Метафизика в работах И. Канта и ранних греческих мыслителей

Метафизика в работах И. Канта  
и ранних греческих мыслителей

Содержание

Введение

При знакомстве с философской традицией человечества наибольший интерес, на мой взгляд, проявляется при изучении двух моментов. Во-первых, при рассмотрении самого зарождения философии, времени, когда философская мысль только начинает формироваться в умах людей, и во-вторых, при знакомстве со зрелой философией, которая является нам уже в развитом виде, осознавая свои цели и методы их достижения.

В данной работе я хотел бы предпринять попытку сравнительного анализа этих двух этапов развития человеческой мысли. Основная идея состоит в том, чтобы оттолкнуться от идей Иммануила Канта, как представителя зрелой философии, и проследить его мысли у ранних греческих философов. Чем особенно привлекательна, в данном случае, философия греков? Именно у них наблюдается зарождение метафизики, правда еще в неявном, неоформившемся виде, о тем не менее, это были мыслители, которые впервые обратили внимание на сущность проблемы и увидели возможность ее развития, давшие последователям материал для исследований.

Итак, я обращаю свое внимание на развитие идей у Гераклита, Парменида и Демокрита и привлекаю для их анализа идеи Канта, как законодателя метафизики.

Но для начала мне придется изложить некоторые мысли Канта, чтобы было понятно на чем основана моя работа. К тому я и приступаю в следующей главе.

1. Иммануил Кант о сущности и  
содержании метафизики

Как известно, основной вопрос, исследуемый Кантом гласит: возможно ли вообще то, что называется метафизикой? И этот вопрос распадается на множество других, которые исследуются в “Критике чистого разума”. Усомнившись вслед за мыслителем в существовании метафизики, разберем те условия, которые должны быть выполнены для возможности ее существования как науки, а затем попытаемся понять что же происходило в умах древних греков.

Итак, когда нужно представить какое-нибудь познание как науку (а мы хотим узнать отличительные черты метафизики именно как науки, а не как пустого умствования), то необходимо в первую очередь определить особенности предмета познания, источников познания и рода познания.

Что касается источников метафизического познания, то уже в самом понятии полагается, что они не могут быть эмпирическими. Следовательно принципы метафизики никогда не должны браться из опыта, ибо она должна быть познанием не физическим, а метафизическим, т.е. лежащим за пределами опыта. Метафизика есть таким образом познание a priori, или из чистого рассудка и чистого разума, как пишет Кант.

Далее, метафизическое познание должно содержать исключительно суждения a priori, т.к. этого требует особенность его источников.

Следуя мысли Канта вспомним о существовании двух видов суждений – аналитических, т.е. не прибавляющих ничего к содержанию познания и синтетических, увеличивающих данное познание. При этом, все аналитические суждения суть познание a priori, причем все равно – имеют ли понятия служащие им материей эмпирический характер или нет, т.к. предикат аналитического суждения уже заранее мыслится в понятии субъекта. Синтетические же суждения существуют как a posteriori, происхождение которых эмпирично, но и такие, которым достоверны a priori и проистекают из чистого рассудка и разума.

Цель метафизики, как и всякой науки состоит в расширении познания, отсюда следует, что собственно метафизические суждения все синтетичны. Причем Кант различает суждения принадлежащие к метафизике, которые могут быть и аналитичными, и собственно метафизические суждения.

Таким образом, метафизика имеет дело с синтетическими суждениями (положениями) a priori, и они одни составляют ее цель, для достижения которой, правда, она нуждается во многих разложениях ее понятий, следовательно в аналитических суждениях. Произведение же познания a priori как в воззрении, так и в понятиях, и далее произведение синтетических положений a priori, и притом в философском познании, - это составляет существенное содержание метафизики, заключает Кант.

Определив содержание метафизики, Кант приступил к изучению вообще возможности ее существования, а точнее к исследованию оснований этой возможности, чтобы ответить на вопрос: как возможно это познание, с тем, чтобы мы могли из принципов его возможности определить условия его употребления, его объем и границы. Первая задача которую он формулирует звучит так: Как возможны синтетические положения a priori?

От разрешения этой задачи, пишет Кант, вполне зависит существование метафизики. И далее очень интересное замечание, которое гласит: “С какой бы кто благовидностью ни излагал свои метафизические утверждения, как бы он ни накоплял заключения на заключения, - если он сначала не ответит удовлетворительно на тот вопрос, я имею право сказать: все это пустая беспочвенная философия и ложная мудрость. Ты рассуждаешь посредством чистого разума и имеешь притязание как бы создавать a priori познания, так как ты не разлагаешь только данные понятия, а представляешь новые соединения, не основанные на законе противоречия, и которые ты будто бы усматриваешь независимо от всякого опыта, - как же ты до этого доходишь, и как оправдываешь ты такие притязания? Ссылаться на согласие общего человеческого разума не может быть тебе позволено, ибо это есть свидетельство, значение которого основано только на молве толпы” [2].

Интересно, что бы ответили древние греки, если бы им поставили такой вопрос? А потом посмотреть ответ Канта и сравнить. Но мы попробуем сделать наоборот, сначала выясним точку зрения Канта, а затем обратимся к древним. Хотя, в общем, понятно, что греки вряд ли задавались подобным вопросом с такой скрупулезностью, они наверное даже не думали о том, как? Но как-то это делали, а что собственно они делали? Но об этом позднее.

А пока Кант, со страниц своих произведений радикально заявляет, что все метафизики торжественно и законно должны быть уволены от своих занятий, до тех пор, пока они не ответят на вопрос: как возможны синтетические познания a priori? И разумно аргументирует это заявление, когда пишет, что только в этом ответе состоит полномочие, которое они (метафизики) должны показывать каждый раз, как представляют нам что-нибудь во имя чистого разума.

Кант вводит понятие трансцендентальной философии, которая должна необходимо предшествовать всякой метафизике и являться полным разрешением поставленного самим Кантом вопроса.

Т.е. Кант полагает, что прежде возникновения метафизики, должны появиться мысли, доказывающие возможность ее существования, как науки. Именно последнее замечание важно, т.к. греки, стоявшие у порога метафизики не могли, полагаю, знать что они создадут, или что они собираются создавать. К ним, поэтому можно отнестись со снисхождением, не требовать четкой ясности и решения этой задачи “только в систематическом порядке, и во всех подробностях”, как того требует Кант.

Итак, проследим ход мыслей Канта при отыскании возможности синтетических суждений a priori. Во-первых, мыслитель исходит из того, что утверждает существование такого рода познания. Это, по его мнению, чистая математика и чистое естествознание, именно отсюда предполагается вывести ответ на поставленный вопрос. Во-вторых, на основании существования некой априорной основы познания, которая “лежит глубоко скрытою, но должна открыться через свои действия, если только проследить прилежно их новые начала” [2].

Кант делает важный вывод, что априорное синтетическое познание (в данном случае математическое) имеет ту особенность, что оно должно представлять свое понятие сначала в воззрении и притом априорном, или чистом, а не эмпирическом.

Т.о. необходимо воззрение (чистое воззрение), в котором можно представлять понятие конкретно и между тем a priori.

Однако с этим выводом, как замечает Кант, трудности скорей возрастают, чем уменьшаются. Теперь основной вопрос выражается так: как возможно созерцать что-либо a priori? Ведь созерцание (воззрение) есть представление как бы непосредственно зависящее от присутствия предмета. Поэтому кажется невозможным созерцание первоначально a priori, так как тогда созерцание должно происходить без всякого предмета, и, следовательно, не может быть созерцанием.

Кант отвечает на этот вопрос однозначно. “Чтобы мое воззрение предшествовало как познание a priori действительному предмету, - возможно только в том единственном случае, если это воззрение не содержит ничего, кроме формы чувственности, - формы, предшествующей в нашем субъекте всяким действительным впечатлениям, получаемым нами от предметов. Ибо, что предметы чувств могут быть созерцаемы только согласно с этой формой чувственности, - это я мог знать a priori” [2].

Отсюда следует мысль, что мы можем созерцать вещи только посредством формы чувственного созерцания, в которой, при этом, мы можем признавать вещи только такими, какие они нам (нашим чувствам) являются, а не такими, каковы они сами по себе.

Пространство и время, по Канту, суть чистые воззрения, лежащие a priori в основании эмпирических, и именно это доказывает, что они суть только формы нашей чувственности, предшествующие всякому эмпирическому воззрению, т.е. восприятию действительных предметов, - формы, посредством которых предметы могут быть познаваемы a priori, но только так, как они нам являются.

Таким образом Кант доказывает возможность синтетического познания a priori, т.к. оно основывается на воззрении, а воззрения есть только формы чувственности предшествующие действительному явлению предметов, обуславливая это явление.

Кант акцентирует внимание на том, что пространство и время суть определения, насколько не касающиеся вещей самих по себе, а только их отношений к чувственности. Именно поэтому мыслимое пространство делает возможным физическое, т.е. протяжение самой материи, именно поэтому все предметы в пространстве суть только явления, т.е. не вещи сами по себе, а представления нашего чувственного созерцания.

Вводя идеальность пространства и времени Кант обеспечивает действительность познания (в частности априорную математику), которое иначе можно бы было считать за простую выдумку. “Действительно, - пишет Кант, - без признания этой идеальности было бы совершенно невозможно доказать, что наши воззрения пространства и времени, не взятые ни из какого опыта, а между тем лежащие a priori в нашем представлении, - что эти воззрения не суть только произвольные бредни, которым не соответствует, по крайней мере адекватно, никакой предмет, - а в таком случае и геометрия была бы чисто призрачным знанием; напротив ее бесспорная достоверность относительно всех предметов чувственного мира могла быть нами выведена именно из того, что все эти предметы есть только явления” [2].

Проследив размышления Канта о возможности синтетических суждений a priori, составляющих суть метафизического познания, отметим еще некоторые немаловажные мысли великого философа.

Кант отмечает, что метафизика кроме естественных понятий имеет дело еще и с чистыми понятиями разума, которые никогда не даются ни в каком возможном опыте, - т.е. с понятиями, объективность которых, а так же утверждения их истинности или ложности не могут быть подтверждены или открыты никаким опытом. Поэтому необходимо очень осторожно подходить к “занятиям разума исключительно самим собой и к такому познанию объектов, которое он получает будто бы непосредственно над своими собственными понятиями, не нуждаясь для этого в посредстве опыта и даже вообще не будучи в состоянии достигнуть такого познания через опыт” [2].

Кант делает вывод, что как рассудок нуждается для опыта в категориях, так разум содержит в себе основание идей, под чем он понимает “необходимые понятия, предмет которых не может быть дан ни в каком опыте”. Эти идеи, утверждает Кант, так же лежат в природе разума, как категории – в природе рассудка.

Таким образом, запредельные познания разума не получают своих идей из опыта и положения их никогда не могут быть ни подтверждены, ни отвергнуты опытом; возможная туту ошибка не может поэтому быть открыта ничем иным, кроме самого разума.

Но это очень трудно потому, что “этот самый разум посредством своих идей естественным образом становится диалектическим, и это неизбежная обманчивость не может быть ограничена никакими объективными и догматическими исследованиями вещей, а только субъективным исследованием самого разума как источника идей” [2].

Здесь я позволю себе остановиться и не вдаваться в подробности исследования Катом источников идей, ибо для этого необходима, по моему мнению, более продолжительная и основательная работа.

Основные положения Канта о метафизическом познании нами уже зафиксированы и теперь мы перейдем к анализу основных аспектов творчества ранних греческих философов, основываясь на этих положениях.

2. Философия ранних греческих мыслителей  
в свете концепции И. Канта

Несомненно, интересна сама по себе тема возникновения философской мысли и феномен древнегреческой цивилизации позволяет пристальней к ней присмотреться. Но мы не будем пытаться понять что заставило впервые человека обратиться к философии, а попытаемся понять как он это сделал.

Гераклит Эфесский (504–500 гг. до н.э. – акнэ Гераклита) как известно не оставил ни школы, ни связного учения, ни изложения своих идей, но те обрывки, которыми располагает история, позволяют думать, что Гераклит уже приоткрыл завесу чистого разума и заглянул за нее. Это было время, когда философский язык только возникал, когда используя обычные ресурсы языка философ пытался сказать нечто другое, поэтому фрагменты Гераклитовых высказываний – это афоризмы и парадоксы, поражающие обыденное мышление.

Нас интересует зарождение метафизики. И наверное оно началось с возникновения понятия Бытия. А понятие Бытия скорее всего возникло из априорного созерцания существования. Бытие существует – возможно это было первым синтетическим априорным суждением, которое заставило человека обратиться к разуму и осознать то, что произошло. Возможно именно это заставило Гераклита ввести понятие Логоса и наделить это понятие определенным описанием. А описание было сделать крайне нелегко, ибо какими словами можно описать, выразить то, что всплывает в априорном созерцании?

“Эту – вот Речь (Логос) сущую вечно люди не понимают и прежде чем выслушивают (ее), и выслушав однажды. Ибо хотя все (люди) сталкиваются напрямую с этой вот Речью (Логосом) они подобны незнающим (ее), даром, что узнают на опыте (точно) такие слова и вещи, какие описываю я, разделяя (их) согласно природе и высказывая (их) так как она есть. Что же касается остальных людей, то они не осознают того, что делают наяву, подобно тому, как это не помнят спящие” [5].

Эта реконструированная цитата из наследия Гераклита показывает отношение к его мыслям как окружающих, так и его самого. Похоже, Гераклит ясно осознавал то, что он чувствует и видит нечто, что другие чувствуют иначе, либо вообще игнорируют. Можно предположить, что он прямо заглянул в область чистого разума и попытался изложить почувствованное с помощью афоризмов и парадоксов. А так как увиденное им было чисто умозрительным явлением, априорным суждением, предмет которого не был дан в опыте, то охватить и зафиксировать его было нелегко.

Мераб Мамардашвили в своих “Лекциях по античной философии” отмечает, что “комментаторы Гераклита всегда оказываются перед одной очень забавной трудностью, и эта трудность порождает различия интерпретаций его текстов; после них невозможно понять авторам какого учения является Гераклит. То ли он автор учения о том, что все течет, все меняется, т.е. учения о неустойчивости всего, или Гераклит автор учения о гармонии или совмещении противоположностей – кстати, что-то устойчивое. Между тем вся трудность в том, что нет учения Гераклита” [3].

И хотя Гераклита, по традиции, считают натурфилософом, и у него были понятия космоса, огня и логоса, я хочу отметить, что были в его мыслях же идеи метафизические, т.е., согласно Канту, априорные синтетические суждения, к примеру понятие Логоса, как “становления бытия в существующем” по словам Мамардашвили.

Философия Гераклита образна, ибо “Гераклит решал выявить проблему бытия, правда в движение слова, семантические и синтаксические связи, посредством которых можно было говорить о бытии. Он их столкнул, а свою роль свел к роли афориста, который в зазоре между сталкиваемыми фразами попытался выявить пространство смысла и так создать возможность понимания” [3].

Гераклит хотел создать возможность априорного созерцания, создать т.о. возможность метафизики. Он считал, что то, что он говорит нельзя понять или прямо изложить в виде теории, а можно лишь навеять, чтобы смысл само возник в голове слушателя или читателя в качестве конечного продукта самого парадоксального движения мысли. Причем он постоянно повторял, это видно из вышеприведенной цитаты, что все здесь, рядом, что не надо никуда идти, надо только заметить и все, а что заметить? Туманно, афоризмы, парадоксы, если поймешь, то только сам, своим умом, приоткрыв завесу чистого разума, ведь формы чувственного восприятия одни и те же. Недаром Мамардашвили называет Гераклита философом для философов. Парменид (ум. около 470–480 гг. до н.э.) (современник Гераклита) уже не намекает на возможность метафизики, а прямо берется за исследование Бытия.

Парменид в чем-то подобен Канту. Кант выработал законы существования метафизики, Парменид выработал язык Бытия. Кроме того, Парменид описал Бытие, т.е. проделал, на мой взгляд, чисто априорную синтетическую работу, опираясь только на факт существования (своего?). Факт существования – можно подумать, что это эмпирические данные, но, по моему, нет: ведь Бытие дано нам a priori.

Парменид вводит закон противоречия: нельзя высказывать противоположные определения, Парменид высказывает мысль чисто метафизическую – Бытие тождественно мышлению. Парменид, прежде чем описать Бытие, стремится познать его, Кант прежде описывает метафизику. Но полагаю, между познанием Бытия и его описанием нет трудностей, кроме лексических, хотя вероятно это и есть самое большое затруднение – высказать ясную мысль. Возможно поэтому у Канта “метафизика переходит из онтологии в логику, но не формальную, а трансцендентальную” [1]. У Парменида метафизика коренится в онтологии, ибо это самое достоверное, что у него есть.

Бытие Парменида неделимо, полно, неподвижно и охватывает все. Конечно, когда мы употребляли эти слова, то пользуемся привычными значениями нашего языка, стремясь к пониманию, подставляя под них физически наглядные нам представления и аналогии. Пожалуй, можно представить себе какой-нибудь предмет, который всегда неподвижен, но при этом мы еще должны представить, что он неделим, полностью присутствует каждой своей частью и к тому же все охватывает.

Понятно, что я написал – абсурд, ибо к априорному метафизическому понятию Бытия я соотношу самые эмпирические предикаты.

Конечно за словами Парменида о Бытии кроется нечто другое, но что, боюсь, каждый поймет по своему. Если Гераклит мог надеяться на однозначность, на то, что он своими афоризмами сможет напрямую активизировать формы чувственного восприятия, то Парменид берет на свои плечи более тяжкий груз трактовки своих мыслей. С другой стороны, говоря о конкретных метафизических вещах, настраивал слушателей (читателей) на созерцательность, не исключено, что эмпирические предикаты обретут в их умах другой смысл. Ведь философская трактовка Парменида облекает эти слова в конкретный метафизический смысл.

До нас дошло поэтически-философское творение Парменида – поэма “О природе”. В первой части поэмы излагается учение об истинном, умопостигаемом Бытии, которое чуждо мнениям смертных; во второй части Парменид рисует наиболее правдоподобную картину обманчивого мира явлений. Что отчасти напоминает описание идей разума и работу рассудка. При этом Парменид говорит, что есть Бытие или нечто в мире по истине, скрыто за миром по мнению.

Очевидно, что “за” это просто пространственная метафора, а не утверждение. Ибо нет другого мира, который существовал бы на ряду с видимым, и, существуя предметно, был бы при этом более осмысленным, более высоким, священным. Закон противоречия. Бытие – одно. Кант писал: “Задача метафизики состоит в исследовании метафизических идей, в исследовании их происхождения и содержания, но никак не в доказательстве существования соответствующих сил потусторонних сущностей” [4].

А вот комментарий Мамардашвили к Пармениду: “То, что называется истинным миром есть прорез посюстороннего, полностью нам явленного мира, взгляд на него. И внутри этого взгляда – если он интенсивен и способен держаться – держится истина” [3].

Мир один, но есть разные способы постижения, Бытие – одно, но оно дано нам как истина и как мнение, это нормально, это априорная данность, условия существования. Истину можно увидеть, ее можно и не увидеть, как тут не вспомнить Гераклита: “Глаза и уши дурные свидетели для людей, если души у них варварские” [5]. Состояние созерцания, воззрения описано Гераклитом как прислушивание к Логосу: “Не мне, а Логосу, или Рече - слову внемлющие, искусству мысли, способному услышать Логосу, внимайте” [5].

Несколько слов о Зеноне Элейском (примерно на 30 лет младше Парменида). Вспомним, что Зенон написал апории, доказывающие (в частности), что движения нет, оно немыслимо непротиворечиво. Говорят, что написал он это, исходя из концепции неподвижного Бытия Парменида.

А теперь вспомним об антиномиях чистого разума И.Канта: “Явление истинно, только когда употребляется в опыте, как только оно выходит за его пределы и становится трансцендентным, оно не производит ничего, кроме чистого призрака” [2]. Не тоже ли самое говорил Зенон в своих апориях – как только мы пытаемся рассмотреть движение за пределами опыта, так сказать в априорном созерцании, мы приходим к противоречию.

Обратимся к Демокриту. У Демокрита нам особенно интересна гносеология. Этому философу принадлежит мысль: истина в умозрении, но не в ощущении. Как трактует Демокрит внешний облик вещей? Он говорит, что происходит некое “истечение изображения” или “истечение внешнего слоя атомов”. А поскольку в нас есть подобные атомы, то подобное познает подобное. Неправда ли, уже несколько похоже на формы чувственного восприятия Канта? Но это еще не все. На воротах атомистического мира может быть высечена фраза, взятая из уцелевшего трактата Демокрита: все, что мы знаем о мире или о целом – есть человек. То есть мы говорим о мире, а знаем о человеке; мы накладываем человеческую размерность на мир.

Но мир есть мир, а человек есть человек. Каков мир без этого наложения – мир сам по себе или в действительности? Тут нам нужна другая цитата из Демокрита: “Все, что мы знаем о мире или о целом, есть знание по примышлению, а в действительности только атомы и пустота” [3]. Но это же чистой воды явления и вещи в себе Канта! Только у Демокрита получилось страшнее (из-за пустоты, конечно). Греки (Демокрит и атомисты) полагали, правда, что тут в добавок имеет место акт со стороны Бытия, т.е. вещь дает себя увидеть (атомы истекают). По словам Мамардашвили: “В этот акт (т.е. в процесс видения) вплетено чувство сознания: все наши акты понимания существующего влекут за собой одушевленность самих актов. Мы сидим внутри актов понимания как гомункулусы и не можем рассуждать ни о каком акте понимания этого предмета, не предполагая некоего одушевленного, сознающего и чувствующего существа. Но ведь оно случайное, то или иное, и в нем всегда примышление. Как же увидеть мир сам по себе?” [3].

Кант утверждал, что мир вещей сами по себе не познаваем, нам даны только явления. “Ну а умозрение, которое исповедывали греки пыталось выявить это одушевление и разложить вещи на элементы. Поэтому, скажем, увидеть не дерево, а воду – не значит увидеть конкретную воду, которая существует рядом с другими вещами и является объектом, у которого есть название и которому приданы наши размерности восприятия и сознания. Нужно увидеть воду – как стихию”, - это слова Мераба Мамардашвили и здесь, полагаю, он имеет ввиду Фалеса. Значит идея неантропоморфной природы? Бытие мира – как оно есть?

Заключение

Возможно, конец предыдущей главы получился несколько резким, неоформленным, но эта тема так насыщена, что свести ее плавно на нет оказалось не так уж просто.

Надеюсь, мне удалось показать, что метафизика, такая какой она зарождалась в умах греческих мыслителей. Во многом удовлетворяла требованиям Канта. Но эта метафизика зарождалась спонтанно, она исходила из уст древних философов такой, как она есть, она была еще неоформлена и несколько неконкретна, но зато естественна и независима от догм и давления авторитетов.

Закончу словами немецкого философа: “Любимое порождение нашего разума – метафизика, порождение, которое, как и всякое другое в мире должно быть приписано не случаю, а первоначальному зародышу, мудро устроенному для великих целей. Ибо метафизика в своих основных чертах заложена в нас самой природой, может быть крепче, чем всякая другая наука, и на нее невозможно смотреть как на произведение вольного выбора или как на случайное расширение при развитии опыта (от которого она совсем отделяется)” [2].

Список использованной литературы

1. Длугач Б.П. От ранних произведений Канта до “Критика Чистого Разума”. М.: 1990.
2. Кант И. Пролегомены... М.: 1993.
3. Мамардашвили М. Лекции по античной философии. М.: 1997.
4. Ойзерман Т.И. Философия канта. М.: 1994.
5. Фрагменты ранних греческих философов / Под ред. Лебедева А.И. М.: 1989.