Политическая модернизация: типы, сущность

    Теория  модернизации сформировалась в 50 - 60-х  гг. XX столетия в западной социологии и политологии. Данная концепция  нашла свое отражение в трудах С. Хантингтона, Г. Спайро, И. Неттла, Д. Фрисби и других. Самое первое определение  модернизации было сформулировано Ш. Эйзенштадтом. По его мнению, модернизация - это процесс изменения в направлении тех типов социальных, экономических и политических систем, которые развивались в Западной Европе и Северной Америке с XVII по XIX век и затем распространились на другие европейские страны, а в XIX и XX веках - на южноамериканский, азиатский и африканский континенты [1,21]. Согласно Теннису, модернизация - переход от сообщества к обществу, по Дюркгейму - переход от механической к органической солидарности общества, по Веберу - от ценностной рациональности к целерациональности [2,51].

    К. Дейч определяет политическую модернизацию категориями участия и мобилизации. Он полагает, что модернизация зависит  от массового участия, принимающего форму растущей политической децентрализации. Расширение политического участия рассматривается как ключ к политическому развитию. Примерами политической модернизации могут служить Турция и Япония, где соответствующие процессы привели к включению многих традиционных форм в новую систему с расширением сферы действия новых структур.

    Конкретные  теории основывались на признании неравномерности  общественного развития, наличия  досовременного периода развития государств, реальности существования современных  сообществ, а также на понимании  необходимости преобразования отсталых стран в индустриальные. Теория утверждает, что политическая система зависит не от характера общественно-экономической формации, а от типа "осовременивания". Термин "модернизация" означал одновременно и стадию общественных преобразований, и процесс перехода к современным обществам. В конечном итоге теория модернизации превратилась в обоснование некой общей модели глобального процесса развития цивилизации.[3,23]

    Целью модернизации является создание дифференцированной политической структуры, территориальное и функциональное расширение центрального законодательства, постоянное расширение включенности в политическую жизнь социальных групп и индивидов, ослабление элит и их легитимности.

    Если  конкретизировать модернизацию как  переход от тоталитаризма к демократии, то в этом случае ее суть заключается в создании социальных и политических механизмов, позволяющих максимально большей части населения влиять на принятие основных решений. В данном случае теория модернизации повторяет теорию демократического транзита, сводя основные постулаты теории к процессу консолидации демократии.

    Базовыми  категориями теории модернизации являются понятия "традиционное общество" и "современное общество". Для  традиционного общества характерно господство аграрного типа экономики, отсутствие урбанизации, наличие закрытой социальной структуры. Политическая власть носит, как правило, авторитарный характер. Современное общество основывается на промышленном производстве, преобладании городского населения над сельским, открытости общества. Ролевые функции дифференцированы, власть и управление рационализированы.

    В отличие от марксизма, стоявшего  на позициях экономического детерминизма, теория модернизации исходит из принципа технологического детерминизма, связывающего структуру общества и его основные характеристики с технологическим способом производства. В связи с этим в социальной сфере модернизация означает изменение социально-классовой, демографической и территориальной структуры населения. Модернизация в культурной сфере предполагает секуляризацию образования, наличие идейного и религиозного плюрализма и распространение массовой грамотности. Модернизационный процесс в политической сфере является наиболее масштабным аспектом. Он может включать в себя и формирование наций на основе ранее существовавших этнических групп, и перестройку государственной власти и управления (возрастание роли права, разделение властей, совершенствование системы местного самоуправления и т.д.) [4,17].

    Первоначально модернизация понималась как вестернизация - процесс перехода от традиционных обществ к современным путем прямого переноса структур, технологий и образа жизни западных обществ. Данная модель первоначально признавалась единственно верной, ибо в качестве прообраза современного государства признавалось американское общество.

    Впоследствии  связь между модернизацией и  развитием была пересмотрена. Переходные процессы начали истолковываться как  некий самостоятельный этап развития стран. Модернизация стала рассматриваться  как непосредственное условие развития, абсолютно неискоренимый политический механизм развития человеческого сообщества [5, 138]. Ее приоритетной целью было названо изменение социально-экономических и политических структур, которое могло проводиться и вне западной демократической модели. В связи с этим появились теории "частичной модернизации", "тупиковой модернизации", "кризисного синдрома модернизации" и т.д. Главный упор в данном случае стал делаться на национальную форму модернизации, а в качестве определяющего фактора для характера и темпа переходных преобразований стал признаваться социокультурный фактор.

    Модернизация  является политическим проектом определенной части правящего класса, конкурирующим  с другими вариантами развития. Это  процесс, который характеризует  объективное, но все же частичное и ограниченное втягивание страны в экономическое, политическое и другое социальное взаимодействие со странами, уже достигшими высокой позиции. Модернизация предполагает расширение и рационализацию национальной идентичности граждан на основе или в сочетании с нормами мировой политической культуры.

    Вторичная, неорганическая модернизация происходит как ответ на внешний вызов  со стороны более развитых и осуществляется преимущественно под влиянием заимствование  чужих технологий и форм организации производства и общества, приглашение специалистов, обучение кадров за рубежом, привлечение инвестиций. Ее основной механизм — имитационные процессы. Начинается же она не в сфере культуры, а в экономике и/или политике и в последнем случае определяется как догоняющая модернизация или «модернизация с опозданием». Согласно Ш. Эйзенштадту, такая модернизация представляет собой своеобразный «вызов», на который каждое общество дает свой «ответ» в соответствии с принципами, структурами и символами, заложенными в достижениях его длительного развития. Поэтому её итогом является не обязательно усвоение социальных достижений Запада, но совокупность качественных изменений традиционного общества, в той или иной степени адаптированных к мануфактурному или индустриальному производству. [6,261]

    Чаще  всего термин «догоняющая модернизация»  употребляется в отношении бывших колоний и полуколоний после получения ими политической независимости. Традиционно предполагалось, что развитые промышленные страны уже апробировали определенную модель перехода от традиционного к современному обществу. Это, в свою очередь, превращало модернизацию в разновидность глобализации — то есть взаимодействия цивилизаций, по которой можно выделить «передовые» или «прогрессивные» общества, и те, кто им подражает. В новейших концепциях мера такого наследования уже не рассматривается как полное копирование опыта Запада, но определяется осуществлением ряда обязательных мероприятий при сохранении весомой национальной специфики.

    Обычно  догоняющая модернизация создает острова, анклавы современной жизни, например крупные города, подобные Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро в Бразилии, Москве и Санкт-Петербургу в России, существенно отличаются от провинции и образом жизни, и состоянием сознания. Такая анклавная модернизация, ломая традицию, ставит общество перед отсутствием духовной перспективы. Она создает очевидную неравенство, обещая равные шансы (чего не делало традиционное общество), но поскольку реально эти шансы не для всех, растет социальное недовольство, которое стимулирует привязанность широких провинциальных масс к альтернативной идеологии — к коммунизму в России, к фундаментализму в Турции, а в Мексике и некоторых других странах — к восстанию крестьян и традиционализма [7].

    Проблемы  стран, ставших на путь самостоятельного развития, состоят в том, чтобы  эффективнее, экономичнее и рациональнее применить модернизационную модель, перенести ее на национальную почву за счет сочетания собственных традиций и ресурсов и определенной внешней помощи. Теперь «эталонный» подход к модернизации вытеснен взглядами на модернизацию как национальный проект, осуществляемый странами ради уменьшения неравномерности уровней развития и как средство преодоления колониального состояния.

    Другая  типология признает наличие трех типов модернизации:

    эндогенная, которая осуществлялась странами на собственной основе (Европа, США и т. п.);

    эндогенно-экзогенная, осуществляемая странами на собственной  основе, наравне как и на основе заимствований (Россия, Турция, Греция и т. д.);

    экзогенная (в ее имитационных, имитационно-симуляционных  и симуляционных вариантах), осуществляемая на основе заимствований при отсутствии собственного основания.[8,40]

    Экзогенная  характерна для большинства бывших колоний, в то время как эндогенно-экзогенная происходит преимущественно в поясе стран, окружающих западные.

    Политическая  модернизация предполагает создание определенных политических институтов, которые должны способствовать реальному участию  населения во властных структурах и влиянию народных масс на принятие конкретных решений.

    В качестве возможных критериев этого политического явления можно выделить [9,140]:

    приближение к дифференцированной политической структуре с высокой специализацией политических ролей и институтов;

    эволюция  политической системы в направлении  создания современного суверенного  государства;

    усиление  роли государства;

    расширение  сферы действия и усиление роли законодательного поля, объединяющее государство и  граждан;

    рост  численности граждан (лиц с политическими и гражданскими правами), расширение привлечения к политической жизни социальных групп и индивидов;

    возникновения и роста политической бюрократии, превращение рациональной деперсонифицированной  бюрократической организации в  доминирующую систему управления и контроля;

    ослабление  традиционных элит и их легитимности, усиление модернизаторских элит.

Глава 2. Основные этапы  и цели политической модернизации. 

    Например, С. Блек выделял этапы «осознания целей», «консолидации модернизируемой элиты», «содержательной трансформации» и «интеграции общества на новой основе». Ш. Эйзенштадт писал о периодах «ограниченной модернизации» и «распространении преобразований» на все общество. Но наиболее развернутую этапизацию переходных преобразований дали Г. 0'Доннел, Ф. Шмиттер, А. Пшеворский и некоторые другие ученые, обосновавшие наличие следующих трех этапов:

    этап  либерализации, который характеризуется  обострением противоречий в авторитарных и тоталитарных режимах и началом размывания их политических основ. Возникновение кризиса идентичности, падение авторитета теряющей эффективность власти, выявление изъянов институциональной системы способствуют разложению правящего режима. Разногласия между сторонниками демократии и правящими кругами провоцируют идейную и политическую борьбу в обществе, нарастание активности общественных движений и усиление оппозиции. В результате начальной стадии борьбы устанавливается «дозированная демократия», легализующая сторонников преобразований в политическом пространстве. В обществе начинается широкая дискуссия по вопросам демократизации, формируются новые правила «политической игры»;

    этап  демократизации отличается институциональными изменениями в сфере власти. Идет вживление демократических институтов (выборов, партий) и соответствующих ценностей в политическую систему. Стимуляция общественных инициатив ведет к формированию основ гражданского общества. Это время поиска «политического синтеза», при котором традиционные институты власти сочетают свои действия с универсальными приемами и методами государственного управления.

    Кардинальное  значение на этом этапе имеет вопрос о достижении согласия между правящими кругами и демократической контрэлитой. Отстраняемые от власти чиновники, генералитет представляют собой серьезную угрозу демократии в силу оставшихся связей, влияния на конкретные институты власти. В результате возникает проблема организации союза тех, кто находился у власти, и тех, кто пришел на смену. В целом для успешного реформирования государств необходимо достичь трехосновных консенсусов между этими двумя группами: относительно прошлого развития общества (дабы избежать «охоты на ведьм»); по поводу установления первостепенных целей общественного развития; по определению правил «политической игры» правящего режима.[10,189] Формами установления такого типа консенсусов могут быть: внутриэлитарный сговор, общественный договор, исторический компромисс, заключение пакта. Наиболее типичной и распространенной формой согласия между элитарными кругами с учетом новой перспективы развития является пакт. Он предполагает синтез элитарных слоев на базе признания ими новых ценностей, заключение идеологического союза. Итоговым документом, ставящим черту под этим соглашением, является демократическая конституция;

    третий  этап переходных преобразований – консолидация демократии, когда осуществляются мероприятия, обеспечивающие необратимость демократических преобразований в стране. Это выражается в обеспечении лояльности основных акторов (оппозиции, армии, предпринимателей, широких слоев населения) по отношению к демократическим целям и ценностям, в процессе децентрализации власти, осуществлении муниципальной реформы. Как считает английский ученый М. Гарретон, критериями необратимости демократии являются: превращение государства в гаранта демократического обновления и его демилитаризация; автономность общественных движений и трансформация партийной системы; быстрый экономический рост, повышение уровня жизни населения; рост политической активности граждан, приверженных целям демократии.

     Обобщая условия модернизации различных стран и режимов, многие ученые настаивали на необходимости определенной последовательности преобразований, соблюдения известных правил при их осуществлении. Так, У. Мур и А. Экстайн полагали необходимым начинать реформирование с индустриализации общества; К. Гриффин — с реформ в сельском хозяйстве; М. Леви настаивал на интенсивной помощи развитых стран, С. Эйзенштадт — на развитии институтов, которые могли бы учитывать социальные перемены; У. Шрамм считал, что главная роль принадлежит политическим коммуникациям, транслирующим общие ценности; Б. Хиггинс видел главное звено модернизации в урбанизации поселений и т.д.

     В более общем виде проблема выбора вариантов и путей модернизации решалась в теоретическом споре либералов и консерваторов. Так, ученые либерального направления (Р. Даль, Г. Алмонд, Л. Пай) полагали, что появление среднего класса и рост образованного населения приводят к серьезным изменениям в природе и организации управления. Это не только кладет предел вмешательству идеологии в регулирование социальных процессов, но и ставит под сомнение эффективность централизованных форм реализации решений (поскольку политически активное население способствует возникновению дополнительных центров властного влияния). В целом же характер и динамика модернизации зависят от открытой конкуренции свободных элит и степени политической вовлеченности рядовых граждан. От соотношения этих форм, которые должны обязательно присутствовать в политической игре, и зависят варианты развития общества и системы власти в переходный период.

     В русле этого подхода американский политолог Р. Даль выдвинул теорию полиархии. По его мнению, применительно к слаборазвитым странам полиархия обеспечивает открытое политическое соперничество лидеров и элит, высокую политическую активность населения, что и создает политические условия и предпосылки осуществления реформ. При этом полиархическая политическая система не всегда легко достижима для стран, двигающихся от «закрытой гегемонии» к системе, исключающей произвол элиты и дающей возможность гражданам контролировать деятельность власть предержащих.

     Роберт  Даль выделял семь условий, влияющих на движение стран к полиархии: последовательность в осуществлении политических реформ; установление сильной исполнительной власти для социально-экономических преобразований в обществе; достижение определенного уровня социально-экономического развития, позволяющего производить структурные преобразования в государстве; установление определенных отношений равенства—неравенства; субкультурное разнообразие; наличие интенсивной иностранной помощи (международного контроля); демократические убеждения политических активистов и лидеров.

     Теоретики же консервативной ориентации придерживаются иной точки зрения на процесс модернизации. По их мнению, главным источником модернизации является конфликт между мобилизованностью населения, его включенностью в политическую жизнь и институализацией, наличием необходимых структур и механизмов для артикулирования и агрегирования их интересов. В то же время неподготовленность масс к управлению, неумение использовать институты власти, а следовательно, и неосуществимость их ожиданий от включения в политику способствуют дестабилизации режима правления и его коррумпированности. Таким образом из-за опережающего участия масс модернизация вызывает «не политическое развитие, а политический упадок». Иначе говоря, в тех странах, где промышленный, индустриальный скачок не ложится на почву демократических традиций, на приверженность населения праву, идеи компромисса, любые попытки реформирования системы власти будут иметь негативные для общества последствия.

     Если, полагают консерваторы, для экономики  главным показателем реформирования является рост, то для политики — стабильность. Поэтому для модернизируемых государств необходим «крепкий» политический режим с легитимной правящей партией, способной сдерживать тенденцию к дестабилизации. Таким образом, в противоположность тем, кто, как К. Дейч, призывал укреплять интеграцию общества на основе культуры, образования, религии, философии, искусства, С. Хантингтон делает упор на организованности, порядке, авторитарных методах правления. Именно эти средства приспособления политического режима к изменяющейся обстановке предполагают компетентное политическое руководство, сильную государственную бюрократию, возможность поэтапной структурализации реформ, своевременность начала преобразований и другие необходимые средства и действия, ведущие к позитивным результатам модернизации.

     Ученые  консервативного направления указывали на возможность вариантов модернизации, ибо авторитарные режимы весьма неоднородны. Так, американский ученый X. Линдз полагал, что, во-первых, авторитарные режимы могут осуществлять частичную либерализацию, связанную с определенным перераспределением власти в пользу оппозиции (т.е. устанавливать т.н. полусостязательный авторитаризм), чтобы избежать дополнительного социального перенапряжения, но сохранить ведущие рычаги управления в своих руках; во-вторых, авторитарные режимы могут пойти на широкую либерализацию в силу ценностных привязанностей правящих элит; в-третьих, режим правления может развиваться по пути «тупиковой либерализации», при которой жесткое правление сначала заменяется политикой «декомпрессии» (предполагающей диалог с оппозицией, способный втиснуть недовольство в законное русло), а затем выливается в репрессии против оппозиции и заканчивается установлением еще более жесткой диктатуры, чем прежде. В принципе не исключался и четвертый вариант эволюции авторитарного режима, связанный с революционным развитием событий или военной катастрофой и приводящий к непредсказуемым результатам.

     В целом, несмотря на подтверждение целесообразности установления авторитарных режимов в ряде стран (например в Южной Корее, Тайване, Чили), отрицание значения демократизации несет в себе серьезную опасность произвола элит и перерастания переходных режимов в откровенные диктатуры.

     В целом для успешного реформирования модернизируемых государств необходимо достичь трех основных консенсусов (между правящими и оппонирующими политическими силами): по отношению к прошлому развитию общества (избежать «охоты на ведьм», стремиться к примирению побежденных и победителей, относительному затишью полемики по поводу переоценки прежних режимов правления); в установлении временных норм при обсуждении в условиях политической свободы целей общественного развития; в определении правил «политической игры» правящего режима [14,180]. Достижение подобного рода социально-политических консенсусов зависит не только от искусства правящих и оппозиционных элит, их способности вести заинтересованный диалог и находить точки соприкосновения с оппонентами, но и от степени ценностной и идеологической дифференциации общества. Так, например, в России традиционный для общества ценностный раскол существенно затрудняет решение этих задач, постоянно провоцируя подрыв достигнутого гражданского согласия.

     Если же удается достичь этих трех компромиссов, то реорганизация политических структур и институтов (обновление функций органов управления, рост партий, укрепление самоуправления на местах и т.д.), обладает значительно большим социальным эффектом, растет способность власти мобилизовать на проведение реформ человеческие и материальные ресурсы, укрепляется стабильность режима правления, шире используются правовые технологии подготовки и осуществления управленческих решений и т.д. [15,140]

      Глава 3. Особенности политической модернизации в России. 

      Традиционная  российская политическая культура имела  немало общего с политическими культурами восточного типа и существенно отличалась от политической культуры Запада. Одной  из причин этого немецкий политолог  В. Пфайлер в начале 1990-х гг. назвал отсутствие в России таких социокультурных явлений, как Возрождение и Реформация, вследствие чего здесь не получили развитие и не утвердились ценности индивидуализма, свободы совести, толерантности. В традиционной российской политической культуре, как полагает В. Пфайлер, в связи с этим не развивалась культура компромисса, не были разграничены мировоззренческие и политические ценности. Не было в России и собственного (точнее, самостоятельного) Просвещения. Оно было "импортировано" в Россию во времена Екатерины II. В результате, считает В. Пфайлер, в России не возникли и не получили распространения ни рациональный тип мышления, ни рациональные способы государственного управления. Некоторые же стороны Просвещения были абсолютизированы, например, вера в возможности науки у некоторой части населения приобрела черты религиозной веры [11]. Все вышеперечисленное отличает российскую цивилизацию от западноевропейской, обусловливает несовпадение циклов и темпов исторического процесса в России и в Европе.

    По  мнению того же В. Пфайлера, цивилизационные  особенности России и российской политики связаны с византийской традицией. Не только В. Пфайлер, но и  многие другие западные политологи отмечают влияние, которое оказала Византийская империя на формирование российской политической культуры. В первую очередь это касается представлений об универсальном иерархизированном порядке, в рамках которого отдельный индивид включен в коллективные структуры, являющиеся частью более высокого божественного космического порядка. К византийскому наследию относятся и концепции единства царской и имперской идей, государственной религии и государственной церкви. "Не будет большой ошибкой, - отмечает В. Пфайлер, - квалифицировать эту имперскую идею как политическую теологию". Надэтнический, надгосударственный характер власти и государства, унаследованный от Византии, попали на благодатную почву, поскольку российская государственность изначально формировалась и развивалась как полиэтническая. Пришедшая впоследствии из Византии имперская идея воплотилась в создании Российской империи, но имперская традиция замедлила процесс формирования самой русской нации и стала препятствием на пути строительства национального государства. Кроме влияния византийского наследия, специфика российской политической культуры определяется и особенностями развития российской государственности. В.О. Ключевский обращал внимание на то обстоятельство, что в отличие от Киевской Руси, где образованию государства предшествовала длительная история развития восточнославянского общества, на северо-восточных землях, где впоследствии и возникло Московское государство, княжеская власть сама выступала в качестве творца общества, всех общественных институтов и отношений. "Старое киевское общество, - писал русский историк, - было старше своих князей. Совсем иной взгляд на себя, иное отношение к управляемому обществу усвояли под влиянием колонизации князья верхневолжской Руси. Здесь, особенно за Волгой, садясь на удел, первый князь его обыкновенно находил в своем владении не готовое общество, которым предстояло ему править, а пустыню, которая только что начинала заселяться, в которой все надо было завести и устроить, чтобы создать в нем общество. Край оживал на глазах своего князя: глухие дебри расчищались, пришлые люди селились на "новях", заводили новые поселки и промыслы, новые доходы приливали в княжескую казну. Всем этим руководил князь, все это он считал делом рук своих, своим личным созданием. Так колонизация воспитывала в целом ряде княжеских поколений одну и ту же мысль, один взгляд на свое отношение к уделу, на свое правительственное в нем значение" [12,130].

    Впоследствии  существование сильной государственной  власти определялось и влиянием византийской традиции, и геополитическими факторами - необходимостью защищать государство от внешних врагов и сохранять контроль над все расширяющейся территорией. В России без государства не обходилось ни одно, даже малое, начинание. Многие общественные институты, в Европе появившиеся и развивавшиеся самостоятельно, в России возникали по инициативе и при активном участии государственной власти.

    Даже  сегодня государственная власть в лице Администрации Президента, не дождавшись соответствующих действий и инициатив "снизу", стала "сверху" по своему усмотрению создавать институты гражданского общества и перекраивать партийно-политическую систему.

    Как известно, подобный процесс исторического  развития называется политической модернизацией. Именно теория модернизации кладется в теоретическую основу исторического развития России подавляющим большинством современных исследователей. Теория политической модернизации весьма созвучна методологической основе так называемой государственной школы, составляющей ядро дореволюционной отечественной историографии. Последняя сама по себе требует более подробного рассмотрения.

    Государственная школа - научное течение русской  исторической мысли второй половины XIX в., во многом определившее последующее  развитие исторической науки. Она имеет  ярко выраженные признаки самостоятельного научного направления: специфический предмет и метод исследования, наличие длительной традиции. Предметом ее изучения являлся главным образом русский исторический процесс, методом - философия немецкого идеализма, а традиция представлена рядом поколений историков, философов и юристов. Сформулированная государственной школой концепция русского исторического процесса является высшим достижением историографии своего времени, представляет собой, по существу, социологическую концепцию, адекватно объясняющую факты и не утратившую эвристического значения до настоящего времени.

    Философско-правовые взгляды государственной школы  определили ее подход к русскому историческому  процессу, роли государства в нем. В качестве основной проблемы выдвигалось  соотношение общества и государства  в русской истории на отдельных ее этапах. В трудах историков государственной школы: С.М. Соловьева, Б.Н. Чичерина, К.Д. Кавелина, В.О. Ключевского, А.Д. Градовского, В.И. Сергеевича, М.Ф. Владимирского-Буданова, А.А. Кизеветтера, П.Н. Милюкова, а также историков государственного права: Н.М. Коркунова, П.И. Новгородцева, А.Н. Филиппова, В.Н. Латкина рассматривались основные теоретические вопросы изучения русского исторического процесса, была дана его цельная концепция, проведено конкретно-историческое исследование [13,34]: