Проблема сохранения мира как глобальная проблема современности

Министерство образования  Нижегородской области

Государственное бюджетное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

Нижегородский государственный инженерно-экономический институт

(ГБОУ ВПО НГИЭИ)

Факультет: Экономический

Кафедра: «Гуманитарные науки»

Реферат

по дисциплине «Философия»

Тема: «Проблема сохранения мира как глобальная проблема современности»

Выполнила: студентка 1 курса

    экономического  факультета

    очной формы  обучения

    группы 13ЭО

    Романова Е.С.

    Проверила: к.с.н.,доцент

___________   Павлова О.А

г. Княгинино

2013 г.

Оглавление

Введение

«В применении к войнам, — указывал В. И. Ленин, — основное положение диалектики... состоит в том, что «война есть просто продолжение политики другими» (именно насильственными) «средствами». Такова формулировка Клаузевица... И именно такова была всегда точка зрения Маркса и Энгельса, каждую войну  рассматривавших как продолжение политики данных, заинтересованных держав — и разных классов внутри них — в данное время» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 26, с. 224). Для достижения политических целей в войне используются вооружённые силы как главное и решающее средство, а также экономические, дипломатические, идеологические и другие средства борьбы. Марксизм-ленинизм рассматривает войну как общественно-политическое явление, присущее только классовым общественно-экономическим формациям. При первобытнообщинном строе не было частной собственности, деления общества на классы, не было и войны  в современном смысле слова. Многочисленные вооружённые столкновения между родами и племенами, несмотря на некоторое их внешнее сходство с войной классового общества, отличаются по социальному содержанию. Причины таких столкновений коренились в способе производства, основанном на использовании примитивных орудий и не обеспечивавшем удовлетворения минимальных потребностей людей. Это толкало одни племена на то, чтобы добывать средства к существованию путём вооружённого нападения на другие племена с целью захвата пищи, пастбищ, мест охоты и рыбной ловли. Важную роль в отношениях между общинами играли разобщённость и изолированность первобытных родов и племён, кровная месть, основанная на кровном родстве, и т. д. Происхождение войны как продукта и специфической формы проявления социального антагонизма неразрывно связано с появлением частной собственности и классов. В период разложения первобытнообщинного строя и перехода к классовому обществу происходит, как отмечал Ф. Энгельс, «... вырождение древней войны племени против племени в систематический разбой на суше и на море в целях захвата скота, рабов и сокровищ, превращение этой войны в регулярный промысел» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 21, с. 108). С возникновением государства создаются специальные отряды вооружённых людей — армия, позднее и военно-морской флот. Классовая борьба между угнетёнными и господствующими классами нередко перерастает в народные восстания и гражданские войны.

От физической к психологической войне. Эволюция форм войны в процессе развития цивилизации.

«История была всегда войной по преимуществу, она наполнена войнами. Были лишь сравнительно короткие периоды мира, относительного равновесия, которое легко опрокидывалось. История протекала на вулканической почве и периодически лава извергалась. История должна кончаться, потому что история есть война» Николай Бердяев «Война и эсхатология»

Физическая (первобытная) война.

Достоверных сведений о приемах взаимоистребления наших предков мы, естественно, не имеем. Однако можно предположить, что первым оружием дикого человека были зубы. На протяжении длительного исторического периода война проявлялась в виде единоборства особей с целью физического истребления соперников. Стремление выжить в «войне всех против всех» побуждало первобытных людей к объединению в группы. Группирование происходило по схожести физических и психических признаков. Появляющиеся группировки контролировали территории такой конфигурации и размера, на которых они могли успешно добывать пропитание, защищаться и с которых могли успешно нападать. Такие территории вероятней всего имели естественные преграды: горы, леса, болота, реки. На такой естественно ограниченной территории обосновывалось более или менее однородное население. Такую группировку людей можно назвать первобытной общиной. Стержнем первобытной общины были совместная оборона своих границ и нападение на другие сообщества. Характерной социально- психологической особенностью при этом стало деление на «свой — чужой».

Современные ученые утверждают, что если у сообщества нет внешних врагов, то актуализируется агрессивность внутри общности, что чревато ее развалом. Поэтому поиск внешнего противника стал для первобытных общин условием выживания и дальнейшей эволюции. Внутренняя эволюция таких сообществ постепенно приводила к возникновению управленческой иерархии, экономических связей и однородного населения. Такая общность постепенно становилась этническим государством.

Постепенно люди стали использовать подвернувшиеся палки и камни не только как орудие труда, но и как орудие убийства себе подобных. Несомненно, революционное значение имело изобретение дистанционных средств поражения противника — копья, пращи, лука. Это полностью перечеркнуло незыблемый постулат природы — побеждает сильнейший, так как слабый воин теперь мог на расстоянии поразить более сильного врага. Наступил эпохальный перелом. Наряду с состязанием в силе появилась необходимость в состязании ума.

Дальнейшее совершенствование орудий убийства и появление конницы, кораблей, пушек, самолетов, танков, ракет, атомных бомб, смертоносных газов, лучей и т.п. не изменило главных принципов первобытной войны — убить соперника, а уже после этого завладеть его ресурсами, оставшихся в живых обратить в рабство, поддерживая их численность, интеллект и физическое здоровье на уровне, необходимом завоевателю. Такая форма войны, которую логично назвать физической, господствовала тысячелетиями. Однако уже в древности в недрах ее начал зарождаться новый тип войны — войны экономической.

Экономическая война.

По мере эволюции интеллекта и возникновения государств люди постепенно стали осознавать, что истребление врагов не всегда выгодно. Выгоднее расставить незаметно экономические ловушки и капканы, сплести паутину экономической зависимости и, присосавшись к ресурсам противника, заставить его работать на себя.

Главный принцип экономической войны — это установление ростовщических экономических отношений, а в случае сопротивления — включение физических форм воздействия: государственного давления и вымогательства под угрозой оружия. Возникновение неравных экономических отношений, как между отдельными людьми, так и между государствами, как и все в природе, имеет объективные причины.

Одной из главных таких причин стал... технический прогресс. Существует наивное представление, что появление машин повысило производительность труда и высвободило человеку время для творчества. Вспомним, как в школе нас учили, что один комбайн заменяет труд сорока косцов. Это миф. Если машины освободили человека от рутинной работы, то почему одни процветают, а другие нищенствуют? Почему наряду с техническим прогрессом нарастает духовная деградация в развитых странах? Почему развитые и экономически благополучные страны захлебываются в потоке дикой преступности, убийств, психических заболеваний и наркомании?

Механизация и автоматизация — не причина благосостояния, а его следствие.

Вот почему технический прогресс одних всегда сопровождается нищенским существованием других.  Равноценный обмен материальными ценностями малопродуктивен. Наиболее эффективно обменивать идеи на ресурсы, особенно если эти идеи бесплодны. Например очередную «кратию» или «изм» поменять на нефть, чернозем, железо, древесину. Например,  сегодняшнее разделение населения нашей планеты на «золотой миллиард» и всех остальных. Современная  «нормальная рыночная экономика» — крайне нестабильная система, которая требует для поддержания равновесия непрерывного изъятия огромных ресурсов извне и сбрасывания огромного количества загрязняющих отходов вовне. Этот тип хозяйства не только не может быть распространен на все человечество, но не может поддерживаться длительное время даже на Западе. Отсюда — периодические кризисы, сотрясающие страны с развитой рыночной экономикой. Отношения Запада с «третьим миром» представляют собой уникальный тип паразитизма, инструментом которого является экономическая и психологическая война. «Золотой миллиард» — современный вариант западного национал-социализма. Только не  подумайте, что все вышеизложенное — это заклинания радикальных антиглобалистов, которыми сегодня любят пугать благополучный «средний класс». Это — выводы Международной научной конференции Рио-92, авторитетного экономического форума, признанного во все мире.

Сущность экономической войны одинакова, когда несмышленый туземец 17-18 века менял золото или землю на блестящие стеклянные бусы, или когда современный туземец-нувориш меняет сталелитейный завод на мерседес; когда продажный правитель-марионетка принимает инвестиции в добывающие отрасли своей страны, зная, что эти деньги идут сюда только из-за дешевой рабочей силы и дешевых ресурсов и никогда не будут способствовать экономическому процветанию народа.

Однако физическая и экономическая война имеют один крупный недостаток: рано или поздно они порождают организованное сопротивление. Не существую такие военные силы, или экономические путы, которые могли бы удержать голодный разъяренный народ. Это подтверждает последовательный распад всех колониальных империй, основанных на силе и экономической зависимости. По этой причине для сокрытия истинных механизмов своего богатства, его ростовщической сущности, экономически развитые страны вынуждены изобретать мифы о фантастической работоспособности своих народов, о гигантской производительности их труда. Это чушь. Нигде так тяжело и много не работают, как в экономически отсталых странах. Но не процветают. Значит, одного упорного труда мало для процветания.

Таким образом, техническая революция и увеличение числа машин потребовало дополнительных ресурсов и привело к их поиску за пределами страны. Это привело к колониальной экспансии и разделило мир на страны-потребители и страны-доноры. Экономические войны породили ростовщичество, которое необходимо скрывать. Сокрытие же причин процветания одних и нищеты других породило необходимость создания индустрии лжи. Появилась историческая необходимость нового типа войны — войны психологической.

Психологическая война.

После второй мировой войны стало понятно, что физические формы воздействия на противника чрезвычайно затратны. Изобретение средств массового уничтожения вообще поставило под сомнение целесообразность полномасштабных физических войн, т.к. уничтожаются территории, ресурсы, рабы и агрессор сам может пострадать в результате применения такого оружия. Экономическая война стала приоритетным направлением. Но и мир стал другим. С середины ХХ века никто не хотел просто так отдавать ресурсы, территорию и идти в рабство. Уже в 1961 году большинство колониальных стран запротестовало. Психологическая война вернула многое в старое русло. Физическое воздействие отошло на второй план и маячит недалеко в виде «большой дубинки». Простой грабеж превратился в сложный ростовщический механизм. Угрожающие окрики преобразовались в тонкую психологическую игру. Изменились внешние формы, войны, но суть осталась прежней. Психологическая война полностью изменяет представление о содержании войны. В ней нет очевидных врагов. В этой войне главным является то, чтобы создать условия, в которых Ваш противник сам себя уничтожает, сам отдает Вам свои материальные и интеллектуальные ресурсы. В физической и экономической войне народ можно уничтожить, но победить — никогда. Вся история тому свидетельство. Народ можно победить только в психологической войне. Достичь этого можно, изменив его психику настолько, чтобы он стал послушным орудием и верным рабом. А для этого нужно погрузить его в мир грез. Поэтому стержневой принцип психологической войны — жизнь есть сон, а сон есть жизнь. Всю реальную жизнь человек проживает как неприятный сон, а химеры скорого благополучия, которые ему внушает хозяин, введя его в транс,  воспринимает как реальность. Этот принцип издревле используется для осуществления социального господства: принцип «воздаяния» в христианстве, образ «светлого будущего» в коммунистической идеологии и т.п. Однако рассмотрим все по порядку. Уже в примитивных существ можно наблюдать различные позы, окраски, формы движений и звуков, которые должны устрашать противника. Особенно развиты приемы устрашения среди животных. Например, напряженная поза собаки, оскал зубов, вздыбленная шерсть, грозное рычание могут испугать. Этого бывает достаточно, чтобы обратить соперника в бегство. В то же время, опущенная голова, поджатый хвост, виноватый взгляд свидетельствуют о том, что противник признал поражение и отдался на милость победителя, хотя это может быть и хитрым приемом. Вероятно, первобытные люди устрашали друг друга такими же приемами.

Появление речи позволило эффективнее, с меньшими затратами и меньшей опасностью для себя воздействовать на соперника. С древнейших времен и по сей день в повседневной борьбе люди используют речь для преувеличения или преуменьшения своих достоинств, уговоров или лести, усыпления бдительности и т.д. По подсчетам психологов, в зависимости от обстановки удельный вес лжи и неточной информации в повседневном общении колеблется от 50% до 90%. Совершенствование и усложнение отношений внутри человеческого общества открыли новые возможности психологического воздействия. Ложь, сплетни, слухи, камуфлирование своих истинных действий и намерений стали служить устрашению противника и более легкому достижению цели. Этот этап имел такое же судьбоносное значение для человечества, как и изобретение дистанционных средств поражения противника, так как позволял одерживать победу слабого над сильным за счет введение его в заблуждение. Эра физического соперничества постепенно перешла в эру соперничества интеллекта. Сегодня дипломатические представительства в подавляющем большинстве случаев являются придатком спецслужб и политических кланов, посредством которых соперничающие государства ведут между собой психологическую войну. Новые формы войны стали появляться с развитием письменности. Появилась возможность распространения неперсонифицированной информации.

Решающее значение для успеха психологической войны имеет атомизация общества, недопущение консолидации государств или политических групп, организация постоянного противостояния и «войны всех против всех». Для этого необходимо разукрупнение стран-противников, создание карликовых государств с марионеточными правительствами, которые осуществляют роль надсмотрщика над своим народом ради благополучия господина, развернув армию штыками внутрь.

По этой причине наибольшему давлению всегда подвергаются крупные мощные государства с целью их развала. При этом важное значение имеет формирование в противостоящих странах мощной «пятой колонны». Она может действовать под видом борцов за права человека, за чистоту окружающей среды, за равноправие мужчин, женщин и животных и т.д. Главной их задачей является дестабилизация обстановки в государстве.

О мощи средств психологической войны свидетельствует тот факт, что в конце ХХ века удалось разрушить, прежде всего невоенными методами, все три славянских силовых центра: СССР, Чехословакию, Югославию.

Воин – или проблема Человека в войне.

Начиная эту часть реферата, я хотела бы прояснить её проблемное поле и задачи. Так как война понимаемая как историческое  событие в той или иной форме охватывает все общество ( народ, нацию и т.п.) то возникает широкое проблемное поле для анализа «места и роли» индивида, точнее спектра социальных ролей индивида в войне. Например, проблема домохозяйки /учителя , главы государства, мясника, водителя , ../ в войне. Преодолеть эту методологическую проблему можно если допустить что война, случившись, делит общество на причастных к боевым действиям и непричастных   к ним: воинов (военных) и «некамбанатов» - мирных жителей. Психологические механизмы формирования сообществ (общностей) и история их существования убедительно свидетельствуют о том что войны случаются довольно часто и поэтому ожидаемы. Следовательно в структуре человеческого общества , особенно в такой его форме как государство, и в «мирное» и в «военное» время сохраняется деление на причастных - военных и непричастных - мирных (правильно, наверное, называть их «не-военными») членов. Основной задачей причастных таким образом становиться убийство представителей одного с ними биологического вида но «чужих» в плане территории, культуры, племени, расы, политического строя и т.д. Проблема того как это убийство, акт приравненный к работе, возможно является задачей для рассмотрения в данной части.

Человек как добыча

Если обратиться к биологии, то самым странным из всех человеческих свойств является человеческая способность систематически убивать других людей. Речь идет не об убийстве соперников — за еду, самку, статус в племени. С этой точки зрения, люди ничем не отличаются от других животных. Более того, «мир» в зверином царстве является скорее исключением, чем правилом. Однако волки не охотятся на волков. Опять же, имеется в виду не «выяснение отношений между собой» (сколь угодно кровавое), а именно охота. Волчья стая может воспринимать другую волчью стаю как соперников, но не как добычу.

Охота на «таких же, как я» выходит за рамки биологического здравого смысла. Ни одно живое существо не может систематически питаться особями своего же вида — по тем же причинам, по которым ни одно живое существо не может питаться собственным мясом. Энергия в замкнутую систему должна поступать извне, а биологический вид — замкнутая система. Соответствующим попыткам отдельных малосознательных существ (и тем более — коллективов) полакомиться братьями по крови препятствуют многочисленные — и практически непреодолимые — биологические ограничения.

Человек является единственным исключением из этого правила. Люди способны охотиться на других людей, рассматривать их как свою добычу. Люди всеядны, причем их возможности поглощать разнообразную пищу выходят далеко за пределы, отведенные биологией: человек способен обрабатывать «неподходящую» для него еду. Первым «обрабатываемым материалом» был не камень, не кость, и неглина, а «неположенное» человеку природой мясо животных. И эта способность рассматривать абсолютно все живое как свою потенциальную добычу не могла не привести к тому, что люди смогли посмотреть с этой же точки зрения и на самих себя, «отнестись к себе как к предмету». Это, конечно, не означает, что жертву нужно непременно убивать и есть. История вида homo есть история использования человека человеком — в качестве источника белков, как жертвы разбоя, потом как раба, потом как объекта эксплуатации, со временем становящейся все более и более изощренной. Но все это основывается на способности людей охотиться на себе подобных.

Furor как технология

Как возможно убийство?

Всякий, кто хоть раз принимал участие в обыкновенной драке, знает, что убить человека — то есть нанести ему «повреждения, несовместимые с жизнью»— не так уж и сложно, но очень трудно это сделать сознательно. Например, практически невозможно заставить себя ткнуть пальцем в глаз противнику: «все нутро» сопротивляется этому. Между тем удар костяшкой среднего пальца в глазницу — один из самых простых и самых действенных приемов самозащиты. Очень трудно задушить противника, даже если удалось добраться до горла: первые же признаки агонии заставляют разжать пальцы. И, во всяком случае, сильнейшим переживанием является совершившееся убийство. Сам вид трупа — неподвижного, безопасного, уже не способного ничем повредить — может заставить убийцу (вольного или невольного) впасть в тяжелейшую депрессию. Нам кажется, что подобные переживания — признак нашей «изнеженности и цивилизованности». На самом деле — это работа биологических запретов. Древним людям было не проще, чем нам, переступить порог «убийства ближнего» — именно потому, что они были ближе к своей биологической основе. Существуют пути, позволяющие обойти «биологическую защиту вида». Природа предусмотрела механизм для временного снятия этой защиты. Он работает только в очень редких ситуациях — например, в момент схватки «не на жизнь, а на смерть». В таком случае, однако, исчезают и многие другие биологические защитные механизмы — притупляется боль, умолкает инстинкт самосохранения. Способность убить «такого же, как я» дается только вместе с готовностью умереть . Это и есть биологическая основа того, что мы обозначили как furor: «исступление», «выход из себя», «готовность к смерти».

Рождение абстрактного мышления из духа армейской дисциплины

Одним из самых известных «философов милитаризма» является Гегель. Его рассуждения о «сословии храбрости» (так он называл военных), созерцание из йенского окна въезжающего в город Наполеона (его он назвал «мировым духом» ), и уж тем более — знаменитая «диалектика раба и господина» — составили ему прочную репутацию знатока вопроса. Мы намерены говорить о гегелевском милитаризме, обратившись совсем не к тем текстам, которые немедленно приходят на ум.

Немецкому мыслителю принадлежит короткое, бойко написанное эссе на тему форм мышления. Называется оно «Кто мыслит абстрактно?» («Wer denkt abstrakt?») и обычно цитируется в качестве образчика так называемого «философского юмора». Хотя ничего смешного в этом тексте нет. Гегель не определяет понятия абстрактного мышления. «Мы находимся в приличном обществе, где принято считать, что каждый из присутствующих точно знает, что такое «мышление» и что такое «абстрактное», — легко обходит он тему. — Стало быть, остается лишь выяснить, кто мыслит абстрактно. Дальше публике предъявляется парадокс: «Кто мыслит абстрактно? — Необразованный человек, а вовсе не просвещенный. В приличном обществе не мыслят абстрактно потому, что это слишком просто, слишком неблагородно (неблагородно не в смысле принадлежности к низшему сословию), и вовсе не из тщеславного желания задирать нос перед тем, чего сами не умеют делать, а в силу внутренней пустоты этого занятия».

Дальше приводится пример абстрактного мышления. «Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца — и только. Дамы, может статься, заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как так? Убийца — красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли называть убийцу — красивым? Сами, небось, не лучше! Это свидетельствует о моральном разложении знати, добавит, быть может, священник, привыкший глядеть в глубину вещей и сердец. Это и называется «мыслить абстрактно» — видеть в убийце только одно абстрактное — что он убийца и называнием такого качества уничтожать в нем все остальное, что составляет человеческое существо».

Ирония Гегеля понятна — однако предлагаемый пример крайне любопытен сам по себе. Необходимо перестать видеть в убийце «человеческое существо» — и увидеть только «убийцу» — чтобы его казнить. Та же самая проблема стоит и перед «охотником за человеком». Для того, чтобы спокойно и хладнокровно убить «другого», необходимо перестать видеть в нем человека. То есть нужно абстрагироваться от этого факта.

Этот прием — абстрагирование — является необходимой частью обучения воина. Ярость, furor, odhr — всего этого недостаточно, если жертва не принимает боя, не вступает в отношение соперничества. В таком случае нужно внушить себе, что  охота идет «просто на добычу», в которой нет ничего «человеческого». Роль абстрагирования в армейской жизни трудно переоценить. Снова предоставим слово Гегелю. «У пруссаков, — пишет он, полагая, что иронизирует, — положено бить солдата, и солдат поэтому — каналья; действительно, тот, кто обязан пассивно сносить побои, и есть каналья. Посему рядовой солдат и выглядит в глазах офицера как некая абстракция субъекта побоев, с коим вынужден возиться господин в мундире с портупеей, хотя и для него это занятие чертовски неприятно». На самом деле здесь изложен простейший механизм передачи навыков абстрактного мышления: для того, чтобы солдат начал понимать, чего именно от него ждут, к нему надо перестать относиться как к человеку. Ту же роль играет пресловутая «дисциплина», «плац», «надраенные пуговицы». Все это — механизмы обучения абстрагированию. Естественное, целостное мышление, которое видит все стороны предмета, просто немеет при столкновении с армейским дисциплинарным абсурдом.

Частный характер войны

Представление о том, что мир является, так сказать, causa finalis военного столкновения двух держав, безусловно, определяет все войны, которые велись в системе сословных монархических государств. Формируются ли армии за счет вербовки солдат или на основании принципа всеобщей воинской повинности, рожденного эпохой национальных государств, -- в любом случае предполагается частный характер войны. Иначе говоря, война рассматривается не как отрицание, а как подтверждение всеобщего состояния мира. Добропорядочный гражданин государства, всецело погруженный «в заботы войны», не может пребывать в безопасности и вере в Бога, если не будет постоянно иметь в виду мир. В противном случае «звериная сила», проступающая наружу в борьбе, не будет смягчаться человеколюбием и неминуемо создаст опасность для благополучия государства.

Стало быть, окончание войны должно ознаменоваться обеспечением «добросовестности и мира», которые приведут к прощению злодеяний, возмещению убытков и расходов, что в общем-то не так уж и плохо для христиан, коим Господь даровал свой мир.

Так становится очевидно, что мир ое, т. е. безопасное, состояние вещей носит главным образом рациональный и гуманный характер. Более того, оно определяет состояние военное не только юридически (через понятия всеобщей справедливости и естественного права народов), но и метафизически, тем самым изначально помещая войну в рациональные рамки. Свет Разума, который освещает/освящает мир, светит людям и на войне. В самом деле, нет никаких оснований предпочитать частное состояние войны всеобщему состоянию мира и жертвовать человеколюбием, безопасностью и благополучием ради продолжения войны, скрывающей в себе неверные ростки опасности, зла и ночи. Первая мировая война -- первое крупное вооруженное столкновение XX века – была ознаменована не только утратой частного характера, отличавшего войны предыдущих столетий, но и стиранием грани между войной и миром. Вместе с тем очевидно, что расширение частичного состояния войны в системе буржуазных ценностей никак не могло привести к отрицанию всеобщего состояния мира . Очевидно и то, что причины утраты мира, сопровождающиеся кризисом юридических и моральных норм, лежат в совершенно иной плоскости. А именно, при сохранении норм международного права, на которое ссылаются воюющие нации, утрачивается «ясное и отчетливое» понимание сущности мира как всеобщего, т. е. общезначимого, состояния. Мир становится легким занавесом, который грозит сорваться при первом же сильном порыве ветра. Тем не менее и к Первой мировой войне долгое время применяли критерии XIX столетия -- столетия, в которое европейский буржуа сумел в последний раз запечатлеть свое рационалистическое представление о мире как безопасности в пышных фасадах акционерных обществ, банков и жилых домов эпохи грюндерства. Мировую войну продолжали рассматривать sub specie мира, дня и жизни, исключая ее темную, ночную сторону.

Преодоление рациональной установки в понимании природы войны

Чешский философ Ян Паточка относится к числу тех, кто попытался разъяснить природу войн XX века, начало которым было положено в 1914#1918 годах. В книге«Эссе еретика» он замечает: «Мысль, что сама война может что-то объяснить, что в ней самой содержится возможность осмыслить многое, чужда всем философам истории». Истолковывая мировую войну через открытие феномена ночи, Паточка опирается на «Летопись военного времени» Тейяра де Шардена. «Величайший, глубочайший опыт фронта и пребывания на линии огня заключается именно в том, что он заставил увидеть ночь и уже не позволяет забыть о ней».

С дневной точки зрения жизнь -- это высшая ценность, которая правит человеком через требование избегать опасности смерти. Но на фронте жизнь уступает место жертве, в которой обнаруживается свобода от всех интересов мира, жизни и дня, ибо «от тех, кто приносится в жертву, требуется лишь выдержка перед лицом смерти». Оттого-то самое глубокое открытие фронта, -- повторяет Паточка вслед за Шарденом, -- состоит в переживании «обрыва жизни в ночь, борьбу и смерть, осознание, что их нельзя списать со счетов жизни, хотя с точки зрения дня они  кажутся просто небытием».

Эти важные мысли отсылают нас к другому философу и писателю XX века, Эрнсту Юнгеру, творчество которого позволило Паточке взглянуть на Первую мировую войну как на «решающее событие в истории XX века», определившее характер столетия. То, что война понимается как нечто грандиозное, всеохватное, хоть и осуществляемое через людей, но превосходящее их космическое событие, безусловно, объединяет Шардена и Юнгера. Более того, у обоих мыслителей ключевую роль играет опыт ночи, опасности, жертвы и абсолютной свободы.

Существенное отличие юнгеровского анализа войны, однако, состоит в том, что он претендует на определение метафизического характера мировой войны, который есть не что иное, как тотальная мобилизация, выступающая в форме технической революции.

«Мировая война -- событие, превосходящее по размаху Французскую революцию», -- провозглашает Эрнст Юнгер в своем знаменитом эссе 1930 года «Тотальная мобилизация. Переживание войны и фронтовой опыт (Кriegserlebnis, Fronterlebnis) занимают, пожалуй, центральное место в мироощущении поколения, к которому принадлежал Юнгер, прошедший всю войну и награжденный осенью 1918 года высшим прусским военным орденом «Pour le mérite». Первая мировая война воспринимается как событие, радикально определившее исторические черты новой эпохи, ознаменовавшее поворот, смену эпох .

Война против войны.

Впрочем, возможен и иной взгляд на военный характер современного мира. Он замечает иное измерение войн XX века, выходящее за рамки фразеологии «холодной войны», «атомной войны», «третьей мировой войны», «четвертой мировой войны» и других еще неведомых войн. Такой взгляд предлагается в статье Михаила Маяцкого «Новая непрозрачность в эпоху перехода от мирной экономики к военной» (фрагмент был недавно впервые опубликован в приложении к «Независимой газете») . «Несомненно, что мы вошли в фазу ре-банализации войны. Основным моральным стержнем новой войны стала забота о том, как бы избежать войны. Если кто-то хочет пересмотреть национальные границы (Чечня, Косово), против него начинают войну, чтобы воспрепятствовать прецеденту, т. е. избежать войны (большей, более жестокой). Хотя всем понятно, что это и есть самая настоящая война, больше которой по эту сторону атомного рубежа уже просто не может быть.» М. Маяцкий заостряет формулировку: «объявлена война войне». «Война есть варварский атавизм и должна остаться в прошлом, и нет цены (материальной, человеческой), которую мы не были бы готовы заплатить (т. е. нет войны, которую мы не были бы готовы начать), чтобы она не началась. Современная война ведется не против и не во избежание ядерного конфликта, а против и во избежание а-моральной, до-моральной войны. Наступившая эпоха войны не только не противоречит эре глобализации, как считал/ет Эко, но даже предполагает ее, Интернет является детищем Пентагона в такой же степени, как и цветовое кино является побочным продуктом военной аэрофотосъемки.» Известная доля близорукости не мешает автору отчетливо видеть военный характер мира (в хайдеггеровском смысле) или a priori войны также и после провозглашения эпохи глобализации (мондиализации). Здесь М. Маяцкий любопытным образом повторяет Я. Паточку. Разница состоит в том, что, в отличие от современного философа-публициста, Паточка отталкивался от войн и революций начала XX века. Из них родилось не только острое ощущение иллюзорности мира, т. е. дневной стороны жизни, но и осознание «бессмысленности идей социализма, прогресса, демократии и свободы». Вместе с тем гуманист Паточка не может не сожалеть, что опыт абсолютной свободы, объединивший врагов в акте солидарности и любви, этот «великий опыт, единственно способный отвратить человечество от войны», не нашел применения в истории XX века. Впрочем, проникнутый глубокой грустью вопрос: «Почему этот опыт не играл и до сих пор не играет в нашей жизни той роли, которую играла и играет в большой войне XX века мнимая война за мир?» исходит из глубокого понимания реальности новой «войны против войны». Генеалогию европейского феномена борьбы за мир Паточка прослеживает с поразительной точностью. Его первые ростки можно найти еще у Барбюса, в полной же мере он проявил себя в исторически важной и недооцененной форме при переговорах в Брест-Литовске, а позже -- во время Второй мировой войны и после нее. Решимость покончить со всем, что делает возможной войну, свидетельствует, по мнению Паточки, о том, что и в этом движении «ощущается нечто „эсхатологическое“, нечто подобное концу всех ценностей дня». Осознанная бессмысленность прошлой жизни и войны ведет, таким образом, к оправданию новой -- войны против войны.

Очевидно, что размах социальных и экономических успехов и не меньший размах нищеты в странах «третьего мира», планетарные конфликты и «борьба с терроризмом» доказывают неспособность глобализированного человечества победить в войне, которая понимается как «борьба за мир». Ведь условием возможности мира уже давно стала война, а мир уже давно перестал быть мирным. Вправе ли мы тогда искать в «подключении» к процессу глобализации (мондиализации) вкупе с ее сомнительными «вызовами» шанс исхода в безопасный мир, если она сама рождается из опыта утраты мира?

Заключение

Отвечая на письмо А.Эйнштейна  Зигмунд Фрейд писал:  «Было бы ошибочным считать, что правда изначально всесильна, она всегда существовала лишь при мощной поддержке. Готовность вступить в драку может быть обусловлена многими мотивами, провозглашенными или невысказанными. Одним из них является удовольствие от агрессии и разрушения. Удовлетворение, порождаемое деструктивными тенденциями, естественным образом поддается влиянию других факторов, природа которых имеет эротическую и идеологическую окраску. Временами создается впечатление, что идеологические мотивы есть не что иное , как защита от жестоких природных явлений, но иногда они просматриваться более отчетливо и на помощь им приходят  подсознательные деструктивные побуждения подобно проявлениям жестокости во времена Святой Инквизиции.

Инстинкт смерти непременно уничтожил бы личность, если бы не разворачивался в сторону внешних объектов, следовательно, человек, уничтожая объекты внешнего мира, спасает собственную жизнь. Назовем это биологическим извинением за те  отвратительные и опасные побуждения, с которыми мы пытаемся бороться. Они более естественны, чем сопротивление которое мы им оказываем. Учитывая наши насущие интересы, попытку устранения агрессивных тенденций в человеке следует считать бесполезной».

Провидческий пессимизм Фрейда не утратил силу и в наши дни. Война продолжает играть в жизни Человечества важную роль и пройдя через различные формы, прочно войдя в мировоззрение является фактором определяющим будущее человечества. Существуя как возможность преодоления или поддержания неравенства между общностями война вытесняет понятие мира, замещает его, предопределяет парадоксальность существования человека.

Литература

1. «Современная психология»  справочник «ИНФРА-М» под ред. В.Н.Дружинина, М.,1999.

2.Карл Меннингер «Война с самим собой» «Эксмо-Пресс» М, 2000.

3.Эрих Фромм «Бегство от свободы; Человек для себя» ООО «Попурри» 1997

4.Эрнст Юнгер «Рабочий; Господство и гештальт» СПб, «Наука»2000.

5.Норберт Элиас «Общество индивидов» «Праксис» М., 2001