Преступления и наказания во времена сословно-представительной монархии

Преступления и  наказания во времена сословно-представительной монархии 

Дальнейшее развитие уголовного права прослеживается по таким значительным правовым сборникам  периода сословно-представительной монархии, как Судебники 1497 и 1550 гг., а также Соборному Уложению 1649 г. 

Судебник 1497 г. расширил антигосударственные преступления, включив в эту группу (ст. 9) «крамолу»  и «поджог», но очень слабо регламентировал  должностную преступность, сохранив такие же «некарательные» формы, что и

ПСГ. Идеология рассматривала  должностные нарушения и мздоимство как антихристианские действия, полагая, что правда выше права. К. Анциферов, указав на запреты как форму борьбы с коррупцией (мы бы сказали — превентивные запреты) и снисходительность к высшим сословиям, не объяснил причины положения. До реформ 30-х гг. XVI в. узкая группа аристократии была практически единственным конгломератом управления страной и пользовалась громадным авторитетом. Смещение за мздоимство с занимаемых должностей выглядело в правосознании позорнее открытых репрессий. 

В XV в. совершенствовались понятия политической преступности.

Летописные и законодательные  источники характеризуют «измену» как переход на сторону политических противников власти. Поэтому изменниками  считались не только соотечественники, но и другие народы, нарушившие верность и клятвы Москве. «Измена» аналогична «перевету» ПСГ. Но Судебники 1497 и 1550 гг. сделали шаг вперед в сравнении с Псковским кодексом. Государственная власть Москвы нуждалась со времени своего возвышения в правовой регламентации любых (в том числе — подготовительных) действий против себя.

Поэтому «крамола»  Судебников включила всю совокупность антигосударственных и антикняжеских деяний, как и саму измену. С.И. Штамм, основываясь на мнении В.Н. Татищева, полагает, что «крамола» инкриминировалась и всем представителям низов[8], которые выступали против господствующего класса. 

Среди антигосударственных  преступлений в ст. 9 Судебника 1497 года и ст. 61 Судебника 1550 г. упоминается  поджог. С.И. Штамм указала, что поджог не всегда влек за собой смертную казнь и привела пример, когда поджигатель строений монастырской деревни был приговорен к возмещению ущерба[9].

Представляется, что  присутствующий в «политических» статьях  поджог, безусловно карался смертью в случаях провокации нестабильности и мятежей.

Во время московских пожаров 1547 г. проводилось специальное  следствие о поджигателях, которые  затем предавались смерти. Приговоры  были очень скорые, поскольку виновных «метали» в те же пожары. Можно с  достаточной уверенностью полагать, что поджоги в городах карались смертью, ибо городская обстановка в таких случаях всегда чревата погромами, бунтами и паникой. В той же «замятие» 1547 г. царь повелел «имати и казнити» взбунтовавшуюся чернь без судебных процедур. 

Судебник 1550 г. в ст.61 не дал каких-либо принципиальных новшеств в регламентации политической преступности. Он отреагировал на защиту государственных  интересов усиленной борьбы с  должностным корыстолюбием и  взяточничеством. Это включало как  прямую борьбу с коррупцией, так  и превентивную реакцию на искажения  государственной политики в условиях развития централизованного аппарата. Сказывался и третий момент: борьба с должностными злоупотреблениями вызывалась государственной защитой «всеобщей правды», идея которой сильно пошатнулась при разложении традиционной идеологии единства в начале XVI в. Но настоящего разгула коррупция достигла в опричное правление Грозного. Пока царь обрушивался на заговоры и измены, этот внутренний враг разъедал государство. Это отмечено всеми иностранцами.

Именно в царствование

Грозного произошли  необратимые перемены тенденций  развития, в результате чего к концу XVI в. должностная и политическая преступность стали разбухать и приобретать порой черты аномальности. 

Доопричные Судебники не содержали статей о защите личности монарха, хотя совершенно очевидна возможность применения казней за подобные посягательства. Пример — заговор против Ивана III. В церковных памятниках

(Правосудие Митрополичье) имелась статья, предусматривающая  смертную казнь за бесчестье  князя. Но в условиях сильнейшей  идеологизации русского общества основную нагрузку в защите особы государя несли в доопричный период нормы идеологии и морали. Появление в светских кодексах норм по охране монарха и его окружения было показателем развала общества и катастрофической конфронтации сословий. Даже грандиозный разрыв власти и народа, возникший при Грозном, не сразу вызвал светскую охрану династии.

Понадобилось самозванчество, падение престижа монархов в Смуте, после чего лишь Уложение 1649 г. закрепило серию статей об охране особы монарха и особом порядке поведения вокруг этой особы. 

В таком же широком  значении «измена» присутствует и в Соборном

Уложении 1649 г., где она означает и завладение государством, и помощь недругам, и сдачу города и т. д. 

Вообще документы XVII в. употребляют в политической области различные понятия — измена, крамола, воровство, самозванство. Уложение 1649 г. не вносит в вопрос должной ясности. Например, в нем «мятеж» присутствует как нарушение порядка, а не вооруженное столкновение. А ведь во время Смуты мятеж очень часто употреблялся в последнем значении. Употребляя «скоп и заговор» против государя, Уложение как бы стороной обходит прямые восстания и мятежи. Во время Уложения замешанные в мятежах традиционно признавались лихими, что давало возможность вынесения смертных приговоров. 

Историк права Г. Тельберг отметил, что в Уложении 1649 г. «спок и заговор» направлен не против государства, а против государя и должностных лице[11]. В XV — XVI вв. (доопричное время) правовая регламентация политических преступлений при всем своем феодальном партикуляризме была направлена на защиту государства во всяком случае не меньше, чем на защиту личных интересов самого государя. Главная цель в борьбе с политическими преступлениями заключалась в поддержании государственной стабильности, хотя внешним выражением ее была и устойчивость самой короны. Распадается былая идея служения государя государству и государство Российское рассматривается как вотчина тронодержателя. Новая оценка приводит к тому, что в актовой терминологии виновных в «подыскании царства» становится трудно назвать однозначными формулами. Они и «изменники», и «воры», и «богоотступники».

Стала развиваться  и особая форма судопроизводства — «слово и дело государевы». Малейшее неприязненное слово в адрес  царя стало в XVII веке основанием особо  важного уголовного преследования. Тост за здравие давно почившего Димитрия был в XVII в. основанием для немедленного ареста, пыток, допросов в тайных застенках и т. д. Материалы подобных процессов показывают, что громадное число дел «против» царя не только не имело никакой реальной опасности, но в массе своей возбуждалось «по пьяному делу» и из желания досадить и напакостить неугодному лицу или соседу. Конечные результаты подобной практики были плачевными. Укреплялись инквизиторские методы, доносы, пытки, сведение счетов, террор. Пытки стали обязательной принадлежностью политического допроса и следствия. 
 

В Уложении 1649 г. в  гл. II и III фигурируют не интересы государства, а интересы государя. Правосознание  и законодательство «осознали» значение монархической власти для России, объединив государство в лице царя. Г.

Тельберг с удивлением отметил «трудно объяснимую ситуацию» в Уложении, которое совершенно не упоминает о «непристойных словах» в адрес государя, об оскорблении величества, государевой чести[12]. Ситуация вполне объяснима. Практика развивалась таким образом, что дела об оскорблении величества проходили по процессу «слово и дело». Это делало ненужным регламентацию подобных преступлений в кодексе. 

В Уложении 1649 г. впервые  были подробно разработаны, определены и поставлены на первое место составы  преступных деяний против религии. Первая статья раздела вводит понятие богохульства: «Будет кто возложить хулу на

Господа Бога и Спаса  нашего Иисуса Христа… того богохульника, обличив казнити, сжечь»[13] 

И в XV в., и во время Уложения 1649 г. в уголовном законодательстве отражены основополагающие всесословные принципы защиты личности, которые даже формирующееся крепостничество с трудом разрушало. Их серьезная деформация падает на вторую половину XVII в. В концептуальном отношении к человеку его сущность определялась христианской идеей служения Богу.

Государство обязано  было защищать любого подданного христианина, проявлять всеобщность защиты личности, хотя и с учетом сословности. Всеобщность  защиты подданных православного  вероисповедания имела идеологический приоритет над сословностью, поскольку  служение самому государству

(государю) рассматривалось  как производное от религии, как вторичность

«царства кесаря», выступающего в православно-христианском виде. Другая сторона процесса связана  с тем, что в XV — XVII вв. не только прослеживается всесословная защита личности, но и  всеобщая защита собственности. 

В Судебнике 1497 г. отношение  к убийствам представлено более  четким и отличным от Псковской Судной грамоты. Кодекс устанавливает смертную казнь за душегубство со стороны разбойников, «государскому убийце» (ст. ст. 8,

9). Однако основополагающие  принципы защиты жизни личности  еще не достаточно ясны даже  в Судебнике 1550 г. Последний  беспощаден к «лихим» убийствам,  но не слишком ясно регламентирует  бытовые посягательства на жизнь.  Впрочем, одна из статей гласит, что и за разбойные убийства  не всегда следует смерть. Отсюда  предполагается наличие денежных  штрафов за убийства в бытовых  ситуациях. Штрафы были живучими. 

Поколебала этот принцип доктрина Ивана Грозного о тотальном подчинении личности, укоренившая репрессивные наказания. В политике Грозного штрафные санкции  по защите личности не могли иметь  значения из-за отсутствия уважения к  самой личности. К тому же финансовые потребности покрывались открытыми  грабежами. В конце 60-х гг. XVI в. Псковские  источники указывают, что от поборов  и налогов «все люди» попросту обнищали»[14]. После Смуты, в первой половине XVH в. государство пыталось откровенно репрессивными методами защитить личность, поскольку в Смуте  убийства стали явлением обыденным. Хотя в XVII в. продолжали действовать  два аспекта защиты личности —  религиозный и социальный, примат явно переходил к последнему. В

Уложении 1649 г. сословная дифференциация достигла высших для средневековья значений, но принцип всеобщей защиты личности продолжает действовать.

Крепостническая политика не рассматривалась государством как  средство преднамеренного унижения личности. Но, пытаясь защитить крестьян, государство совершенно запутывалось в отношении к жизни, имуществу  сословий и крестьянской собственности. Законодательство ХVII в. предписывало феодалам нести материальную ответственность за ущерб от уголовных преступлений, совершенных зависимыми людьми. Крестьяне в XVII в. сами становились «средством расплаты» за неосторожные убийства (феодалу выдавался виновной стороной лучший крестьянин в компенсацию). В крепостнической политике феодалы рассматривались государством как гаранты правопорядка и, при сохранении традиционной идеологии, но в противоречии с ней, защита личности низших сословий во многом стала зависеть именно от феодалов. Законодательство первой половины XVII в. говорит о дворянах и детях боярских, которые совершили убийства крестьян и холопов, а после этого относительно спокойно «ныне живут на государевой службе». Привлечение их к следствию зависело не столько от челобитных крестьян, сколько от исков владельцев убитых. Подобные факты могли вызвать недовольства и волнения, и государство искренне стремилось привлечь к ответственности всех виновных в убийствах. Действовал даже принцип, согласно которому при отсутствии челобитчиков в смертном деле, таковым выступал сам царь. Однако торжество сословности в защите личности «работало» на феодалов. 

Соборное Уложение 1649 г. закрепило довольно сложный  подход к защите жизни личности, в нем появлялись и традиционно-религиозные, и сословно- материальные основы. Но в целом традиционная религиозная  доктрина отношения к личности в  Уложении ощутимо поколеблена. 

Разбойные убийства в кодексе карались безусловной  смертью. Но и бытовые убийства также  карались смертью и конфискацией имущества. Даже обыкновенная угроза убийством  в «поместной», «вотчинной» и  «прожиточного человека всякого  чину» среде влекла внесение залога в 5-7 тыс. рублей для предотвращения реализации угрозы. Для простонародья  такие суммы недоступны, и источники  не раскрывают практику действий в  случае угрозы убийства в социальных низах. Общий принцип защиты жизни  личности провозглашен в XXII главе Уложения. Смертью каралось любое убийство, кроме «бесхитростного», совершенного по независящим от человека обстоятельствам (лошадь понесла, ошибка на охоте, по пьяному  делу и т. д.). Освобождался от ответственности  за убийство защищавший своего господина. В особо тяжкую группу выделены статьи об убийстве родителей детьми, убийство братьев, сестер. Они приравниваются к убийству господина. Смерть без «пощады» ожидала за убийство в суде (или в той же ситуации за смерть от ран). В главе о разбоях и грабежах (гл. ХХI) защита жизни выступала в традиционно-бессословных формах, обязательная казнь следовала без всякого учета сословности. 

До бунта Разина значение сословного фактора в проблеме убийств занимало государство меньше, нежели идеологические аспекты так  называемых

«родственных» убийств. В специальной главе Уложения «сословные» убийства представлены в виде посягательства на жизнь господина  и госпожи. Но значительно больше занимают законодателя убийства «родственные»  и начинается глава XXII с многочисленных ситуаций по убийствам родителей. В  основе этого лежит целиком религиозно-нравственный подход. После Смуты расшатывание бытовых и семейно-религиозных  устоев было наиболее опасным и прямо  вело к «шатости» всех сословий. Поэтому-то в XVII в. в государственной политике охраняются правила домостроя и семейного повиновения. 

Таким образом, при  укреплении сословных подходов, Уложение 1649 г. сохранило принцип всеобщности  защиты личности и даже крепостническая политика не разрушила религиозных основ карательной доктрины. Жизнь принадлежала Богу, изменить это правило светская власть не могла. 

В ином ключе развивалась  правовая защита других компонентов  личности — чести и телесной неприкосновенности. Конечно, учитывая меньшую тяжесть  этих посягательств в сравнении  с убийствами, законодатель назначил менее тяжкие кары, но суть дела в другом. Здесь главенствующее место занимают чисто сословные принципы защиты личности, без всякой религиозной подоплеки. Честь и телесное здоровье — принадлежность тварного мира. Щепетильное отношение к чести прямо ведет к гордыне, к эгоцентризму, к греху, чем и отличались, например, местнические родовые споры. Имело место господство чисто прагматических штрафных кар, которые в конце концов и представляют собой модифицированный эквивалент собственности. В XV — ХУП вв. побои, увечья, оскорбления постепенно эволюционизировали к множественности наказаний: тюремному заключению, телесным карам, штрафам. Но торжествовал в этом многообразии открыто сословный подход и штрафы, которые зависели только от сословной принадлежности, получив окончательное закрепление в Уложении 1649 г. В системе штрафов за бесчестье и телесные повреждения проявлялась связь собственности с материальным бытием, связь личности через денежный эквивалент и тварное существование с огромным значением собственности.

Важнейший принцип  русского права XV — XVII вв. заключался во взаимосвязи ценности личности через  ее сословное выражение в собственности. 

Рассматриваемые кодексы  карают посягательства на собственность  денежными эквивалентами. Но церковные  кражи (святотатство) наказывались смертью, поскольку собственность выступала  не в качестве самой себя, а в  идеологизированной форме. Равным образом, смертью каралось посягательство на собственность со стороны «лихих людей», поскольку законодателя интересовала здесь повышенная опасность самой личности преступника. Если посягательства на собственность были связаны с обычными хищениями, нарушениями земельных границ и т. д., материальные взыскания продолжали играть огромную роль. Если в этих случаях применялись тюрьма и телесные кары, то денежные взыскания над ними превалировали. Уже Судебник 1497 г. устанавливает, что при отсутствии денежных средств вор должен отработать убытки. В русском праве было распространенным правило, согласно которому неправомерное обогащение влекло за собой троекратную регрессную выплату.

Судебник 1550 г. сохраняет  эти принципы, ужесточая выплаты  посредством правежей и поручительств. Санкции за имущественные преступления «лихих» всегда предусматривали  имущественно-финансовые взыскания. Ни опричная политика, ни Смута не поколебали сословно-имущественных принципов защиты собственности, в Уложении 1649 г. они еще более укрепились. Кодекс усложнил защиту личности и собственности посредством расширения тюремного заключения и телесных кар, но штрафы, конфискации, материальные взыскания с учетом сословного статуса лица были очень часты. 

Интересный аспект защиты частной собственности предусматривало

Уложение 1649 г. впервые  допускается убийство вора не только в момент совершения кражи, но и во время погони за ним, а также в  случае оказания сопротивления при  поимке. 

Право собственности  трактуется широко: кража – это  и ловля рыбы в чужом пруду, и расхищение имущества во время  стихийных бедствий. 

В рассматриваемый  период получают дальнейшее развитие понятия субъективной стороны преступлений. Закон разделяет преступников на главных и второстепенных (соучастников). Отдельно квалифицировались пособники, попустители и укрыватели. 

Уложение 1649 г. знает  деление преступлений на умышленные, неосторожные и случайные. За неосторожные действия совершивший их наказывается так же, как и за умышленные действия. Здесь сохраняется архаический принцип объективного вменения: наказание следует не за мотив преступления, а за его результат. 

Итак, общей особенностью развития уголовного права для указанного периода явилось, во-первых, смещение акцентов в сторону ужесточения  наказания, а во-вторых – дальнейшая регламентация государственных  преступлений. В вышеперечисленных  законодательных актах как нигде  более ярко виден основной принцип  феодального права – существенная дифференциация применимости права  для представителей разных сословий. 

Глава III. Усиление уголовной  репрессии абсолютистского государства  в начале XVIII в. 

В период реформ Петра I и последующего их развития были сделаны  попытки кодификации военно-уголовных  норм. Прежде всего, они представляли собой желание законодателя перенести  в российское право иностранные  законы, согласованные с реальностями жизни русской армии. 30 марта 1716 г. Петром I был утвержден первый военно-уголовный  закон. Артикул воинский был заимствован  из иностранных источников, а именно в основу его были положены шведские артикулы Густава Адольфа. В артикуле содержались толкования каждой статьи. 

Артикул представлял  собой своеобразный комплексный  боевой, военно- административный, военно-уголовный и уголовно исполнительный кодекс России.

Кроме того, Устав  Воинский был законодательным актом, который включал в себя независимые  друг от друга наказания различных  видов. Ввиду очевидного совершенства и большей полноты артикулов  по сравнению с Уложением царя

Алексея Михайловича (1649 г.), Петр I приказал руководствоваться  артикулами во всех судах. 

В данном юридическом  документе основные воззрения на наказание и преступление существенно  изменяются, в связи с постепенным  усилением государственной власти, берущей в свои руки как оценку преступных деяний, так и определение за них наказания. На этой почве она медленно, путем практики, проводит мысль, которую духовенство неоднократно выражало еще в первом периоде: что власти установлены Богом "в отмщение злодеям и в похвалу благотворящим, чтобы люди, если презрят страх Божий, вспомнили бы страх властителей земных"[15]. 

Исключительное внимание было уделено законодателем институту  наказания. Впервые были определены цели и задачи наказания, которые  заключались в возмездии за содеянное, устрашении правонарушителя и народа, ограждении общества от преступника, предупреждении преступлений путем ликвидации субъекта, приведения его в физическую непригодность  или возникновение у него страха перед наказанием. 

Эта новая точка  зрения на наказание не вытесняет  вполне старого начала возмездия  или воздаяния злом за зло, свойственного  мести. На эту почву прежде всего становится и государственный суд: "кто кого убьет, онаго кровь паки отмстить". 

Цели, намечаемые наказанием, определяются исключительно государственными и общественными интересами, в  угоду которым преступник всецело  приносится в жертву. Они могут быть сведены к следующим: 1) ограждение общества от преступников полным их истреблением ("чтобы лихих людей извести"), или изувечением их, чтобы предупредить возможность совершения новых преступлений (например, виновным в подделках подьячим отсекали пальцы, "чтобы впредь к письму были непотребны"), или, наконец, изъятием преступников из среды общества в тюрьму или в ссылку. 2)

Устрашение преступников и всех граждан от совершения преступных деяний тяжестью и жестокостью наказаний: "да и прочие страх примут таковая  не творити", "чтобы на то смотря другим неповадно было так чинить". 3)

Извлечение материальных выгод из имущества и личных сил  преступника - конфискации, денежные пени и эксплуатация труда преступников со времени введения каторжных работ  при Петре. Первые две цели по существу требовали самых жестоких наказаний, которые и процветали в Петровском законодательстве. Воинский устав в 122 статьях назначает смертную казнь; отдельные указы угрожают смертною казнью за самые ничтожные поступки, например, за хитрость и нераденье, за поклепные иски и пр. Несомненно, что во многих указанных случаях имелась в виду только угроза. Кроме того, следует учесть, что сама по себе строгость уголовного закона в силу исторических причин не повлекла массовых казней после принятия Устава. В то время шло интенсивное строительство городов, страна участвовала в нескольких войнах, а смертные приговоры зачастую заменялись принудительным трудом на возведении всякого рода фортификационных сооружений и гражданских объектах («извлечение выгод из преступника»). Нельзя не отметить и того факта, что нередко назначенные при Петре I наказания отменялись актами о помиловании по случаю военных побед, заключения мира со Швецией в 1722 г. и т.д. Устанавливая наказания, законодательство петровского периода, преследовало цели привлечение осужденных на многочисленные государственные стройки и т.д. 

Кроме смертной казни, ряд изувечивающих наказаний  и наказание кнутом

(так называемая  торговая казнь) и равносильное нередко квалифицированной смертной казни, достаточно обрисовывают, какими способами предполагалось достигнуть цели устрашения. 

Особенности карательной  системы Петровского законодательства обнаруживаются еще и в формах уголовной санкции. Господствующей была неопределенная санкция: не определяется вид наказания, или указывается  вид

, но не определяется  размер наказания. Например: "учинить  наказание, что государь укажет", или "учинить наказанье, смотря  по вине"; или же: "взять пеню, что государь укажет", "посадить  в тюрьму до государева указа". Рядом с этим существовали  санкции по форме безусловно определенные, но в практическом применении столь же неопределенные, как и вышеуказанные, и имевшие лишь характер угрозы (например, в целом ряде случаев относительно смертной казни). Вследствие этого, участь преступника нередко совершенно зависела от произвола правительства. Происходившая отсюда неравномерность наказаний еще более усиливалась вследствие все более упрочившегося начала сословности. Наконец, к числу особенностей карательной системы в рассматриваемую эпоху следует отнести отсутствие принципа индивидуальности наказаний. Как в эпоху мести нередко страдали невинные родственники, так и позже подвергались наказанию невинные члены семьи: жена при муже, дети при отце. 

Однако уже в  то время в законе появляются такие  виды наказаний, которые в общих  чертах напоминают цивилизованные формы  уголовной репрессии

(ссылка, изгнание  со службы, публичное извинение,  политическая смерть, тюремное заключение). Это в основном связано с  главенством введенной Петром

I сословной и персональной  подсудности, последняя из которых  существовала до недавнего времени. 

Понятие о преступлении тоже постепенно изменяется. Оно начинает считаться деянием, не только причиняющим  вред отдельным лицам, но грозящим опасностью государству и обществу, а потому перестает быть делом личным или  семейно-родовым и становится делом  государевым и земским. Преследование  преступлений, зависевшее раньше от инициативы частных лиц, теперь становится обязанностью органов государства. Сначала государство преследует небольшой круг деяний, признаваемых более важными; это "лихие дела" - душегубство, разбой, кража с поличным, - совершаемые "лихими людьми" или профессиональными преступниками. В этих названиях сказывается еще материальный взгляд на преступление и преступника; но затем все более и более преобладающее значение получает чисто формальный взгляд на преступление, возникший и упрочившийся под влиянием церковных учений. В преступлении церковь видела прежде всего грех, нарушение божественного закона, и называла преступников "забывателями страха Божия". Отсюда естественно вытекало понятие о преступлении как о нарушении закона светского, который, прежде всего, должен служить поддержкой церковного учения церкви. Вина преступника оказывалась, таким образом, двойственной: перед Богом и перед властью. 

Воинский устав  весьма мало привносит в субъективную сторону преступления. Вопрос о вменении стоит в зависимости еще от некоторых специальных условий, внешних и субъективных. К числу  первых относятся необходимая оборона  и крайняя необходимость. В Воинском уставе оборона значительно ограничивается. Им впервые вводится понятие о  крайней необходимости, применительно  к незначительным кражам "из крайней  голодной нужды"; наказание в таких  случаях или совсем не применяется, или умаляется.

К числу субъективных условий вменения, известных московскому  праву из

Градских законов, относятся малолетство (аще 7 лет отрок) и явно болезненное психическое состояние (бесные), устраняющие наказание даже при убийстве. Воинский устав упоминает еще о состоянии аффекта и служебной ревности, как об обстоятельствах, смягчающих наказание.