. Он произвел детальный анализ ряда аварий, включая аварию на атомной станции. Результатом его работы стали три ключевых вывода: системная авария в сложных технологических системах неизбежна и непредсказуема, ее вероятность невозможно просчитать, так как она всегда существует в силу нелинейного сочетания элементов; системная авария одинаково свойственна как старым, хорошо отрегулированным отраслям промышленности (например, нефтехимии), так и новым, пока еще плохо контролируемым (ядерная энергетика); количественная оценка риска просто игнорирует сложные взаимодействия между компонентами системы, которые и являются причиной многочисленных и неизбежных системных сбоев.

Дальнейшее развитие исследований риска в социальной теории привело  к появлению концепции общества риска Ульриха Бека (1984г.). Он вывел  понятие системного инцидента за узкие рамки функционирования технологических систем, определив современное общество как общество риска, который является всеобщим, непредсказуемым и некалькулируемым. Общество и его институты вынуждены постоянно оценивать свои действия с позиций приемлемости риска. Именно этот процесс определяется Беком и его последователями как рефлексивная модернизация. Она в интерпретации Бека имеет двойственный характер: с одной стороны, направлена на минимизацию риска, а с другой – постоянные изменения и трансформации увеличивают риск.

Энтони Гидденс применил выводы Бека к более высокому уровню обобщения  и осмысления процессов становления  постмодернити. Рефлексивная модернизация понимается как постоянное переосмысление, переоценка и соответствующая трансформация  всех институтов модернити.

3. От изучения рисков  к концепции общества риска  (Н.Луман, Э.Гидденс, У.Бек)

В течение столетия социология проделала  путь от изучения множества отдельных  рисков и рискогенных ситуаций к  пониманию того, что само общество является генератором рисков. К середине 1980-х годов изучение рисков становилось все более запутанным и хаотичным: риск-анализу явно недоставало центрального фокуса. «Через разнообразие методов и подходов к анализу рисков красной нитью проходила заинтересованность социологов  рискогенностью  различных  составляющих  социальной  ткани  –  от межличностных процессов и сетей до социальных институтов и структур, от первичных групп и символических интеракций до социальных движений и крупномасштабных организаций и систем»³.

Но дело заключалось не только в разнообразии рисков, их масштаба и направленности. Исторически  широко  известная  и  вполне  тривиальная  мысль  о  двойственности, двузначности всякого орудия, наконец, получила научный статус. Действительно, дубина, нож, автомат – одновременно инструменты креативной и разрушительной деятельности, защиты и нападения. Освободители на поверку часто оказываются завоевателями, защитники –  агрессорами или оккупантами.

Безопасность для одних превращается в опасность, риск для других. Сегодня  существуют тысячи орудий, веществ, групп, официально имеющих статус двойного назначения. То же можно сказать и о социальных институтах, организациях, сообществах. Все или почти все может быть использовано как во благо, так и во вред. Более того, благое дело совсем не обязательно отзывается тем же. Напротив, оно зачастую порождает желание превратить даруемое благо в риск, в моральные или физические потери для благодетеля. Не зря родилось утверждение «Ни одно доброе дело не остается без наказания». Дальнейшее сосредоточение исследований на отдельных аспектах социальной ткани затемняло общий интерес и могло привести к пренебрежению проблематикой, которая впоследствии стала одной из основных в современной социологии. Нужна была некоторая объемлющая концепция. В течение двух последних десятилетий прошлого века Н. Луман, Э. Гидденс и У. Бек создали такие генерализующие концепции.

3.1. Социологическая теория  риска Н. Лумана

Социологическая теория риска Н. Лумана напрямую связана с критикой рациональности современного общества. Социология, пишет Луман, должна поставить вопрос о том, «как общество объясняет и выправляет отклонение от нормы, неудачу или непредвиденную случайность. Эта темная сторона жизни, этот груз разочарования, когда ожидания ни к  чему не приводят, должны стать более очевидными, чем сильнее наша надежда на нормальный ход событий». И далее: «Объяснение нарушения не может быть оставлено на волю случая: необходимо показать, что это нарушение имеет свой собственный порядок, так сказать вторичную нормальность. Таким образом, вопрос, как объясняются и как обходятся несчастья, содержит значительный критический потенциал –  критический не в смысле призыва к отрицанию общества, подверженного несчастьям, а критического в смысле  обострения  обычно  неочевидной  способности проводить отличия.  Дело заключается скорее в том, что мы можем познать нормальные процессы нашего общества, изучая, как общество пытается осмыслить свои неудачи в форме риска»⁴. Риск является обратной стороной нормальной формы, и «только при обращении к обратной стороне нормальной формы мы и можем распознать ее как форму». Не трудно  заметить,  что  Луман  фактически  повторяет  основной  тезис  Ч.  Перроу  о нормальности отклонения.

Если  мы  сохраняем  дихотомию  нормального/отклоняющегося  как  инструмент  для наблюдения за современным обществом, продолжает Луман, то уместен вопрос о том, как мы  понимаем  «рациональное  общество»,  если  рациональность  в  просветительски-идеологическом смысле утратила свое былое значение. Или более фундаментально: «Как мы понимаем наше общество, если превращаем понятие риска –  бывшего когда-то актуальным лишь для некоторых групп, подвергавших себя особой опасности, –  в универсальную  проблему,  неизбежную  и  неподдающуюся  решению?  Что  теперь становится необходимым?.. Как общество при нормальном ходе выполнения своих операций справляется с будущим, в котором не вырисовывается ничего определенного, а только более или менее вероятное или невероятное?»⁵.

Характерной  чертой  постсовременного  общества,  по  Луману,  является  не  столько потребность создания условий стабильного существования, сколько интерес к крайним, даже  невероятным альтернативам,  которые разрушают условия для общественного консенсуса и подрывают основы коммуникации. Поведение, ориентированное на такие случайности, и принятие таких альтернатив являются противоречивыми. «Все усилия основать решения на рациональном подсчете не только остаются безуспешными, но в конечном   счете   также   подрывают   требования   метода   и   процедур рациональности»⁶.

По утверждению Лумана, «современное рисковое поведение вообще не вписывается  в схему рационального/иррационального»⁷. Принимаемые решения всегда связаны с рисковыми последствиями, по поводу которых принимаются дальнейшие решения, также порождающие риски. Возникает серия разветвленных решений, или «дерево  решений»,  накапливающее  риски.  В  процессах  накопления  эффектов  принятия решений, в долговременных последствиях решений, не поддающихся вычислению, в сверхсложных и посему не просматриваемых причинных связях существуют условия, которые  могут  содержать  значительные  потери  или  опасности  и  без  привязки  к конкретным решениям. Таким образом, потенциальная опасность таится  в  трансформации  цепи  безличных  решений  в  некоторый  безличный, безответственный и опасный продукт.

Луман предлагает подойти к понятию  риска через понятие порога бедствия. Результаты подсчета риска можно  принимать, если вообще можно, лишь не переступая порог, за которым риск мог  бы трактоваться как бедствие. Причем необходимо принимать в расчет, что порог бедствия будет расположен на самых разных уровнях, в зависимости от характера вовлеченности в риск: в качестве субъекта принятия решения или в качестве

объекта, вынужденного выполнять рисковые решения.

Восприятие риска и его «принятие» являются не психологическими, а социальными  проблемами: человек поступает в  соответствии с ожиданиями, предъявляемыми к нему его постоянной референтной  группой. В современном обществе на первый план выдвигаются вопросы о том, кто принимает решения, и должен или нет (и в каком материальном и временном контексте) риск приниматься в расчет. Таким образом, к дискуссии о восприятии  риска  и  его  оценке  добавляется  проблема  выбора  рисков,  которая контролируется социальными факторами.

Социология получает новую возможность  выполнять свою традиционную функцию  предупреждения общества. Даже если социолог знает, что риски выбираются, то почему и как он сам это делает? «При достаточной теоретической рефлексии, мы должны признать, по меньшей мере, «аутологический» компонент, который всегда вклинивается, когда наблюдатели наблюдают наблюдателей... Из всех наблюдателей социология должна первой осознать этот факт. Но и другие делают то же самое. То, что выходит за пределы этих действий, это теория выбора всех социетальных операций, включая наблюдение за этими  операциями,  и  даже  включая  структуры,  определяющие  эти  операции.  Для социологии тема риска должна быть, следовательно, подчинена теории современного общества.  Но  такой  теории  нет...  Нет  и  определения  риска,  которое  могло  бы удовлетворить научным требованиям...»⁸.

Социологическое наблюдение для Лумана –  это наблюдение второго порядка  или наблюдение  наблюдения.  Чтобы  соотнести  оба  уровня  наблюдения,  Луман  вводит различение риска и опасности. Если потенциальный урон «привязывается к решению» и рассматривается как его последствие, тогда речь идет о риске решения. Если же возможный  урон  анализируется  как  обусловленный  внешними  факторами,  т.е. привязывается к окружающей среде, тогда можно говорить об опасности. Это  не  означает,  что  определение  чего-то  как  риска  или  опасности  полностью оставлено  на  милость  наблюдателя.  «Существует  определенный  барьер,  например, необратимый сдвиг в экологическом балансе или возникновение бедствия уже не может быть связано с каким-то конкретным решением...»⁹.

Как бы то ни было, подчеркивает Луман, в современном обществе нет поведения, свободного от риска. Для дихотомии  риск/безопасность, это означает, что нет абсолютной надежности или безопасности, тогда как из дихотомии риск/опасность вытекает, что нельзя избежать риска, принимая какие-либо решения. Другими словами, надо оставить надежду, что новое знание увеличивает вероятность перехода от риска к безопасности. Напротив, чем лучше мы знаем то, что мы не знаем, тем более глубоким становится наше осознание риска. Чем более рациональными и детальными становятся наши вычисления, тем больше аспектов, включающих неопределенность по поводу будущего и, следовательно, риска, попадает в поле нашего зрения. «Современное рискоориентированное общество – это продукт не только осознания последствий научных и технологических достижений. Его семена  содержатся  в  расширении  исследовательских  возможностей  и  самого знания»¹⁰.

Наконец, Луман, как и другие, видит  в проблеме риска политический аспект. Так как политическая  оценка  допустимого  риска  или  безопасной  технологии  будет  играть значительную роль, «пространство для соглашения будет, скорее всего, найдено в этом поле, а не в поле различных мнений по поводу первичного риска. Но именно такая перспектива перетягивает политику на ненадежную территорию. Политика подвержена не только обычным и очевидным тенденциям гипероценки или недооценки рисков, что

изначально вызывает политизацию тем, но также искажениям, проистекающим из того факта,  что  первичный  риск  считается  контролируемым  или  неконтролируемым  в зависимости от предполагаемого результата. Любая оценка риска была и остается контекстуально обусловленной»¹¹. Поэтому «мы должны по другому взглянуть на различие риска и опасности в этом контексте, в частности в отношении к политике. Если бы это было только вопросом опасности в смысле природного бедствия, упущенная возможность его предотвращения  сама  стала бы  риском.  Очевидно, политически легче дистанцироваться от опасностей, чем от рисков – даже там, где вероятность потери или масштаб потери больше в случае опасности, чем в случае риска...

…   Если даже предотвращение ущерба возможно в обоих ситуациях, могло бы тем не менее быть уместным <заранее> определить, трактуется ли первичная проблема как опасность или как риск»¹².

Современная коммуникация, по Луману, предполагает выбор между альтернативами, что само  по  себе  является  рисковым.  Но,  несмотря  на  подрыв  основ  традиционной рациональности, коммуникация, и ничто иное, остается тем средством, с помощью которого общество как система производит и воспроизводит себя. Именно коммуникация обеспечивает социальное сцепление. Луман ищет решение проблемы нормализации общества в аутопойэтическом типе коммуникации. Термин «аутопойэтический» означает, что формирование и структурирование системы не являются следствием воздействия внешних факторов. Протест не импортируется в систему из внешней среды; это конструкт самой социальной системы. Система познает себя в процессе, посредством которого все факты, ей доступные, прессуются в форму протеста и воспроизводятся с ее помощью.

Система «открыта по отношению к  теме и случайному событию, но закрыта  в отношении логики формирования протеста». И далее очень важное замечание, перекликающееся с активистской парадигмой А. Турэна: «Общество таким образом осмысливает себя в форме протеста против себя самого»¹³.

Итак, Луман предлагает не завершенную  социологическую теорию риска, а варианты рефлексии по поводу возможностей создания такой теории. Он пытается поставить социолога  в  положение  не  критика  современного  общества,  вошедшего  в  эпоху глобального риска, а компетентного эксперта, помогающего обществу вернуть утраченное состояние «нормальности».

3.2. Представления Э.Гидденса  об обществе риска

Э.  Гидденс,  анализируя  процессы  модернизации  и  ее  переход  в  более  высокую (рефлективную)    стадию,    не    уделял,    как    Луман,    столь    пристального    внимания эпистемологии риска. Но, может быть, именно поэтому он выявил те структурные элементы социума, трансформация которых порождает риски. Назову их очень кратко.

Гидденс, как и У. Бек (см. об этом ниже), отметил двусторонний характер перехода к стадии  рефлексивной  модернизации,  ввел  понятие  «разъединение»,  т.е.  изъятие социальных отношений из локального контекста и их включение в контекст глобальный, постоянно подчеркивая, что модернити внутренне присуща тенденция к глобализации.

«Немыслимая и всевозрастающая взаимозависимость повседневных решений и глобальных последствий есть ключевой пункт новой повестки дня»¹⁴. Он ввел понятие безличных институтов (абстрактных систем), указав при этом, что природа социальных институтов модерна тесно связана с настройкой механизмов доверия в этих системах. Вообще, доверие является базовым фактором для существования в условиях пространственно-временной дистанцированности, присущей веку модерна. Автор ввел также понятие «онтологическая безопасность», т. е. ощущение надежности людей и вещей, надежности и предсказуемости повседневной жизни. Гидденс уделил много внимания соотношению модерна и традиции. Модернизация разрушает традицию главным «врагом», которой является растущая институциональная рефлективность. Но, по мнению Гидденса (и это важно для нас), «сотрудничество» модерна и традиции было критически важным на его ранних стадиях, когда предполагалось, что риск может быть калькулирован¹⁵.

Современное общество рискогенно, хотим  мы этого или нет; даже бездействие  чревато риском. Анализируя собственно механику производства рисков, Гидденс подчеркивал, что современный мир структурируется главным образом рисками, созданными человеком. Эти риски имеют ряд отличительных признаков.

Во-первых, современные риски обусловлены  глобализацией в смысле их «дальнодействия» (ядерная война).

Во-вторых, глобализация рисков, в  свою очередь, является функцией возрастающего  числа взаимозависимых событий (например, международного разделения труда).

В-третьих, современный мир –  это мир «институционализированных сред рисков», например, рынка инвестиций, от состояния  которого  зависит  благополучие  миллионов  людей.  Производство  рисков динамично: осведомленность о риске есть риск, поскольку «разрывы» в познавательных процессах не могут быть, как прежде, конвертированы в «надежность» религиозного или магического знания.