Политическая полиция

Политическая  полиция.

«События 14-го декабря  и страшный заговор, подготовлявший уже более 10 лет эти события, вполне доказывают ничтожество нашей полиции  и необходимость организовать новую  полицейскую власть по обдуманному  плану, приведенному как можно быстрее в исполнение.

          Тайная полиция почти немыслима,  честные люди боятся ее, а бездельники  легко осваиваются с ней.

          Вскрытие корреспонденции составляет  одно из средств тайной полиции,  и притом самое лучшее, так  как оно действует постоянно и обнимает все пункты империи. Для этого нужно лишь иметь в некоторых городах почтмейстеров, известных своею честностью и усердием. Такими пунктами являются Петербург, Москва, Киев, Вильно, Рига, Харьков, Одесса, Казань и Тобольск.

          Для того чтобы полиция была хороша и обнимала все пункты империи, необходимо, чтобы она подчинялась системе строгой централизации, чтобы ее боялись и уважали и чтобы уважение это было внушено нравственными качествами ее главного начальника.

          Он должен бы носить звание министра полиции и инспектора корпуса жандармов в столице и в провинции. Одно это звание дало бы ему возможность пользоваться мнениями честных людей, которые пожелали бы предупредить правительство о каком-нибудь заговоре или сообщить ему какие-нибудь интересные новости. Злодеи, интриганы и люди недалекие, раскаявшись в своих ошибках или стараясь искупить свою вину доносом, будут по крайней мере знать, куда им обратиться. К этому начальнику стекались бы сведения от всех жандармских офицеров, рассеянных во всех городах России и во всех частях войска: это дало бы возможность заместить на эти места людей честных и способных, которые часто брезгают ролью тайных шпионов, но, нося мундир, как чиновники правительства, считают долгом ревностно исполнять эту обязанность.

          Чины, кресты, благодарность служат  для офицера лучшим поощрением, нежели денежные награды, но  для тайных агентов не имеют  такого значения, и они нередко  служат шпионами за и против  правительства. Министру полиции  придется путешествовать ежегодно, бывать время от времени на больших ярмарках, при заключении контрактов, где ему легче приобрести нужные связи и склонить на свою сторону людей, стремящихся к наживе.

          Его проницательность подскажет  ему, что не следует особенно  доверять кому бы то ни было. Даже правитель канцелярии его не должен знать всех служащих у него и агентов.¹

          Личная выгода и опасение лишиться  чрезвычайно доходного места  будут ручательством в верности  этого правителя канцелярии относительно  тех дел, которые должны быть известны ему.

          Гражданские и военные министры  и даже частные лица встретят  поддержку и помощь со стороны  полиции, организованной в этом  смысле.

          Полиция эта должна употребить  всевозможные старания, чтобы приобрести  нравственную силу, которая во всяком деле служит лучшей гарантией успеха. Всякий порядочный человек сознает необходимость бдительной полиции, охраняющей спокойствие общества и предупреждающей беспорядки и преступления. Но всякий опасается полиции, опирающейся на доносы и интриги.

          Первая — внушает честным людям  безопасность, вторая же — пугает  их и удаляет от престола.

          Итак., первое и важнейшее впечатление,  произведенное на публику этой  полицией, будет зависеть от выбора  министра и от организации самого министерства; судя по ним, общество составит себе понятие о самой полиции.

         Решив это дело в принципе, нужно будет составить проект, который по своей важности  не может быть составлен поспешно, но должен быть результатом  зрелого обсуждения, многих попыток и даже результатом самой практики».

          12 апреля 1826 года записка эта,  несомненно послужившая к образованию  III отделения собственной его  величества канцелярии, была препровождена  к графу П.А.Толстому с тем,  чтобы он по рассмотрении возвратил ее в собственные его величества руки со своим мнением.²

          На всех ступенях власти царят  невежество и голопятство. В  Основании всего лежит взяточничество. Большинство губернаторов с выгодаой  для себя пользуются государственными  средствами. В судах  приговоры оглашаются при закрытых дверях, а преимущество всегда у ого,чей кошилек потуже набит. Расположение полицейских начальников можно купить по известному каждому в округе тарифу.

          Для оздоровления губернаторского  правления Николай отправляет с фельдъегерями во все уголки России угрожающие приказы. В особо сложных ситуациях в путь отправляется специальный инспектор -  ревизор. Несмотря на усиление контроля, коррупция продолжается в стране, привыкшей у этому милому злу, добродушной лени. Иногда царь сам решает нанести удар и, пренебрегая помощью многочисленных инспекторов, отправляется на место – хочет захватить подданных врасплох. Но странным образом предупрежденные, они спешно готовятся у его приезду: красятся дома и заборы, латаются мундиры, наводится чистота в больницах и тюрмах. Когда приезжает Николай, он обнаруживает чистенький , благополучный процветающий город. Приветствия кружат ему голову. ³Он обходит быстрым шагом несколько общественных учреждений, проводит парад войск и отбывает, чувствуя сбя одновременно удовлетворенным и одураченным.

          Уверившись, наконец, в невозможности встряхнуть страну от апатии без помощи нескольких энергичных министров, Николай реорганизует правительство и окружает себя людьми, которые, как ему кажется, дадут мощный импульс государственной машине.

          Николай сохраняет подле себя  двух сановников, назначенных братом,  в которых ценит ум и работоспособность  – Михаила Сперанского и Егора Канкрина. Сперанскому, доказавшему прошлыми делами, что у него живой ум реформатора, поручено императором собрать, классифицировать и кодировать ворох противоречивых законов и обычаев России. Чтобы быть уверенным в лояльности этого исключительного человек, он назначает его членом Верховного уголовного суда, который рассматривает дело заговорщиков. Так волею государя Сперанский вынужден принимать участие в допросах и наказании либералов, чьи воззрения разделяет.

          Среди других выбранных Николаем  сподвижников самый представительный - генерал Бенкендорф. Во времена правления Александра 1 он уже выполнял деликатный полицейские поручения. После прихода к власти Николая эта деятельность активизировалась и обрела официальный статус. Его задача – преследовать тех, кто не придерживался установленных взглядов. Глава страшного Третьего отделения и корпуса жандармов стремился выглядеть элегантным, любезным и утонченным. «Наружность шефа жандармов не имела в себе ничего дурного, - подчеркивает Александр Герцен, - вид его был довольно общим остзейским дворянам и вообще немецкой аристократии. Лицо его было измято, устало, он имел обманчиво добрый взгляд, который часто принадлежит людям уклончивым и апатическим».Бенкендорф держится надменно со своими подчиненными, имеет очень поверхностное образование, изъясняется исключительно по французски. Очень чувствителен у женской красоте и ищет общества созданий самых доступных ,забывая порой о своих обязанностях. В благодарность за его отчаянную преданность Николай взял его под свое покровительство и призвал к управлению общественными делами. Осыпанный милостями член Государственного Совета и Комитета министров, принятый в любое время царем, Бенкендорф обожает своего добродеятеля и хозяина, хотел бы быть его сторожевым псом, устранить из его окружения всех недоброжелателей.

          За этим бестолковым персонажем возвышается более угрожающая фигура генерала Дубельта, начальника штаба корпуса жандармов. В сравнении с Бенкендорфом Дубельт обладает настоящей тайной властью. Его страсть – полицейские расследования. Его ежедневная пища – доносы. Расставленные по всей стране, его шпионы не покладая рук ищут малейший признак неповиновения в умах. Любая робкая попытка либерализма разоблачается и подавляется.⁴ Пойманным в паутину, центр которой Третье Отделение в Санкт- Петербурге, подданным Николая 1 кажется, что день и ночь за ними шпионят. Они ощущают на себе любопытствующий взгляд, который прочитывает их корреспонденцию, «нарушает неприкосновенность их воззрений».

          Власть третьего отделения и  Государственной канцелярии практически безгранична. На эту огромную машину наказания возложен поиск и арест политических преступников, сбор сведений о религиозных сектах, иностранцах и подозрительных граждан, проведение в городах и сельской местности расследований, чтобы знать о настроениях обитателей, руководство деятельностью центральных и местных органов управления, цензурой, право вмешиваться в дела литературные, запугивая тех писателей, чьи произведения свидетельствуют о слишком большой смелости. Все рапорты Третьего отделения ложатся на стол Николаю. Благодаря им он получает информацию об истинном настроении умов своих подданных и деятельности чиновников. Каждая мелочь кажется ему заслуживающей внимания. Зачастую он сам назначает наказание: увольнение, насильственная отправка на военную службу, заключение под стражу, ссылка в дальний угол Империи, а иногда в психиатрическую лечебницу. Он наказывает распутников, транжир, развратников. Стоя на страже морали, хочет заставить уважать ее всех без исключения. Третье отделение кажется ему прекрасным инструментом, Который позволит ему установить полный, скрупулезный контроль за нацией. Царь не отдает себе отчета в том , что, стремясь приблизиться к подданным через деятельность тайных осведомителей, становится как никогда ранее зависимым от бюрократического аппарата. Расширяя его прерогативы, воздвигает стену непониманий между собой и страной. В глазах жителей России именно он обладает всеми недостатками слишком рьяных исполнителей его воли. В начале своего царствования Николай внушал лишь опасения. Сам того не осознавая, он ввел новый вид притеснения: отеческий террор.

          И все же его намерения похвальны.  Император настроен проводить  крупные реформы на благо своей  родины. Поощряемый им Михаил  Сперанский, который возглавляет  Втрое отделение Государственной канцелярии, заканчивает свой труд по составлению свода законов. Стремясь к строгости и четкости, он вмещает все русской законодательство в четырнадцать томов. Отныне основы общественной и частной жизни незыблемы. Самодержавие обрел юридическую опору. Свод законов Сперанского одобрен Комитетом министров и вступает в силу с 1835 года.⁵          

Правосудие  при Николае

Дела уголовные и  гражданские по преимуществу начинались в полиции, зависевшей вполне от губернского  начальства, а потом в безобразном, неполном виде передавались в суд для постановления решения. Поступление дел прямо в суд, как следовало бы, обусловливалось весьма немногими случаями. Самого доклада или суждения в суде не было. Исключения из сего были редки. Все зиждилось на секретаре, он и был вершителем дела, он писал журналы, а прочие члены если и являлись в суд, то только для подписи оных. Зауряд журналы для подписи посылались на дом к членам, которые иногда даже и не жили в городах, где были суды, а в уездах. Журналы, смотря по обстоятельствам, впредь до того, пока не были подписаны составляемые на основании оных протоколы, изменялись несколько раз. Сегодня по журналу дело решалось так, а завтра иначе, смотря по тому, куда ветер дул, или чья сторона брала верх, или кто из членов превозмогал других. Самое приготовление дел к докладу, которого в действительности, как выше сказано, не было, обставлено было формами, ни к чему не ведущими и не имеющими разумного смысла. Я говорю о составлении докладных записок, о вызовах к так называемому рукоприкладству и к выслушиванию решения, через публичные ведомости, с назначением на все это весьма продолжительных сроков. Упомянутые записки составлялись без всякого толку. Они почти заключали в себе дословные копии с бумаг, имеющихся в деле, то есть прошений, отзывов, объяснений и документов.3 Записок этих никто, впрочем, и не читал. Тот, кто хотел изучить дело, мог, как делается теперь, читать подлинные бумаги и документы.

          Дела длились в судах по многу лет, дополнялись часто ненужными справками, на которые даже не ссылались и не указывали тяжущиеся стороны, и все это делалось через полицию. Сия последняя просто завалена была и своими делами, и требованиями судов до невозможности.

          О незамедлительном исполнении указов суда полиция получала многократные понуждения, подтверждения со строгими выговорами как прямо от суда, так и от губернского начальства, посылаемые часто особыми эстафетами и на счет виновных, но от этого дело не двигалось. Не забудем, что на полиции, кроме того, лежали разбор дел по маловажным проступкам и производство формальных следствий по уголовным делам.

          Губернаторские чиновники особых поручений вихрем летали по городам для понуждении то полиции, то суда, подымались и губернаторы, производя строгие ревизии уездных мест, наводя неописанный страх на всех служащих в оных. Дела подновлялись новыми подтверждениями, а более запущенные прятались от взоров то в столах, шкафах, то в архивах в числе решенных, а, наконец, были и такие случаи, как, например, в Курске при ревизии сенатора Дурасова в 1850 году дела одного судебного места оказались потопленными в реке. Сам сенатор, с подлежащими властями в лодках, представляя собой целую флотилию, наблюдал за извлечением дел из царства Нептуна.

          Для устранения всех сих беспорядков принимались разные меры, главные из них состояли в требовании ежемесячных то перечневых, то именных ведомостей о состоянии и положении дел. ⁶Ведомости сии, обременяя суд громадным новым трудом как в составлении, так и в переписке их набело, ничего не помогали.

          Смотря по отметкам в движении по сим ведомостям дел, власти, не исключая и Министерства юстиции, громили строгими подтверждениями и понуждениями, но оказалось на опыте, что затруднение в ходе дел было еще более заметно после сих ведомостей.

          Само собой разумеется, что в выговорах, удалении от должности и предании суду лиц, служащих в низших местах, в том числе и судебных, не было недостатка, это было обыкновенное и заурядное явление после каждой ревизии, делаемой в губернии то советником губернского правления, то вице-губернатором, то самим губернатором, то, наконец, сенатором.

          Но все это не изменяло положения вещей; беспорядки в уездных судах, не исключая и губернских мест, до того укоренились, что считались нормальным положением их.

          Магистраты в городах и ратуши в местечках были еще в худшем положении, чем суды.Допущение в состав сих судов заседателей из казенных крестьян, кои все поголовно были безграмотны и невежественны, делало в глазах многих суд посмешищем.⁷

Общественное  движение. Кружки 30-х годов

По воспоминаниям Александра Герцена: ”Тридцать лет тому назад Россия будущего существовала исключительно между несколькими мальчиками, только что вышедшими из детства, а в них было наследие общечеловеческой науки и чисто народной Руси. Новая жизнь эта прозябала, как трава, пытающаяся расти на губах неостывшего кратера.

          В самой пасти чудовища выделяются  дети, не похожие на других  детей, они растут, развиваются  и начинают жить совсем другой жизнью. Слабые, ничтожные, ничем не поддержанные, напротив, всем гонимые, они легко могут погибнуть без малейшего следа, но остаются, и если умирают на полдороге, то не все умирают с ними. Это начальные ячейки, зародыши истории, едва заметные, едва существующие, как все зародыши вообще.

          Мало-помалу из них составляют  группы. Более родное собирается  около своих средоточий, группы  потом отталкивают друг друга.  Это расчленение дает им ширь  и разносторонность для развития, развиваясь до конца, то есть до крайности, ветви опять соединяются, как бы они ни назывались — кругом Станкевича, славянофилами или нашим кружком.

          Главная черта всех их —  глубокое чувство отчуждения  от официальной России, от среды,  их окружавшей, и с тем вместе стремление выйти из нее — а у некоторых порывистое желание вывести и ее самое.⁸

          Возражение, что эти кружки, незаметные  ни сверху, ни снизу, представляют  явление исключительное, постороннее,  бессвязанное, что воспитание большей  части этой молодежи было экзотическое, чужое и что они скорее выражают перевод на русское французских и немецких идей, чем что-нибудь свое, — нам кажется очень неосновательным.

          ...Если аристократы прошлого века, систематически пренебрегавшие  всем русским, оставались в самом деле невероятно больше русскими, чем дворовые оставались мужиками, то тем больше русского характера не могло утратиться у молодых людей оттого, что они занимались науками по французским и немецким книгам. Часть московских славян с Гегелем в руках взошли в ультраславянизм.

          Самое появление кружков, о  которых идет речь, было естественным  ответом на глубокую внутреннюю  потребность тогдашней русской  жизни.

          О застое после перелома в  1825 году мы говорили много раз.  Нравственный уровень общества пал, развитие было прервано, все передовое, энергическое вычеркнуто из жизни. Остальные — испуганные, слабые, потерянные -были мелки, пусты; дрянь Александровского поколения заняла первое место, они мало-помалу превратились в подобострастных дельцов, утратили дикую поэзию кутежей и барства и всякую тень самобытного достоинства; они упорно служили, они выслуживались, но не становились сановниками. Время их прошло.

          Под этим большим светом безучастно  молчал большой мир народа, для него ничего не переменилось, -ему было скверно, но не сквернее прежнего, новые удары сыпались не на его избитую спину. Его время не пришло. Между этой крышей и этой основой дети первые подняли голову, может, оттого, что они не подозревали, как это опасно, но, как бы то ни было, этими детьми ошеломленная Россия начала приходить в себя.

          Их остановило совершеннейшее  противоречие слов учения с  былями жизни вокруг. Учителя,  книги, университет говорили одно, и это одно было понятно  уму и сердцу. Отец с матерью, родные и вся среда говорили другое, с чем ни ум, ни сердце не согласны, но с чем согласны предержащие власти и денежные выгоды. Противоречие это между воспитанием и нравами нигде не доходило до таких размеров, как в дворянской Руси. Шершавый немецкий студент, в круглой фуражке на седьмой части головы, с миросокрушительными выходками, гораздо ближе, чем думают, к немецкому шпис-бюргеру; а исхудалый от соревнования и честолюбия collegien французский уже en herbe <неразборчиво> raisonnable, qui exploite sa position.

          Число воспитывающихся у нас  всегда было чрезвычайно мало, но те, которые воспитывались,  получали не то чтоб объемистое  воспитание, но довольно общее  и гуманное, оно очеловечивало  учеников всякий раз, когда  принималось. Но человека-то именно и не нужно было ни для иерархической пирамиды, ни для преуспевания помещичьего быта. Приходилось или снова расчеловечиваться — так толпа и делала, — или приостановиться и спросить себя: «Да нужно ли непременно служить? Хорошо ли действительно быть помещиком?» За сим для одних, более слабых и нетерпеливых, начиналось праздное существование корнета в отставке, деревенской лени, халата, странностей, карт, вина, для других — время искуса и внутренней работы. Жить в полном нравственном разладе они не могли, не могли также удовлетвориться отрицательным устранением себя; возбужденная мысль требовала выхода. Разное разрешение вопросов, одинаково мучивших молодое поколение, обусловливало распадение на разные круги.

          Так сложился, например, наш кружок и встретил в университете, уже готовым, кружок сунгуровский. Направление его было, как и наше, больше политическое, чем научное. Круг Станкевича, образовавшийся в то же время, был равно близок и равно далек с обоими. Он шел другим путем, его интересы были чисто теоретические.

           В тридцатых годах убеждения  наши были слишком юны, слишком  страстны и горячи, чтобы не  быть исключительными. Мы могли  холодно уважать круг Станкевича, но сблизиться не могли. Они  чертили философские системы,  занимались анализом себя и успокаивались в роскошном пантеизме, из которого не исключалось христианство.

Мы мечтали о том, как начать в России новый союз по образцу декабристов и самую  науку считали средством. Правительство  постаралось закрепить нас в  тенденциях наших.

          В 1834 году был сослан весь  кружок Сунгурова — и исчез.

          В 1835 году сослали нас; через  пять лет мы возвратились, закаленные  испытанным. Юношеские мечты сделались  невозвратным решением совершеннолетних. Это было самое блестящее время круга Станкевича. Его самого я уже не застал, он был в Германии, но именно тогда статьи Белинского начинали обращать на себя внимание всех.

          Возвратившись, мы померились. Бой  был неровен с обеих сторон, почва, оружие и язык — все  было разное. После бесплодных прений мы увидели, что пришел наш черед серьезно заняться наукой, и сами принялись за Гегеля и немецкую философию. Когда мы усвоили ее себе, оказалось, что между нами и кругом Станкевича спора нет.

          Круг  Станкевича должен был неминуемо распуститься. Он свое сделал, и сделал самым блестящим образом; влияние его на всю литературу и на академическое преподавание было огромно, — стоит назвать Белинского и Грановского, в нем сложился Кольцов, к нему принадлежали Боткин, Катков и проч. Но замкнутым кругом он оставаться не мог, не перейдя в немецкий доктринизм, -живые люди из русских к нему не способны.

          Возле  круга Станкевича, кроме нас, был  еще другой круг, сложившийся  во время нашей ссылки, и был  с ними в такой же чересполосице,  как и мы; его-то впоследствии назвали славянофилами. Славяне приближались с противоположной стороны к тем же жизненным вопросам, которые занимали нас, были гораздо больше их ринуты в живое дело и в настоящую борьбу.

          Между  ними и нами, естественно, должно было разделиться общество Станкевича. Аксаковы, Самарин примкнули к славянам, то есть к Хомякову и Киреевским. Белинский, Бакунин — к нам. Ближайший друг Станкевича, наиболее родной ему всем существом своим, Грановский был нашим с самого приезда из Германии.”⁹

Крепостное право

Из пятидесяти миллионов жителей  России сорок пять миллионов –  рабы. Конечно, речь не идет о рабстве  в чистом виде, так как крестьяне, закрепленные за землей, имеют право на некоторое самоуправление, выражением которого является собрание общины – мир. Двадцать миллионов из них принадлежат царю и работают на государственных землях. Остальные двадцать пять миллионов – собственность хозяев, которые имеют право женить их по своему усмотрению, продавать, наказывать, ссылать и, случае неповиновения, брить голову и отправлять в солдаты на двадцать пять лет. Взамен крестьяне обеспечены работой и часто окружены заботой хозяина, который стремится поддерживать в хорошем состоянии свое «поголовье» крестьян. В зависимости от достатка и характера владельца, крепостные относительно спокойны в своем положении или вынуждены выполнять тяжелую работу, подвергаться унижениям и чудовищным наказаниям. Подобное чаще всего касается крепостных, которые используются в качестве слуг. Многие дворяне, живущие в своих поместьях, имеют в своем распоряжении портных, сапожников, кузовных мастеров, художников, музыкантов, актеров. Все они – рабы, которых могут не сегодня - завтра продать. В газетах можно увидеть такие объявления: «Продается парикмахер, и с ним четыре кровати, перины другие вещи»….Стоимость крепостного невысока. За породистую собаку хозяин платит до двух тысяч рублей, за крестьянина – от трехсот до четырехсот. ¹⁰

          Мысль о необходимости уничтожения рано или поздно крепостного права была не чужда Николаю Павловичу еще до вступления его на престол, как потому, что ее проводил в своих лекциях академик Шторх, преподававший великому князю политическую экономию, так и потому, что она занимала его брата, императора Александра I, постоянно собиравшего проекты по этому предмету. Впрочем, Николай Павлович пришел, по его собственному свидетельству, к такому выводу, что если его брат и намерен был первоначально дать крепостным свободу, то впоследствии он «отклонился от сей мысли, как еще совершенно преждевременной и невозможной в исполнении».¹¹

           Николаю кажется, что настал момент пересмотреть условия жизни подданных из низшего сословия. Сознавая изолированность России в том, что качается гражданского неравенства, он считает крепостное право несовместимым с модернизацией страны. ¹²

          Через год после вступления на престол император Николай учредил, 6 декабря 1826 года, секретный комитет, которому было поручено рассмотреть предположения относительно улучшения различных отраслей государственного устройства и управления и, между прочим, относительно изменения быта крестьян, для чего комитету были переданы и проекты по этому вопросу, представленные правительству в предшествовавшее царствование. Еще прежде, чем закончил свою деятельность комитет 6 декабря 1826 года, по высочайшему повелению был учрежден особый комитет для составления закона о прекращении продажи людей без земли. При разногласии в Государственном совете относительно продажи крестьян на своз, возникшем при обсуждении составленных этими комитетами законопроектов, государь примкнул к мнению большинства, высказавшегося за запрещение безземельной продажи крепостных без всякого исключения. Однако проекты комитета от 6о декабря 1826 года, в конце концов, одобрены не были вследствие протеста великого князя Константина Павловича.

          В 1835 году государь учредил новый секретный комитет, одной из задач которого было принятие мер для улучшения состояния помещичьих крестьян, но деятельность которого не имела никаких практических результатов для крепостного населения России.

           В конце 1839 года император Николай опять учреждает секретный комитет, который должен был уже исключительно заняться вопросом об изменении быта крепостных крестьян. В марте 1840 года член этого комитета Киселев предложил государю следующую программу мер для ослабления помещичьей власти и освобождения крепостных: 1) устройство быта дворовых людей; 2) исполнение помещичьими крестьянами рекрутской повинности на основании общих правил, установленных относительно отбывания ее для прочих сословий; 3) назначение крестьянам определенных земельных наделов и предоставление им прав собственности на движимое имущество; 4) ограничение права помещиков наказывать крестьян; 5) устройство для крепостных крестьян сельского управления с сохранением влияния помещиков, но вместе с тем с предоставлением крестьянам права обращаться в судебные места наравне с свободными хлебопашцами.

          Государь нашел все эти предположения «весьма справедливыми и основательными» и разрешил внести их в комитет, но когда Киселев составил подробный проект, обнимающий лишь часть этих предположений, именно определение наделов и повинностей крестьян, то государь повелел объявить комитету в феврале 1841 года, что он не имел и не имеет намерения дать предполагаемому изменению закона о свободных хлебопашцах силу обязательного постановления и что увольнение крестьян в обязанные должно быть основано на собственном желании помещиков. Такое повеление по своему общему смыслу, конечно, подкрепило мнение членов комитета, протестовавших против установления каких бы то ни было обязательных норм повинностей при обращении крепостных крестьян в обязанные.

          В марте 1842 года государь произнес в Государственном совете перед обсуждением закона об обязанных крестьянах целую речь, в которой, между прочим, сказал, что «никогда не решится даровать свободу крепостным людям», что время, когда к этому можно будет приступить, еще весьма далеко и что теперь «всякий помысел о сем был бы лишь преступным посягательством на общественное спокойствие и благо государства».

          Когда в том же заседании кн. Д.В.Голицын сделал замечание, что если оставить договоры на волю дворян, то едва ли кто-нибудь станет их заключать, и потому лучше прямо ограничить власть помещиков инвентарями, взяв за основание указ императора Павла о трехдневной барщине, то государь сказал: «Я, конечно, самодержавный и самовластный, но на такую меру никогда не решусь, как не решусь и на то, чтобы приказать помещикам заключить договоры: это должно быть делом их доброй воли, и только опыт укажет, в какой степени можно будет перейти от добровольного к обязательному».

          В 1840 году император Николай учредил секретный комитет для улучшения быта дворовых, имевший всего три заседания, после чего было велено оставить это дело впредь до удобного времени. В 1843 году государь поручил министру внутренних дел Перовскому представить свои соображения по вопросу о дворовых и, когда он исполнил это требование, учредил новый секретный комитет об устройстве их быта, в котором принял сам ближайшее участие, он согласился на некоторые маловажные меры, направленные главным образом к уменьшению числа дворовых, но вместе с тем заявил, что «прямого воспрещения помещикам брать из крестьян в дворовые следует избегать до последней крайности». Тут же он сказал, что мысль об изменении у нас крепостного состояния никогда не оставляла его с самого вступления на престол и что, считая постепенность мер первым условием в этом деле, он решился начать с дворовых людей, но затем опять повторил, что запрещение помещикам переводить крестьян во дворе признает «решительно на долгое время невозможным».Считая полезным выдавать из казны ссуды дворовым, владельцы которых будут отпускать их на волю за определенную плату, государь решил ассигновать с этой целью на первый случай до 100 000 рублей, но предположение это, сколько нам известно, исполнено не было. Закон 1844 года о выкупе дворовых на волю, бывший результатом деятельности этого комитета, не имел никаких существенных последствий.