Место риторики среди других наук и искусств

Место риторики среди других наук и искусств

 

- Технические и нетехнические  способы убеждения. - Три вида  технических способов убеждения. - Риторика -отрасль диалектики и политики. - Пример и энтимема. -Анализ убедительного. - Вопросы, которыми занимается риторика. - Из чего выводятся энтимемы? -Определение вероятного. - Виды признаков. - Пример -риторическое наведение. - Общие места и частные энтимемы.

 

Итак, определим риторику, как возможность находить возможные  способы убеждения относительно каждого данного предмета. Это  не составляет задачи какого-нибудь другого  искусства, потому что каждая другая наука может научать и убеждать только относительно того, что принадлежит  ее области, как например, врачебное  искусство - относительно того, что  способствует здоровью или ведет  к болезни, геометрия -относительно возможных между величинами изменений, арифметика - относительно чисел; точно так же и остальные искусства и науки; риторика же, по-видимому, способна находить способы убеждения относительно каждого данного предмета, потому-то мы и говорим, что она не касается какого-нибудь частного, определенного класса предметов.

 

Из способов убеждения  одни бывают нетехнические, другие же технические. Нетехническими я называю те способы убеждения, которые не нами изобретены, но существовали раньше [помимо нас]; сюда относятся: свидетели, показания, данные под пыткой, письменные договоры и т.п.; техническими же [я называю] те, которые могут быть созданы нами с помощью метода и наших собственных средств, так что первыми из доказательств нужно только пользоваться, вторые же нужно [предварительно] найти.

 

Что касается способов убеждения, доставляемых речью, то их три вида: одни из них находятся в зависимости  от характера говорящего, другие - от того или другого настроения слушателя, третьи - от самой речи. Эти последние  заключаются в действительном или  кажущемся доказывании.

 

[Доказательство достигается]  с помощью нравственного характера  [говорящего] в том случае, когда  речь произносится так, что  внушает доверие к человеку, ее  произносящему, потому что вообще  мы более и скорее верим  людям хорошим, в тех же случаях,  где нет ничего ясного и где есть место колебанию, - и подавно; и это должно быть не следствием ранее сложившегося убеждения, что говорящий обладает известными нравственными качествами, но следствием самой речи, так как несправедливо думать, как это делают некоторые из людей, занимающихся этим предметом, что в искусстве заключается и честность оратора, как будто она представляет собой, так сказать, самые веские доказательства.

 

Доказательство находится  в зависимости от самих слушателей, когда последние приходят в возбуждение  под влиянием речи, потому что мы принимаем различные решения  под влиянием удовольствия и неудовольствия, любви или ненависти. Этих-то способов убеждения, повторяем, исключительно  касаются нынешние теоретики словесного искусства. Каждого из этих способов в отдельности мы коснемся тогда, когда будем говорить о страстях.

 

Наконец, самая речь убеждает нас в том случае, когда оратор выводит действительную или кажущуюся  истину из доводов, которые оказываются  в наличности для каждого данного  вопроса.

 

Так как убедить можно  такими путями, то, очевидно, ими может  пользоваться только человек, способный  к умозаключениям и к исследованиям  характеров, добродетелей и страстей - что такое каждая из страстей, какова она по своей природе и вследствие чего и каким образом появляется, - так что риторика оказывается  как бы отраслью диалектики и той  науки о нравах, которую справедливо  назвать политикой. Вследствие этого-то риторика и принимает вид политики и люди, считающие риторику своим достоянием, выдают себя за политиков, вследствие ли невежества, или шарлатанства, или вследствие других причин, свойственных человеческой природе. На самом деле, как мы говорили и в начале, риторика есть некоторая часть и подобие диалектики: и та, и другая не есть наука о каком-нибудь определенном предмете, о том, какова его природа, но обе они лишь методы для нахождения доказательств. Итак, мы, пожалуй, сказали достаточно о сущности этих наук и о их взаимном отношении.

 

Что же касается способов доказывать действительным или кажущимся образом, то как в диалектике есть наведение, силлогизм и кажущийся силлогизм, точно так же есть и здесь, потому что пример есть не что иное, как наведение, энтимема - силлогизм, кажущаяся энтимема - кажущийся силлогизм. Я называю энтимемой риторический силлогизм, а примером - риторическое наведение: ведь и все ораторы излагают свои доводы или приводя примеры, или строя энтимемы, и помимо этого не пользуются никакими способами доказательства.

 

Так что, если вообще необходимо доказать что бы то ни было, путем  или силлогизма, или наведения (а  это очевидно для нас из "Аналитики"), то каждый из этих способов доказательства непременно совпадет с каждым из вышеназванных.

 

Что же касается различия между  примером и энтимемой, то оно очевидно из "Топики", так как там ранее сказано о силлогизме, и наведении: когда на основании многих подобных случаев выводится заключение относительно наличности какого-нибудь факта, то такое заключение там называется наведением, здесь - примером. Если же из наличности какого-нибудь факта заключают, что всегда или по большей части следствием наличности этого факта бывает наличность другого, отличного от него факта, то такое заключение называется там силлогизмом, здесь же энтимемой.

 

Очевидно, что тот и  другой род риторической аргументации имеет свои достоинства. Что мы говорили в "Методике", то мы находим также  и здесь: одни речи богаты примерами, другие - энтимемами; точно так же и из ораторов одни склонны к примерам, другие - к энтимемам. Речи, наполненные примерами, не менее убедительны, но более впечатления производят речи, богатые энтимемами. Мы будем позднее говорить о причине этого, а также и о способе, как нужно пользоваться каждым из этих двух родов доводов. Теперь же определим точнее самую их сущность.

 

Убедительное должно быть таковым для какого-нибудь известного лица, и при том один род убедительного непосредственно сам по себе убеждает и внушает доверие, а другой род достигает этого потому, что кажется доказанным через посредство убедительного первого рода; но ни одно искусство не рассматривает частных случаев: например, медицина рассуждает не о том, что здорово для Сократа или для Каллия, а о том, что здорово для человека таких-то свойств или для людей таких-то; такого рода вопросы входят в область искусства, частные же случаи бесчисленны и недоступны знанию. Поэтому и риторика не рассматривает того, что является правдоподобным для отдельного лица, например, для Сократа или Каллия, но имеет в виду то, что убедительно для всех людей, каковы они есть. Точно так же поступает и диалектика; это искусство не выводит заключений из чего попало (ведь и сумасшедшим кое-что кажется убедительным), но только из того, что нуждается в обсуждении; подобно этому и риторика имеет дело с вопросами, которые обыкновенно бывают предметом совещания для людей.

 

Она касается тех вопросов, о которых мы совещаемся, но относительно которых у нас нет строго определенных правил, и имеет в виду тех слушателей, которые не в состоянии ни охватывать сразу длинную нить рассуждений, ни выводить заключения издалека. Мы совещаемся относительно того, что, по-видимому, допускает возможность двоякого решения, потому-то никто не совещается относительно тех вещей, которые не могут, не могли и в будущем не могут быть иными, раз мы их понимаем как таковые, - не совещаемся потому, что это ни к чему не ведет. Делать заключения и выводить следствие можно, во-первых, из того, что раньше было уже доказано силлогистическим путем, а во-вторых, из таких положений, которые, не будучи раньше доказаны путем силлогизма, нуждаются в подобном доказательстве, как не представляющиеся без этого правдоподобными; в первом случае рассуждения не удобопонятны вследствие своей длины, потому что судья ведь предполагается человеком заурядным, а во втором они не убедительны, потому что имеют своим исходным пунктом положения необщепризнанные или неправдоподобные. Таким образом, энтимема и пример необходимо должны быть: первая -силлогизмом, второй - наведением касательно чего-нибудь такого, что вообще может иметь и другой исход. И энтимема, и пример выводятся из немногих положений; часто их бывает меньше, чем при выведении первого силлогизма, потому что, если какое-нибудь из них общеизвестно, его не нужно приводить, так как его добавляет сам слушатель, например, для того чтобы выразить мысль, что Дорией победил в состязании, наградой за которое служит венок, достаточно сказать, что он победил на Олимпийских играх, а что наградой за победу служит венок, этого прибавлять не нужно, потому что все это знают.

 

Есть немного необходимых  положений, из которых выводятся  риторические силлогизмы, потому что  большая часть вещей, которых  касаются споры и рассуждения, могут  быть и иными [сравнительно с тем, что они есть], так как люди рассуждают и размышляют о том, что  бывает объектом их деятельности, а  вся их деятельность именно такова: ничто в ней не имеет характера  необходимости, а то, что случается  и происходит по большей части, непременно должно быть выведено из других положений подобного рода, точно так же, как необходимое по своей природе должно быть выведено из необходимого (все это известно нам также из "Аналитики"). Отсюда ясно, что из числа тех положений, из которых выводятся энтимемы, одни имеют характер необходимости, другие - и такова большая часть их - характер случайности; таким образом, энтимемы выводятся из вероятного или из признаков, так что каждое из этих двух понятий необходимо совпадает с каждым другим из них.

 

Вероятное то, что случается  по большей части, и не просто то, что случается, как определяют некоторые, но то, что может случиться и  иначе; оно так относится к  тому, по отношению к чему оно  вероятно, как общее к частному.

 

Что касается признаков (ог\[М\а), то одни из них имеют значение общего по отношению к частному, другие - частного по отношению к общему; из них те, которые необходимо ведут к заключению, называются T_K|jrjpia - приметами; те же, которые не ведут необходимо к заключению, не имеют названия, которое соответствовало бы их отличительной черте.

 

Необходимо ведущими к  заключению я называю те признаки, из которых образуетс силлогизм. Отсюда-то подобный род признаков и называется T_K|jrjpiov, ибо когда люди думают, что сказанное ими не может быть опровергнуто, тогда они полагают, что привели тгкрпрюу, как нечто доказанное и законченное, потому что в древнем языке текрар и ттерск; значат одно и то же.

 

Из признаков одни имеют  значение частного по отношению к  общему, как например, если бы кто-нибудь назвал признаком того, что мудрецы  справедливы, то, что Сократ был мудр и справедлив. Это - признак, но он может быть опровергнут, даже если сказанное справедливо, потому что он не может быть приведен к силлогизму. Другой род признаков, например, если кто-нибудь скажет, что такой-то человек болен, потому что у него лихорадка, или что такая-то женщина родила, потому что у нее есть молоко, - этот род признаков имеет характер необходимости. Из признаков только один этот род есть тгкрпрюу, потому что он один не может быть опровергнут, раз верна [посылка]. Признак, идущий от общего к частному, [будет таков], например, если кто-нибудь считает доказательством того, что такой-то человек страдает лихорадкой, тот факт, что этот человек часто дышит; это может быть опровергнуто, если даже верно это утверждение, потому что иногда приходится часто дышать человеку и не страдающему лихорадкой.

 

Итак, мы сказали, что такое, вероятное, признак и примета, и  чем они отличаются друг от друга; более же подробно мы разобрали вопрос как об этом, так и о том, по какой причине одни доказательства не выведены, а другие выведены по правилам силлогизма, - в "Аналитике". Мы сказали также, что пример есть наведение, и объяснили, чего касается это наведение: пример не обозначает ни отношения части к целому, ни целого к части, ни целого к целому, но части к части, подобного к подобному, когда оба данных случая подходят под одну и ту же категорию случаев, причем один из них более известен, чем другой; например, [мы предполагаем], что Дионисий, прося себе вооруженной стражи, замышляет сделаться тираном, - на том основании, что ранее этого Писистрат, замыслив сделаться тираном, потребовал себе стражу и, получив ее, сделался тираном; точно так же поступил Феаген Мегарский и другие хорошо известные нам люди; все они в этом случае делаются примерами по отношению к Дионисию, о котором мы хорошенько не знаем, точно ли он просит себе стражу именно для этой цели. Все приведенные случаи подходят под то общее положение, что, раз человек просит себе стражу, он замышляет сделаться тираном. Мы сказали, таким образом, из чего составляются способы убеждения, кажущиес аподиктическими. Между энтимемами есть одно громадное различие, совершенно забываемое почти всеми исследователями, оно - то же, что и относительно диалектического метода силлогизмов; заключается оно в том, что одни из энтимем образуются согласно с риторическим, а также с диалектическим методом силлогизмов, другие же согласно с другими искусствами и возможностями (6uva|j_iq), из которых одни уже существуют в законченном виде, а другие еще не получили полной законченности. Вследствие этого люди, пользующиеся ими, сами незаметно для себя пользуясь ими больше, чем следует, выходят из своей роли простых ораторов.

 

Сказанное нами станет яснее, если мы подробнее разовьем нашу мысль. Я говорю, что силлогизмы диалектические и риторические касаются того, о  чем мы говорим общими местами (топами -tottoi); они общие для рассуждений о справедливости, о явлениях природы и о многих других, отличных один от другого предметах; таков, например, топ большего и меньшего, потому что одинаково удобно на основании его построить силлогизм или энтимему как относительно справедливости и явлений природы, так и относительно какого бы то ни было другого предмета, хотя бы эти предметы и были совершенно различны по природе. Частными же я называю энтимемы, которые выведены из посылок, относящихся к отдельным родам и видам явлений, так, например, есть посылки физики, из которых нельзя вывести энтимему или силлогизм относительно этики, а в области этики есть другие посылки, из которых нельзя сделать никакого вывода для физики, точно так же и в области всех [других наук]. Те [энтимемы первого рода, то есть, tottoi] не сделают человека сведущим в области какой-нибудь частной науки, потому что они не касаются какого-нибудь определенного предмета. Что же касается энтимем второго рода, то чем лучше мы будем выбирать посылки, тем скорее незаметным образом мы образуем область науки, отличной от диалектики и риторики, и если мы доберемся до основных положений, то будем иметь перед собой уже не диалектику и риторику, а ту науку, основными положениями которой мы овладели. Большая часть энтимем выводится из этих частных специальных положений; из топов их выводится меньше.

 

Теперь точно так же, как и в топике, нам нужно  рассмотреть виды энтимем, а также топы, из которых их нужно выводить. Видами я называю посылки, свойственные каждому отдельному роду предметов, а топами - посылки, одинаково общие всем предметам.

 

Итак, поговорим сначала  о видах. Предварительно же рассмотрим роды риторики, чтобы, определив число  их, разобрать элементы и посылки  каждого из них в отдельности.

 

 

 

 

http://www.persev.ru/book/mesto-ritoriki-sredi-drugih-nauk-i-iskusstv

 

 

 

 

 

 

 

Российские судебные ораторы  второй половины XIX начала XX века

 

Одесский Государственный  Университет

 

Николаевский Учебный  Центр

 РЕФЕРАТ По Ораторскому Искусству На тему: «Российские судебные ораторы второй половины XIX начала XX века» Студента гр. 317

 

Шнейдерис Е. Л.

 Николаев, 1999 г.

 Российские судебные  ораторы 

 

второй половины XIX начала XX века.

 

            Дореволюционная русская адвокатура  имела в своих рядах много  известных судебных ораторов, которые  были не только популярными  защитниками, успешно выступающими  в уголовных процессах, но и крупными учеными-юристами, писателями, критиками, видными общественными деятелями либерального направления.

 

Александров Петр Акимович (1838-1893)

 

 По окончании юридического  факультета Петербургского университета  он с 1860 года в течении 15 лет занимал различные должности по Министерству юстиции. Прочные знания, большие способности и одаренность обеспечили ему быстрое продвижение по служебной лестнице: товарищ прокурора Петербургского окружного суда, прокурор Псковского окружного суда, товарищ прокурора Петербургской судебной палаты и , наконец товарищ оберпрокурора кассационного департамента  Правительствующего Сената. В 1876 году Александров после служебного конфликта, вызванного неодобрением начальства его заключения в суде по одному из дел, где он выступил по одному из дел, где он выступил в защиту свободы печати, вышел в отставку и в этом же году поступил в адвокатуру.

 

            Как защитник Александров обратил  на себя внимание выступлением  в известном политическом процессе  «193-х». Дело слушалось в 1878 году  в Петербургском окружном суде  при закрытых дверях. В качестве  защитников принимали участие  лучшие силы Петербургской адвокатуры.

 

            Выступая в этом процессе, Александров,  малоизвестный как адвокат, впервые  обратил на себя внимание общественности  продуманной речью, убедительной  полемикой с прокурором.

 

            Вскоре, вслед за этим делом,  в Петербургском окружном суде  слушалось дело по обвинению  Веры Засулич в покушении на  убийство Петербургского градоначальника  Трепова. Речь, произнесенная Александровым в защиты Веры Засулич, принесла ему широкую известность не только в России, но и за рубежом. Речь его полностью воспроизводилась на иностранные языки. Надо прямо отметить, что речь Александрова оказала большое влияние формирование решения присяжных заседателей по делу. В этой речи проявился большой талант даровитого, мужественного судебного оратора.

 

            Уважая свою профессию, П. А.  Александров всегда был сдержан  в своих речах. Речи его отличаются  тщательностью отделки основных  положений, внутренней согласованностью  всех их частей. Произносил он  их тихо, убедительно, с большой  внутренней силой. Будучи блестящим  оратором, он никогда не полагался  только на свое ораторское  мастерство, придавая большое значение  досудебной подготовке к делу  и судебному следствию. Он всегда  тщательно продумывал свои речи.     

 

Андреевский Сергей Аркадьевич (1847-1918)

 

Очень талантливый дореволюционный  адвокат. После окончания в 1869 году юридического факультета Харьковского университета был кандидатом на судебную должность при прокуроре Харьковской  судебной палаты, судебным следователем в г. Карачеве, товарищем прокурора Казанского окружного суда, где проявил себя как талантливый обвинитель. В 1873 году при непосредственном участии А. Ф. Кони, с которым он был близок по совместной работе, С. А. Андреевский переводится товарищем прокурора Петербургского окружного суда.

 

            В 1878 году царская юстиция подготавливала  к слушанию дело по обвинению  Веры Засулич в покушении на  убийство Петербургского градоначальника  Трепова. В недрах Министерства юстиции тщательно обрабатывались вопросы, связанные с рассмотрением этого дела. Большое внимание уделялось составу суда и роли обвинителя в процессе. Министерством юстиции было предложено выступить в качестве обвинителя по этому делу - С.А. Андреевскому и В. И. Жуковскому. Однако оба они участвовать в процессе отказались.

 

            Уже первый процесс в котором выступил, Андреевский (речь в защиту обвиняемого в деле об убийстве Зайцева), создал ему репутацию сильного адвоката по уголовным делам.

 

            В отличие от Александрова, он  не заботился о глубоком, всестороннем  анализе материалов дела, недостаточно  уделял внимания выводам предварительного  следствия. Основное внимание  им уделялось личности подсудимого,  анализу обстановки, в которой  тот жил, и условий, в которых  подсудимый совершил преступление. Психологический анализ действий  подсудимого Андриевский давал  всегда глубоко, живо, ярко и  убедительно. Его без преувеличения  можно назвать мастером психологической  защиты. Раскрытые им образы всегда  составляют неотразимое впечатление.

 

            В делах, где требовалось не  только последовательность и  непогрешимая логика, но и строгое  юридическое мышление, исследование  законодательного материала, он, как адвокат был не на высоте, и успех ему изменял. Как  судебный оратор С. А. Андреевский  был оригинален, самостоятелен.

 

            Основной особенностью его является  широкое внесение литературно-художественных  приемов в защитную речь. Рассматривая  адвокатскую деятельность как  искусство, он называл защитника  «говорящим писателем». В своей  работе «Об уголовной защите»,  отмечая роль психологического  раскрытия внутреннего мира подсудимого,  Андреевский писал: «…художественная  литература, с ее великим раскрытием  души человеческой, должна была  сделаться основною учительницей  уголовных адвокатов»[1]. Отмечая  необходимость внесения в уголовную  защиту приемов художественной  литературы, он считал, что «…приемы  художественной литературы должны быть внесены в уголовную защиту полностью, смело и откровенно, без всяких колебаний»[2].

 

            Эти взгляды на защиту он  не только высказывал в печати, но и практически осуществлял  в суде. Речи Андриевский всегда  тщательно отделывал. В них  много ярких образных сравнений,  метких слов, правдивых воспроизведений  событий преступления. Правда, речи  его не лишены некоего пафоса, стремления к чрезмерной красноречивости.

 

            Его современники говорили, что  слог Андреевского прост, ясен, хотя несколько напыщен. Речи  его стройные, плавные, тщательно  распланированные, полные ярких  запоминающихся образов и красок, но увлечение психологическим  анализом нередко мешало ему  дать глубокий анализ доказательств,  что в ряде случаев сильно  ослабляло речь.

 

            С. А. Андреевский занимался  и литературной деятельностью.  Его перу принадлежит  много  поэм и стихотворений на лирические  темы. С начала 80-х годов он  печатается в «Вестнике Европы»,  в книге «Литературное чтение»  опубликован ряд его произведений  и критических статей о Бартынском, Некрасове, Тургеневе, Достоевском и Гаршине. В 1886 году опубликован сборник его стихов.

 

            Судебные речи Андреевского изданы  отдельной книгой.

 

 

 

Жуковский Владимир Иванович (1836-1901)

 

Окончил юридический факультет  Петербургского университета в звании кандидата. В 1861 году поступил на должность судебного следователя в Оренбургской губернии. В последующем работал на различных судебных должностях. В 1870 году назначается товарищем прокурора Петербургского окружного суда. Успешно выступал в качестве обвинителя. Своей речью по нашумевшему в свое время уголовному делу о поджоге мельницы купцом Овсянниковым Жуковский зарекомендовал себя как талантливый оратор.

 

      В 1878 году  по тем же причинам что и  С.А. Андреевский Жуковский вынужден  был уйти из прокуратуры и поступил в адвокатуру Он успешно выступал во многих  групповых делах в качестве защитника и гражданского истца. Широко известен был как в Петербурге, так и на периферии. Его выступления в суде  всегда были просты и доходчивы легко воспринимаемы слушателями. Особенно зарекомендовал он себя как представитель гражданского истца. Речи Жуковский произносил тихо, непринужденно. От его наблюдательного взора не ускользали комические ситуации. Блестяще владел он иронией и умело пользовался ей в суде.

 

         Свои  речи Жуковский тщательно отделывал,  много уделяя внимание тому, чтобы  они были доступны и хорошо  воспринимались слушателями В своих речах он всегда находил место для едкой шутки, делая это как большой мастер. Умело полемизировал с прокурором, однако не всегда уделял внимание глубокому и обстоятельному анализу доказательств Современники Жуковского отмечали что стенографические записи его речей далеко не полно передают характер отдельные детали речи приобретающие особое значение в тоне, мимике и жесте, которыми блестяще владел  В. И. Жуковский.

 

Карабчевский Николай Платонович (1851-1925).

 

В 1869 году поступил на естественный факультет Петербургского университета. Увлеченный лекциями известных дореволюционных  юристов – профессоров Редькина П. Г., Таганцева Н. С., Градовского А.Д., перешел на юридический факультет, который в 1874 году успешно окончил со степенью кандидата, в этом же году поступил в адвокатуру. Пять лет был помощником присяжного поверенного, а с 1879 года состоял присяжным поверенным при Петербургской судебной палате. Быстро завоевал популярность, как один из способных защитников по уголовным делам. Неоднократно выступал защитительными речами в политических процессах.

 

            Будучи молодым адвокатом, успешно  выступал в процессе «193-х», защищая  Брешковскую, Рогачеву и Андрееву. Хорошо зарекомендовал себя, выступая в большом процессе «Об интендантских злоупотреблениях во время русско-турецкой войны», рассматриваемом военным окружным судом. В этом большом, трудоемком деле Карабчевский проявил себя серьезным адвокатом, умеющим дать полный, обстоятельный разбор многочисленных доказательств в сложных, запутанных делах.

 

            К числу наиболее известных  его речей по уголовным делам  относится речь в защиту Ольги  Палем, обвиняющейся в умышленном убийстве студента Довнара, в защиту братьев Скитских, в защиту Мултанских вотяков, в разрешении судьбы которых принимал участие В. Г. Короленко. Большой известностью пользовалась его речь по делу о крушении парахода «Владимир». Широко известны его речи по делам политическим, в защиту Гершуни, Сазонова, Бейлиса.

 

            Помимо адвокатской деятельности, Карабчевский занмался литературной работой. Его перу принадлежит ряд литературных произведений-прозаических и поэтических, опубликованных в сборнике «Поднятая завеса». Воспоминания и статьи по юридическим вопросам опубликованы в его книге «Около правосудия». Также он известен и как редактор выходившего в свое время журнала «Юрист». Умер за границей в эмиграции.

 

Плевако Федор Никифорович (1842-1908)

 

Окончил Московский университет. Состоял присяжным поверенным при  Московской судебной палате. Более 40 лет  работал адвокатом. Одаренный судебный оратор. Постепенно, от процесса к процессу, он своими речами завоевал широкое  признание. Тщательно готовился  к делу, глубоко знал все его  обстоятельства, умел анализировать  доказательства и  показать суду внутренний смысл тех или иных явлений. Речи его отличались большой психологической  глубиной, житейской мудростью, простотой  и доходчивостью. Сложные человеческие отношения, неразрешимые под час житейские комбинации освещал он проникновенно, в доступной для слушателей форме.

 

Выступая во многих крупных  процессах, он проявил себя как острый и находчивый полемист.

 

Спасович Владимир Данилович (1829-1906)

 

            В 1849 году окончил юридический  факультет Петербургского университета. По окончании работал чиновником  в палате уголовного суда. В  22 года он защитил магистерскую  диссертацию по кафедре международного  права. Занимался педагогической  работой. Переводил польских писателей  на русский язык. Был близок  с ученым-историком К. Д. Кавелиным, по рекомендации которого занял в Петербургском Университете кафедру уголовного права. Одаренный криминалист, известный своими теоретическими работами  в области уголовного процесса, Спасович был автором одного из лучших в свое время учебников по русскому уголовному праву. Спасович пользовался у студентов большой популярностью. Его лекции привлекали большое количество студентов. Спасович был врагрутинных взглядов в науке уголовного права и процесса, чем вызывал недовольство университетского начальства.

 

            В 1861 году вместе с группой  передовых ученых оставил Петербургский  университет в связи со студенческими  волнениями. В адвокатуре с 1866 года. Выступал в качестве защитника  по ряду политических дел.

 

 

 

Хартулари Константин Федорович (1841-1897)

 

            После окончания юридического  факультета Петербургского университета  служил в начале в Министерстве  Юстиции, а с 1868 года – присяжным  поверенным при Петербургской  судебной палате. Известен как  исключительно уравновешенный адвокат,  далекий от каких либо попыток  насытить свою речь излишней  красноречивостью.

 

            Его выступления в суде отличаются  обстоятельным и глубоким разбором  доказательств, умением найти  в деле основные моменты и  дать им правильное освещение.  Характерная особенность его  речей – тщательная отделка,  соразмерность их частей, глубоко  продуманная подача материала.  Лучшей его речью является  его выступление по нашумевшему  уголовному делу по обвинению  в убийстве Маргариты Жюжан. Правда эта речь лишена ярких красок, острой ситуации и глубоких психологических образов, рисовать которые он не умел. Речь по делу Маргариты Жюжан является образцом делового глубокого анализа доказательств, строгой последовательности и логичности, что делает ее доходчивой и убедительной. Адвокат не оставил ни одной улики без обстоятельно разбора и тщательного сопоставления с другими доказательствами. В этой речи умело сгруппированы и последовательно изложены все доказательства, подтверждающие невиновность Маргариты Жюжан. Это в значительной мере обеспечило оправдательный вердикт.