Критика морали и религии в философии Ницше

Содержание

Введение………………………………………………………………………...3

1.      Ницше. Краткая биография…………………………………………..5

2.      Критика морали или свободное самоопределение, как единственный путь к сверх-человеку……………………………….11

3.      «Gott ist tot!»…………………………………………………………….14

Заключение…………………………………………………………………….22

Список используемых источников…………………………………………23

введение

Прежде всего, хочу объяснить свой выбор данной темы.

Тематика религиозных споров, вопросов морали, в частности, объективности постановки неоспоримых догматов Добра и Зла, некоторых аспектов изучения особенностей человека (особенно в экстремальных условиях) – мужества его души и вообще душевной силы, способной превозмочь страдания физические, давно меня интересовали, поэтому такой случай обратиться к этим фундаментальным проблемам я не могла упустить. Кроме того, Фридрих Ницше известен как спорный, непонятый (или не до конца понятый) и искаженный в умах большинства людей философ. Среди ему подобных он в первую очередь нуждается в толковании, интерпретации. И таких интерпретаций было множество, большинство, лишь далекими от истины. Но при всем этом работы его нашли своих почитателей и вплоть до известного казуса с присуждением ему статуса официального фашистского философа с последовавшими кровавыми событиями (догадывался ли сам философ, что когда-либо будет вызывать столь страшную ассоциацию) переживали свою популярность. Впрочем, популярность эта, до которой сам Ницше, к счастью, не дожил, едва ли стала бы бальзамом на душу. Мыслить “по Ницше” стало бы значить “мыслить модно”. Ницшеанцами стали называть себя чуть ли не все. Их мы встречаем у Р. Белого среди его революционеров - “интеллигентов”, среди босяков - маргиналов Горького. Идея Ницше стала неотвратимо притягивать то, против чего боролась - толпу с ее однообразностью, «серийностью». И все же, что такое ницшеанство? Можно с чистой душой говорить, к примеру, про Платонизм, но нет такого направления, как ницшеанство, по крайней мере, четко выраженного. Не было у Ницше учеников, и ярких последователей, по видимому, у него тоже не было. Он - единственный в своем роде. Что это, ницшеанство? Товарный знак, модный лейбл? Нет такого понятия. За этим термином открывается суррогат, подделка, использующая известное имя. Идеи Ницше, да и вообще любые философские идеи нельзя приколоть, как булавку, - их нужно осмыслить, пережить самому. В своей статье “Фридрих Ницше: история одного поражения” профессор К.А. Свасьян приводит двустишие Иоганнеса Шефлера, поэта-мистика XVII века: “Крест на Голгофе не может спасти тебя от зла, если он не будет воздвигнут и в тебе самом”. Двустишие это подходит и в нашей ситуации. Крест этот, честно пронесенный по жизни Ницше, должен пронести каждый, кто когда-либо захочет сказать: “Я и Ницше”

Ницше. Краткая биография.

Фридрих Вильгельм Ницше родился в семье потомственного священника (его отец пошел по стопам своего отца) – лютеранского пастора Карла Людвига Ницше и Франциски Ницше, урождённой Элер (тоже, кстати, дочери священника), 15 октября 1844 года в местечке Рёккен у Лютцена, Германия. День рождения совпал с днем рождения короля – Фридриха Вильгельма IV, поэтому мальчик был назван в его честь. Очевидно, что Ницше рос в глубоко верующей семье, поэтому вера составляла основу его мироощущения в детские годы.

Первым страшным по количеству впечатлений стал промежуток 1849-50 года: в изнурительных страданиях после года сумасшествия умирает отец, а затем после нервного припадка – младший брат. Трагизм пережитых дней надолго останется в сознании Ницше.

В период с 1854 по 1858 год Ницше учится в Наумбургской гимназии. Первые пробы стихотворчества и музыкальных композиций. 12-летний Фридрих пользуется престижем у товарищей по гимназии, учится игре на рояле. С того школьного времени сохранилась одна история о маленьком Фридрихе: нескольким соученикам Ницше показался неправдоподобным некий рассказ о Муции Сцеволе – “ни у одного человека не хватило бы мужества положить в огонь руку”, – рассуждали они. Ницше, не удостаивая их ответом, вынул из печи раскаленный уголь и положил его себе на ладонь. Знак от этого ожога остался у него на всю жизнь… Сквозь весь жизненный путь пронесет Ницше осевой вопрос, запечатлевшийся в этом эпизоде…

Уже в 1860 году Ницше переживает сильное желание стать музыкантом вопреки осуществляемой подготовке к гуманитарной научной деятельности. Уже в это время его занимают философские, этические проблемы. Спустя год – его первое знакомство с музыкой Вагнера.

Новый этап в жизни начинается с 1862 года, когда Ницше поступает в Боннский университет. Тогда же впервые он начинает мучиться регулярными головными болями, не мешающими, однако, усиленным занятиям по теологии и филологии. После бегства из Бонна Ницше решает продолжать обучение филологии в Лейпцигском университете.

13 февраля 1869 года решением базельской университетской 24-летний Ницше утверждается в должности экстраординарного профессора классической филологии Базельского университета и преподавателем греческого языка в старших классах Педагогиума: без предварительной защиты кандидатской и докторской диссертаций. 23 марта Лейпцигский университет без зашиты и на основании статей, опубликованных в “Рейнском научном журнале”, присуждает профессору Ницше докторскую степень.

Поворотным моментом в становлении Ницше стало прочтение им книги малоизвестного в те годы Артура Шопенгауэра “Мир как Воля и Представление”. “Я понял его, как если бы он писал для меня”, – так скажет Ницше о своем учителе. Несомненно, в Шопенгауэре его привлекла идея Воли, которая, по определению автора, есть внутренняя сущность субъекта и является внутренней сущностью всех сил, созидающих мир. Метафизика Шопенгауэра захватила мятежный дух Ницше, в его Воле он увидел вечную пламенную волю к свободе, а творческого гения, которым руководит сама Мировая Воля, он увидел в Рихарде Вагнере.

15 июля 1870 года начинается франко-прусская война и Ницше решает помочь своей родине (сначала в качестве солдата, но получается только санитаром). Отсюда начинается новый этап нравственных потрясений, оставивших неизгладимый след как в душе так и на его физическом состоянии: тяжелейшие потрясения от фронтовых впечатлений и заражение дизентерией и дифтеритом. Война сильно подорвала духовное и физическое здоровье Ницше: к нему уже никогда не возвращались ни спокойный сон, ни уравновешенное самочувствие (неделя кризиса в Эрлангенском госпитале проходила на грани между жизнью и смертью – безнадёжность состояния была такова, что вызывали даже священника).

Но Ницше, не дожидаясь даже полного выздоровления, возвращается к преподаванию в университете. “Несколько раз спасенный от смерти у самого ее порога и преследуемый страшными страданиями - так я живу изо дня в день; каждый день имеет свою историю болезни”, – пишет он в одном из писем.

Истинное духовное потрясение Ницше испытает от знакомства с Рихардом Вагнером, великим композитором, горячим германским патриотом и теоретиком революционной силы искусства. Наконец, в 1872 году выходит в свет “Рождение трагедии”, которое вызывает бесконечный восторг Вагнера и напряжённое молчание в филологических кругах, которое повергает Ницше в крайнее уныние. Спустя некоторое время почти все ученики покидают Ницше после резкого неприятия филологическими кругами “Рождения трагедии”.

Новое обострение здоровья: резкое ухудшение зрения, вплоть до невозможности самому писать. И как результат (после долгих мучений) – в начале 1876 года освобождение по болезни от преподавания в университете. Из письма к Э.Роде от 18 февраля: “Мои головные боли усиливаются от лекций, я не могу ни читать, ни писать”. Все силы своего здоровья Ницше отдает работе над своими книгами. Уже в начале 1878 выходит “Человеческое, слишком человеческое”.

Вскоре в одной из своих статей “Публика и популярность” Вагнер начинает резкие нападки на Ницше. И снова – резкое ухудшение здоровья; уже в который раз подтверждается очевидный факт – состояние здоровья Ницше напрямую связано с его душевным состоянием, которое в свою очередь сильно зависело от признания его творчества.

С тех пор он вел, в основном, отшельническую жизнь, чаще в Италии – в Генуе, частью – в Швейцарских горах, в Энгадине, в маленькой деревушке Сильс-Мария. Пожалуй, внешняя сторона его жизни на этом и заканчивается, между тем как духовная его жизнь все сильнее пробуждается.

В 1882 году в Риме Ницше знакомится с Лу Андреас Саломэ, дочерью петербургского генерала и почитательницей книг Ницше, как, впрочем, и всего экстравагантного. Ницше только что закончил книгу “Веселая наука”, в которой необыкновенный человек будущего – сверхчеловек – уже выступает на арену. Обычный человек, со своими слабостями, со своим несовершенством, не устраивает Ницше: “Иной идеал влечет нас к себе, чудесный, искушающий, чреватый опасностями идеал…”.

Сближение произошло молниеносно. И вот уже Ницше читает Лу и Рэ (Пауль Рэ – автор нескольких книг по моральной философии) свою “Веселую науку”, они втроем путешествуют по горам Северной Италии и Швейцарии и втроем же собираются поселиться в Париже.

Ницше писал, что “вряд ли когда-либо между людьми существовала большая философская открытость”, чем между ним и Лу. “Она сильная как львица и при этом очень женственный ребенок, который будет жить недолго… Она поразительно зрела и готова к моему способу мышления… Кроме того, у нее невероятно твердый характер, и она точно знает, чего хочет, – не спрашивая ничьих советов и не заботясь об общественном мнении”.

Ко времени встречи с Лу Ницше был почти слепым и мучился головными болями, с которыми справлялся все увеличивающимися дозами опия и постоянными переездами. В те промежутки, когда болезнь стихала, он непрерывно и очень много писал. Одинокий, он несколько раз просил друзей подыскать ему жену. Злые языки говорили, что он никогда не знал женщины. В конце концов, при прогрессирующей слепоте он нуждался хотя бы в секретарше.

После долгих сомнений Ницше сделал Лу предложение, которое та с легкостью отвергла. “Я помню, при первой моей встрече с Ницше - это было весной, в церкви св. Петра в Риме – его намеренная церемонность меня удивила и ввела в заблуждение. Но недолго обманывал относительно самого себя этот одинокий человек: он неумело носил свою маску, наверное, так, как носит обычное платье горожан пришедший с горных высот и из пустынь человек”, – напишет впоследствии сама Лу, уже тогда предчувствуя, что любить он может только Вечность и одиночество…

Это стало очередным потрясением для Ницше. После разрыва с Вагнером он окончательно разубеждается в возможности общения с другими людьми и решительно погружается в глубочайший вакуум одиночества. Через год после встречи Ницше уже проклинает Лу. “Если я бросаю тебя, то исключительно из-за твоего ужасного характера… Ты принесла боль не только мне, но и всем, кто меня любит…”.

Очень важно отметить, почему я так тщательно разбираю этот аспект жизненного пути Ницше. Исследователи предполагают, что именно Лу была прообразом Заратустры. Если это так, то не значит ли это, что именно двадцатилетняя Лу оказалась тем идеалом “совершенного друга”, о котором всю жизнь мечтал Ницше – того, кто исполнен бесстрашия всегда быть собой и стремления стать “тем, что он есть”. Сам Ницше после мучительного разрыва с ней говорил, что Лу – это “воплощение совершенного зла”.

Как бы то ни было, после разрыва, на вершине отчаяния, всего за 10 дней Ницше создает первую часть “Так говорил Заратустра”, рожденную, по словам его давнего друга Петера Гаста, “из его иллюзий о Лу… И именно Лу вознесла его на Гималайскую высоту чувства”. Ясно одно: острота чувства к Лу вызвала в страдающем Ницше тот накал переживаний, которым до сих пор обжигает его книга. Можно только догадываться, чему учил бы Заратустра, если б эти отношения сложились иначе…

В 85 Ницше заканчивает Заратустру и начинает работу над “По ту сторону добра и зла”. Однако уже в следующем году никто не соглашается издавать новую книгу. Характерная ситуация того времени – после встречи с Ницше пишет Роде: “Словно бы он пришёл из какой-то страны, где ещё никто не жил...”

Однако с 1887 года у Ницше начинается период наибольшей творческой активности. Он не обращает внимания на свои недуги и, преодолевая самого себя, отдается творчеству. Здесь, на мой взгляд, уместно привести цитату из С.Цвейга: “…на три четверти слепые глаза, которые опухают и начинают слезиться при малейшем напряжении, позволяя человеку умственного труда пользоваться светом глаз не более полутора часов в сутки. Но Ницше пренебрегает гигиеной и по десять часов работает за письменным столом. Разгоряченный мозг мстит за это излишество бешеными головными болями и нервным возбуждением: вечером, когда тело просит уже покоя, механизм не останавливается сразу и продолжает работать, вызывая галлюцинации, пока порошок от бессонницы не остановит его вращения насильно”. К 1889 году Ницше пишет “К генеалогии морали…”, “Антихрист”, “Сумерки идолов”, “Ecce Homo”, “Казус Вагнер”, множество стихотворений, музыкальных произведений, начинает работу над “Волей к власти”.

Для этой фанатической ярости творчества история не знает примера в своих необъятных далях, — кроме, может быть, одного: в том же году, там же, в Европе, переживает другой художник такой же неистовый, уже загнанный в безумие подъем творчества: в саду и в сумасшедшем доме в Арле – с той же стремительностью, с той же исступленной одержимостью создает свои картины Ван-Гог. Едва закончит он добела раскаленную картину, как уверенный штрих уже ложится на новое полотно – без обдумыванья, без промедленья, без размышлений. Творчество стало диктовкой, демоническим ясновидением и быстровидением, непрерывной цепью видений. Друзья, покинувшие его час тому назад, вернувшись, с изумлением видят новую законченную картину, а он, с еще невысохшей кистью, с горящими глазами, уже принимается за третью: демон, схвативший его за горло, не дает передышки, не терпит перерывов…

Первые явные признаки душевного расстройства Ницше проявляются уже в 1888. Вновь обратимся к Цвейгу: “Как Наполеон в пылающей Москве, среди бесконечной русской зимы, видя лишь жалкие обломки великой армии, все еще издает монументальные, грозные манифесты (величественные до грани смешного), так Ницше, запертый в пылающем Кремле своего мозга, обессиленный, собирая рассеянные отряды своих мыслей, пишет самые убийственные памфлеты: он приказывает германскому императору явиться в Рим, чтобы расстрелять его; он требует от европейских держав вооруженного выступления против Германии, на которую он хочет надеть железную смирительную рубашку… Будто удары молота, разбивают его слова все мироздание: он требует, чтобы летоисчисление начиналось не с рождества Христова, а с появления Антихриста, свое изображение он ставит над образами всех времен, – даже болезненный бред у Ницше величественнее, чем у других ослепленных духом; и здесь, как во всем, царит у него великолепная, смертельная чрезмерность”.

А 3 января 1889 у Ницше апоплексический удар на улице и окончательное помрачение. 10 января больного помещают в психиатрическую клинику.

Наконец, 25 августа 1900 года в Веймаре после еще 3 ударов Ницше умирает.

Критика морали или свободное самоопределение, как единственный путь к сверх-человеку.

Если в первый период творчества проблема культурных ценностей интересовала Ницше главным образом с эстетической точки зрения, то во второй период основное свое внимание он сосредоточивает на анализе этических норм и оценок, их сущности и происхождении. В этот период вырабатывается специфический для философа стиль изложения: его книги отныне уже ничем не напоминают научные трактаты, это -композиционно и тематически оформленные собрания афоризмов.

"Нравственность, - пишет Ницше, - есть, ближайшим образом, средство предохранения общества от распадения"

Прежде всего должна появиться система принуждения, заставляющая индивида согласовывать свои личные мнения и интересы с общественными. Успешнее всего этот механизм действует, если принуждение принимает анонимную форму обычая, когда общественный авторитет утверждается исподволь через систему воспитания и обучения. В таком случае лояльность может стать "второй натурой", демонстрироваться добровольно и даже приносить удовольствие. Нравственность становится внутренним свойством и средством самоконтроля человеком своего поведения по мере совершенствования общественного организма.

Подобные рассуждения, казалось бы, должны наводить на мысль, что Ницше - сторонник утилитаризма. На самом деле его позиция не столь однозначна. Так, он говорит о "двойной предыстории" (1. С.270) понятий добра и зла. развивая эту мысль в поздних сочинениях. В книге "По ту сторону добра и зла" он выдвигает учение о двух основных типах морали: "морали господ и морали рабов" (1. Т.2. С.381). Во всех развитых цивилизациях они смешаны, элементы той и другой можно обнаружить буквально в одном и том же человеке. Но различать их, считает Ницше, необходимо. В морали господ, или аристократической морали, "добро" и "зло" эквивалентны понятиям "благородный" и "презренный" и относятся не столько к поступкам людей, сколько к самим людям, эти поступки совершающим. В рабской же морали смысл основных этических категорий зависит от того, что полезно, что служит поддержанию порядка в обществе, отстаивающем интересы слабых в духовном и физическом отношении индивидов. Такие качества, как сострадание, добросердечность и скромность, рассматриваются как добродетели, в то же время свойства, которые обнаруживают сильные и независимые индивиды, считаются опасными, а потому "злыми".

Данные идеи представлены и в книге "Генеалогия морали", где Ницше широко использует понятие мстительности (ressentiment). Высший тип человека, по его мнению, создает свои ценности от избытка жизненной силы. Слабые же и бессильные боятся таких людей, они стремятся обуздать и приручить их, подавить своей численностью, навязывая в качестве абсолютных "стадные ценности". Разумеется, подобная мстительность открыто не признается и, возможно, даже не осознается "толпой" в качестве побудительного мотива, однако, она действует, находя как прямые, так и окольные пути и косвенные выражения. Все это выводит на свет искушенный "психолог морали", каковым Ницше считает себя.

Итак, в истории морали, согласно Ницше, борются друг с другом две основные этические позиции. С точки зрения высшего типа людей, они могут сосуществовать. Это возможно, если "толпа", нс способная ни к чему возвышенному, будет практиковать "рабскую морить" исключительно в своей среде. Но она, подчеркивает Ницше, никогда не ограничится этим и не откажется от универсалистских претензий. Более того, по крайней мере в истории Запада у "рабской морали" были и остаются все шансы па успех. Об этом, например, свидетельствует распространение христианства. Ницше не отрицает полностью какую бы то ни было ценность христианской морали, признавая, что она сделала человеческий внутренний мир более утонченным. Однако он видит в ней выражение мстительности, характерной для стадного инстинкта, или "рабской морали". То же воплощение мстительности видит Ницше в демократическом и социалистическом движениях, считая их производной формой от христианской идеологии.

Ницше полагает, что идеал всеобщей, единой и абсолютной морали должен быть отброшен, так как он ведет жизнь к упадку, а человечество - к вырождению. Его место должна занять градация рангов, степеней различных типов морали. Пусть "стадо" остается приверженным своей системе ценностей, считает Ницше, при условии, что оно лишено права навязывать ее людям "высшего типа".

Когда Ницше говорит о необходимости стать "по ту сторону добра и зла", это надо понимать как призыв к преодолению так называемой рабской морали, которая, с его точки зрения, ставит всех на одну доску, любить и охраняет посредственность, препятствует возвышению человеческого типа. Он не имеет в виду, как это иногда утверждают, полное безразличие к природе ценностей и упразднение всяких нравственных критериев. Подобное было бы самоубийственным для обычного человека. Только те, кто принадлежит к высшему типу, могут без ущерба для себя стать "по ту сторону" навязываемых обществом пониманий добра и зла, ибо эти индивиды сами являются носителями нравственного закона и не нуждаются ни в чьем попечительстве. Их свободное самоопределение, считает Ницше, - это единственный путь к более высокому уровню человеческого существования, к сверх-человеку (Ubermensch).

«Gott ist tot!»

Не падаем ли мы безостановочно? И вниз – и назад себя, и в бока, и вперед себя, и во все стороны? И есть ли еще верх и низ? И не блуждаем ли мы в бесконечном Ничто? И не зевает ли нам в лицо пустота? Разве не стало холоднее? Не наступает ли всякий миг Ночь и все больше и больше Ночи? Разве не приходится зажигать фонари среди бела дня? И разве не слышна нам кирка гробокопателя, хоронящего Бога? И носы наши – разве не чуют они вонь гниющего Бога? – Ведь и Боги тлеют! Бог мертв. Он и останется мертвым! И это мы его убили! Как утешиться нам, убийцам из убийц? Самое святое и сильное, чем обладал до сей поры мир, – оно истекло кровью под ударами наших ножей, – кто оботрет с нас кровь? Какой водой очистимся? Какие искупительные празднества, какие священные игрища ни придется изобретать нам? Не слишком ли велико для нас величие этого подвига? Не придется ли нам самим становиться богами, чтобы оказаться достойными его? Никогда еще не свершалось деяние столь великое – благодаря ему, кто бы ни родился после нас, он вступит в историю более возвышенную, нежели все, бывшее в прошлом!”...

Ф.Ницше, “Веселая наука”.

Свое жестокое проклятие и обвинение Ницше бросает христианству в “Антихристе”, “По ту сторону добра и зла” и “Генеалогии морали”.

Это вечное обвинение против христианства я хочу написать на всех стенах, где только они есть, – у меня есть буквы, чтобы и слепых сделать зрячими... Я называю христианство единым великим проклятием, единой великой внутренней порчей, единым великим инстинктом мести, для которого никакое средство не будет достаточно ядовито, коварно, низко, достаточно мало, – я называю его единым бессмертным, позорным пятном человечества…

Вспомним, почему умер Бог. Эта история есть в Заратустре: он был злым и мстительным богом с востока, и был он настолько мстительным, что создал свой Ад и свой Суд. Но к старости он стал дряхлым и бессильным и, сидя в оцепенении на печи, был похож на дряхлую старуху, потеряв силу Воли и Волю к Власти. И не долго продолжалась эта полужизнь – ибо он вскоре скончался – от своего сострадания к людям…

Но сострадание – есть лишь одна из движущих порабощающих сил христианства. Проклятие христианству вообще неразрывно связано с концепцией морали Ницше, а потому мы рассмотрим на этом участке пути только сущность, идею христианства и ее критику Ницше, а подробную историю христианской морали и воздвижения моральных ценностей христианства – на последнем.

Обратимся к истории возникновения богов вообще. Ницше дает несколько возможных трактовок их возникновения.

Первая возможная теория заключается в следующем. В мире существует много неоправданного зла и необъяснимого страдания. Люди, которые сами нередко подвергаются подобным страданиям, не могут их объяснить, а потому перед ними неизбежно встает вопрос трактовки подобных ситуаций. Тогда люди с неизбежностью переносят на некое сверхъестественное существо ответственность за все необъяснимое – таким образом они изобретают богов, которые, по словам Ницше, “блуждают даже в сокровенном, видят даже в во мраке и охочи до интересного зрелища боли”. Так вполне объясняется великая традиция приносить жертвы своим богам – “Оправдано всякое зло, видом которого наслаждается некий бог” – такая логика неизбежна для верующего человека. И здесь мы по новому понимаем, говорит Ницше, смысл всяких троянских войн и трагических войн, которые, по сути, выступили как “фестивали для богов”.

Частично связана с ней и другая теория. Идея богов могла возникнуть из отношения к своим предкам. Первоначально царит прямое убеждение, что род обязан своим процветанием исключительно некоему почтению и, можно сказать, некой юридической обязанности по отношению к предкам – ибо род процветает только благодаря жертвам и достижениям своих прародителей. Таким образом опять неизбежно возникает обязанность оплатить эти “долги”, возрастающая по мере роста власти данного рода, в той мере, в какой растет непобедимость, независимость и почитание данного рода. Чем же можно оплатить такие “долги”? Конечно, новыми жертвами – празднествами, оказанием почестей, послушанием, которые постепенно перерастают в возврат “долга оптом”, то есть в кровавые жертвы – например, жертвоприношение первенца, юной девственницы – человеческой кровью, если быть кратким.

С другой стороны, каждый шаг к упадку рода, все его неудачи и злополучия уменьшают страх перед предками, и значит приводят к исчезновению почитания своих прародителей.

Теперь же, если представить себе самые могущественные кланы и роды, то они с неизбежностью, подчиняясь все возрастающему страху, возводят своих предков в ранг богов.

А потому, заключает Ницше, всякая история этнической борьбы, побед, поражений, слияний и примирений отражается в “генеалогической неразберихе их богов”, а “переход к всемирным империям сопряжен всегда с переходом к всемирным божествам”, а по сути – к монотеизму.

С этих позиций мы теперь можем теперь рассмотреть и христианского Бога. Если во всех нормальных обществах в богах в совершенстве воплощаются самые естественные качества человека, которые отвечают Воле к власти, то здесь все противоестественно. Во-первых, общество лишается тех божеств, в которых воплощаются такие качества, как гнев, месть, зависть, хитрость, насилие: в христианстве происходит “противоестественная кастрация божества”.

Если из понятия о божестве удалены все предпосылки возрастающей жизни, все сильное, смелое, повелевающее, гордое, если оно шаг за шагом опускается до символа посоха для уставших, якоря для людей, становится Богом грешников, Богом больных, то конечно, Божье царство увеличивается, говорит Ницше. Теперь этот Бог взял под свою опеку всех угнетенных, все народы – великий космополит, по словам Ницше… Но все равно он так или иначе остался слабым, бледным – “такой декадент”… “Царство его мира всегда было царством преисподней, госпиталем… царством гетто…”.

Но более того, даже самые слабые, бледные из бледных – метафизики взяли власть над Ним в свои руки, ограничив его своими законами. “Метафизики опутывали его своей пряжей до тех пор, пока он сам, загипнотизированный их движениями, не сделался пауком, сам не сделался метафизикусом. Теперь он уже прял мир из самого себя… теперь он сам преображался, все утончаясь и бледнея; он стал “идеалом”, стал “чистым духом… стал “вещью в себе”… Падение божества: Бог стал “вещью в себе”…”.

Теперь очевидно, что такой Бог и не мог стать иным, чем только Богом погибающего народа, когда исчезает его вера в будущее, его надежда на свободу, в то время, как покорность входит в его сознание, а добродетели подчинения и рабства становятся необходимыми для существования. Вслед за народом и Бог становится “пронырливым, боязливым, скромным, советует “душевный мир”, воздержание от ненависти, осторожность, “любовь к другу и врагу”.

В таком Боге и в вере в него видит Ницше причину упадка и деградации современного мира.

Следующим этапом, этой работы, рассмотрим те отличительные качества христианства, которые Ницше со всей яростью обличает в своих работах.

Для начала, говорит Ницше, рассмотрим первую великую опасность для христианской веры. Для этого обратимся к самому началу Библии. “Ветхий Бог” от скуки изобретает и создает человека: человек занимателен. Но человеку скучно, и он тут же создал для человека животных. Здесь первый промах Бога по Ницше: “человек не нашел животных занимательными, – он возгосподствовал над ними, он не пожелал быть животным”. И вот Бог создает женщину, чтобы разрешить скуку Адама – второй промах Бога. Через женщину человек вкусил познания и стал адским страхом для ветхого Бога – он стал величайшим промахом Бога, ибо стал Ему соперником: наука делает равным Богу. Отсюда, по мнению Ницше, и выходит идея христианства – наука есть первый грех, первородный грех, а потому должна быть запрещена: ты не должен познавать!

С другой стороны, в основе христианства лежат 3 великих пласта – Вера, Надежда, Любовь. Позволим себе рассмотреть и их.

Хорошо известно, пишет Ницше, что Вера и истина – два совершенно различных, почти противоположных мира. (Тех, кто знает это, на Востоке считает мудрецами). Для веры нет необходимости в знании как таковом, более того, познание способно дискредитировать веру, а потому должно быть тогда запрещено. (Вспомним исследования Тертуллиана – вера и разум несовместимы, а потому “Credo quia absurdum”).

Надежда не случайно привнесена в идею христианства. Сильная надежда есть величайшая движущая сила в мире, мало того, ее невозможно опровергнуть действительностью, ибо она связана с потусторонним. А потому надежда есть сильнейший жизненный стимул для всех тех, кто не может достигнуть счастья своими силами – для всех сирых, хворых и больных, заключает Ницше, – она своего рода наркотик.

Любовь – тоже основополагающая сила христианства. За счет любви христианство может укорениться в тех местах, где были до этого другие культы. То же целомудрие –“усиливает внутренний пыл религиозного инстинкта – делает культ горячее, мечтательнее, душевнее”. С другой стороны, любовь есть чувство, которое заставляет воспринимать реальность не такой, каковой она является на самом деле. Господствует сила иллюзии, при любви можно многое вынести, почти все перетерпеть. Вот где их истинная роль…