Реформаторская деятельность Петра I и ее последствия

18

Большие достижения во всех областях жизни, превращение России в великую мировую державу, ставшее своего рода феноменом истории, объясняют длительный, устойчивый повышенный интерес к эпохе Петра в русской и зарубежной исторической литературе.

Значительная часть исторической литературы о России XVIII в. посвящена  реформам Петра I: объяснение этого факта заключается в том, что революционные историки рассматривали связанный с ними узел проблем как центральный, ключевой в истории России.

Нужно выделить три важных события тех лет, повлиявших на становление Петра – реформатора. Во-первых, это поездка в Архангельск в 1693 – 1694 годах. Это дало мощный толчок фантазии, появилась мечта о море для России, возник подлинный культ корабля, морской стихии.

Вторым важным событием тех лет стали Азовские походы 1695 – 1696 годов – война с Турцией за выход к Азовскому морю. Для Петра Азовские походы стали первой военной школой, которая, хотя он и оценивал  ее впоследствии скептически, все же принесла ему несомненную пользу.

Наконец, третьим событием, повлиявшим на становление личности будущего преобразователя России, стала его длительная поездка за границу в составе Великого посольства в 1696 – 1697 годах. Петр впервые увидел западно-европейскую цивилизацию во все ее военном и культурном могуществ, почувствовал ее дух, смысл и силу. Именно тогда окончательно оформилась ориентация Петра на западноевропейскую модель жизни, и это означало автоматическое отрицание жизни старой России, последовательное и порой ожесточенное неприятие, разрушение старого, ненавистного, того, что ассоциировалось с врагами: Софьей, стрельцами, боярами.

Прибыв инкогнито 25 августа 1698 года в столицу, Петр узнал подробности о событиях, взволновавших его за границей более всего – о стрелецком восстании. Он слушал доклады, рассказы, впечатления, читал материал сыска - показания участников восстания сразу после их разгрома. Продолжалось это около трех недель.

Политическая жизнь столицы, оживившаяся с приездом молодого и энергичного правителя, переместилась в подмосковное царское село. Сюда потянулись бояре. То, что они пережили при первой встрече с царем, поразило и их самих, и современников. Они долгие годы рассказывали потом детям и внукам о случившемся в тот памятный день. Принимая бояр, Петр приказал подать ему ножницы и тут же пустил их в ход – на пол посыпались отрезанные бороды. Шок испытали самые влиятельные в то время лица – «генералиссимус» А.С. Шеин, князь-кесарь Ф.Ю. Ромодановский и др. Но с этим пришлось примириться, тем более что царь не ограничился первой встряской. Несколькими днями позже на пиру у Шеина, теперь уже безбородого, у гостей, имевших на лице сие старорусское украшение, бороды кромсал царский шут. Петр, не считаясь с неудовольствием бояр и духовенства, объявил в указах, что брить бороды должны все его подданные. Знать относительно быстро и легко примирилась, расставшись с бородой. Простой же люд ответил ропотом и сопротивлением. Тогда власти объявили, что те, кто желает носить бороду, должны платить налог: богатый купец – 100 рублей в год (деньги огромные по тем временам), дворяне и чиновники – 60 рублей, горожане – 30 рублей, крестьяне по копейке при въезде в город и выезде из него. Не платили новый налог только лица духовного звания. В итоге выиграла казна – пострадали убежденные бородачи, среди которых немало было тех, кто с осуждением и гневом встречал новшества, выступал за незыблемость дедовских порядков и обычаев. По словам С.М. Соловьева, «борода стала знаменем в борьбе двух сторон», ибо «человек прежде всего в своей наружности, в одежде и уборке волос старается выразить состояние своего духа, свои чувства, свои взгляды и стремления.»[1]

Дело не окончилось борьбой со старозаветными бородами. В такой же последовательности и форме протекала борьба с долгополым и широкополым платьем. 12 февраля 1699 года состоялось шуточное совещание Лефортова дворца. Многие гости прибыли на пир в традиционной русской одежде: в сорочках с вышитым воротником, шелковых зипунах яркого цвета, поверх которых были надеты кафтаны с длинными рукавами, стянутыми у запястья зарукавьями. Поверх кафтана на гостях была ферязь – длинное широкое платье из бархата, снизу доверху застегнутое на множество пуговиц. Шуба и меховая шапка с высокой тульей завершали наряд знати. К пышной одежде, стеснявшей движения и совершенно не приспособленной для работы, царь не питал симпатий. На пиру он действовал уже опробованным способом – взял ножницы и укорачивал рукава. У всех кафтаны и ферязи своими руками не укоротишь, и 4 января 1700 года многие читали листы, прибитые у ворот Кремля, в Китай-городе, у Чудова монастыря и в других людных местах. На листах – царский указ: боярам и прочим другим чинам, всем служивым, приказным и торговым людям «на Москве и в городах носить платье: венгерские кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподнее короче верхних тем же подобием; и то платье, кто успеет делать, носить с богоявленного дни нынешнего 1700 года, а кто к тому дни сделать не успеет, и тем делать и носить, кончая с нынешние сырные недели.»[2] Если учесть, что указ датирован 4 января, а богоявлений дата падает на 6 января, а сырная неделя начиналась с 6 февраля, то сроки, отпущенные на переодевание, были нереальными. Поэтому 20 августа 1700 года был издан новый указ, гласивший: «… для славы и красоты государства и воинского управления всех чинов людям, опричь духовного чина и церковных причетников, извозчиков и пахотных крестьян, платье носит венгерское или немецкое». Этот указ уточнили в 1701 году: русское платье носить запрещалось, его изготовление и продажа карались «жестоким наказанием», и предписывалось носить немецкую обувь – сапоги и башмаки.

Обрив и переодев в иноземную одежду значительную часть своих подданных, Петр как бы сразу разделил их на две части – тех, кто должны были жить по-европейски, и тех, чей образ жизни должен был оставаться традиционным. Переодетый в более рациональное европейское платье, избавленный от длинных рукавов, широких воротников, тяжелых высоких шапок и шуб до земли, человек начинал иначе двигаться, а, следовательно, иначе жить и иначе мыслить. Мелочная регламентация всего уклада жизни, быта и даже внешнего облика подданных, полностью соответствовали концепции регулярного государства.

30 января 1699 года Петр подписал несколько указов, положивших начало реформе управления. Пока она касалась управления городами и вводила по желанию горожан новый орган – выборную бурмистерскую палату., которая должна была ведать сбором налогов и исполнять судебные функции. Городское население таким образом выводилось из-под власти воевод, в чьем управлении находились уезды и на которых оно постоянно жаловалось, и получало органы самоуправления. По-видимому, Петр полагал, что таким образом он облагодетельствует горожан и те, почувствовав себя вольными, с радостью примутся за торговлю и предпринимательство. Ну, а чтобы государство поскорее получило  от этого выгоду, города, жители которых избирали себе подобную форму самоуправления, облагались двойными податями. Результат реформы как нельзя лучше продемонстрировал как слабое знание Петром реальной ситуации в стране, так и абсолютную неготовность русского общества к переменам на западноевропейский манер. Большинство  горожан заявило, что вполне удовлетворено своими воеводами и лучшей доли себе не желает. Некоторые города избрали бурмистров, но при этом сделали вид, что о двойном окладе забыли, и лишь небольшая часть согласилась на условия правительства. Петр учился быстро, и уже в октябре 1699 года двойной оклад был отменен, а выборы бурмистра сделали обязательными.

Первые же преобразования в сфере управления и реорганизации армии привели к неизбежным изменениям в системе органов власти. Ряд старых приказов постепенно исчезали, а вместо них возникали новые, отвечавшие новым задачам страны. Таковы были, например, Адмиралтейский и Рудокопный приказы. Последний должен был интенсифицировать поиски драгоценных металлов. В феврале 1700 года Петр учредил  Палату об уложении, призванную пересмотреть и систематизировать существующее законодательство. Это решение царя весьма показательно, ибо свидетельствует о том, что несовершенство законодательной основы государства уже осознавалось. Обращает на себя внимание, что проект указа о введении нового уложения содержал формулу «со всем Освященным собором», свидетельствующую о том, что решительно рвать с традиционными формами управления Петр еще не собирался. Однако деятельность палаты результата не дала, по крайней мере такого, какой удовлетворял бы Петра. По мнению Медушевского, царя не устроил ярко выраженный сословный характер подготовленного проекта. В нем, в частности, делалась попытка сформулировать в позитивном плане владельческие права дворян: «Всякой помещик и вотчинник при владении своем в людех и во крестьянех и в бобылях волен»[3]. Но царь явно не был склонен предоставлять дворянству столь широкие права, полагая, что «волен» во всех своих подданных лишь он сам.

Следующим важным шагом в осуществлении замыслов Петра стала губернская реформа.

Указ о ее начале появился 18 декабря 1708 года. Он разделил страну на 8 губерний во главе с назначавшимися царем губернаторами (как правило, из наиболее крупных сановников), получавшими большую административную, военную и судебную власть., а также возможность распоряжаться финансами своих губерний. Губернии делились на 50 провинций. Провинции были разделены на уезды, а те, в свою очередь, на дистрикты.

Датировка начала реформы именно этим указом была принята еще русскими историками прошлого века, а в советской историографии она была закреплена рассуждениями о том, что реформа была вызвана восстаниями 1707 – 1708 годов и проявившейся неспособностью местных властей «обеспечить быструю и эффективную классовую расправу». Солидарный с такой точкой зрения Павленко полагает, что губернская реформа «принадлежит к числу едва ли не самых необдуманных административных преобразований Петра», поскольку не были решены вопросы взаимодействия местных и центральных властей. однако не все согласны с подобной интерпретацией. Так, Анисимов за точку отсчета берет другой царский указ, появившийся годом раньше и приписывавший города страны к шести крупнейшим ее центрам. Историк обращает внимание на то, что уже с 1701 года началось образование особых административных округов, обладавших судебной и финансовой независимостью от центральных приказов. Суть губернской реформы он видит в децентрализации управления. Цель же её – упорядочение финансов: реформа определяла бюджеты каждой губернии, приоритет в которых отдавался военным нуждам. В новейшей работе Анисимов называет преобразования местного самоуправления в 1708 – 1710 годах «первой губернской реформой». Он подражает П.Н. Милюкову, полагавшему, что с образованием губерний деятельность центральных учреждений была парализована и «вокруг Сената образовалась пустота». В доказательство историк приводит данные о соотношении адресатов сенатских указов. Вместе с тем, он продолжает настаивать на тезисе о децентрализации и считает, что «роль местных учреждений под общим ведомством возросла»

Следующим важным этапом реформы стало создание 22 февраля 1711 года накануне Прутского похода Правительствующего Сената – коллегиального органа из 9 членов. В указе говорилось, что новое высшее учреждение  создается для «отлучек наших». Что часто трактуется историками как указание на временный характер Сената. однако на деле уже через несколько дней в новом указе 2 марта говорилось о «всегдашних наших в сих войнах отлучках». Поэтому считают, что Сенат создавался как «постоянное высшее правительственное учреждение», ибо фактически отсутствовал царь постоянно. Иначе говоря, Сенат должен был выполнять функции царя, заменять его, быть, по выражению В. Я. Уланова, «доверенным коллективным приказчиком большой вотчины Петра»[4]. Другое дело, что Сенат действительно учреждался в спешке и комплекс указов, связанных с его созданием, «трудно отнести к вершинам правовой мысли тех времен». Между тем указ 2 марта поставил перед сенатом достаточно определенные задачи, выполнение которых было рассчитано на длительную перспективу: поиски новых источников средств на военные нужды, отправление суда, пополнение офицерских кадров армии за счет уклоняющихся от службы дворян, забота о развитии и совершенствовании внутренней и внешней торговли (в частности, с Китаем и Персией), упорядочение откупов. Все сенаторы обладали равными правами и должны были принимать решения коллективно. Петр с самого начала осознавал Сенат как принципиально новый орган и уже в апреле 1711 года, выражая недовольство действиями сенаторов, сравнил их со «старыми судьями»

Руководство работой Сената в 1722 году было поручено генерал-прокурору, которого Петр называл «оком государевым». Сенаторы впервые были приведены к присяге, текст которой написал сам Петр.

В 1718 – 1721 годах была преобразована громоздкая система приказного управления страной.

История создания коллегий детально изучена рядом исследователей. Представляется, что спор о том, в какой мере Петр использовал шведский опыт, в сущности не столь уж принципиален. Очевидно, что пытаясь соединить шведскую систему с российским самодержавием, просто перенести на русскую почву иноземные учреждения было вообще невозможно. Можно было скопировать лишь отдельные принципы их организации, что и было сделано. важнейшим был принцип камерализма, который был широко распространен в странах Западной Европы.  Анисимов излагает содержание двух основных черт следующим образом: «Первая из них – это строго функциональный принцип управления, предполагающий существование центральных учреждений, которые специализируются на какой-либо одной сфере государственного хозяйства… Эти сферы не подчинены друг другу и распространяют свои действия на территорию всей страны. Вторая черта камерализма – это особое, отличное от средневекового, внутреннее устройство учреждений, основанное на коллегиальности, четкой регламентации обязанностей чиновников, глубокой специализации канцелярского труда, устойчивых штатных служащих, получавших денежное жалование в определенном размере.»

Эти черты камерализма в полной мере были использованы при создании новых учреждений, и именно они отличали коллегии от московских приказов, которые были одновременно органами отраслевого, сословного и территориального управления, а многие имели еще и судебные функции. Таким образом, модернизация системы центрального управления затронула лишь принципы функционирования учреждений, их внутреннюю организацию, но не принципы организации власти в целом, что могло бы значить по существу изменение политического строя страны.

Внедрение коллежского управления проводилось постепенно на протяжении нескольких лет, причем царь предоставлял руководителям коллегий самим решить, «которыя пункъты в шведском Регламенте неудобны, или с сетуациею сего государства несходны, и оныя ставит по своему разсуждению». Хотя важнейшие отрасли государственного хозяйства, для управления которыми были созданы специальные коллегии, были те же, что и в Швеции, но и тут российские особенности вносили свои поправки. Так, развитая система поместного землевладения, да еще в столь огромной стране, потребовала создания особой Вотчинной коллегии. Некоторые учреждения, прямо скопированные со шведских аналогов, в российских условиях приобретали неузнаваемые черты.  Так было, например, с Юстиц-коллегией, создание которой означало первый в русской истории опыт выделения судебной функции как самостоятельной. Но о создании самостоятельной судебной власти речи не было, поскольку Юстиц-коллегия оставалась частью системы власти исполнительной. Вместе с тем, можно согласиться с тем, что создание этой коллегии «в конечном счете формировало совершенной иную, чем прежде, правовую обстановку в стране, где термин «судить» столетиями применялся преимущественно к администратору – руководителю приказа».

Как бы завершением коллежской реформы явилось создание института прокуратуры, т.е. органов надзора за деятельностью учреждений. По-видимому, они должны были предохранить вновь создаваемую систему управления от злоупотреблений, взяточничества и обеспечить строгое выполнение законов. По сути же эта цель была практически невыполнима, поскольку порок коррупции был следствием принципа организации власти в целом. Собственно, тут и содержался один из важнейших просчетов Петра. Создание прокуратуры ужесточило контроль за аппаратом управления непосредственно со стороны самодержца, но даже при том, что каждая коллегия имела собственный регламент, а появившийся в 1720 г. Генеральный регламент ввел общие для всех государственных учреждений правила их функционирования, отсутствие развитой системы законодательства, которая охватывала бы все сферы взаимоотношений государства и общества, внутри общества, общества и индивида предоставили чиновникам широкие возможности для самоуправства.

В январе 1721 г. появился Регламент Главного магистрата, которым было положено начало новой реформы городского управления. Главный магистрат, созданный на основе петербургской Ратуши, был подчинен непосредственно Сенату, а его президент назначался царем. В свою очередь, Главному магистрату подчинялись избираемые горожанами городовые магистраты. Сами города делились на 5 отделов в зависимости от количества в них дворов, а их жители – на 2 гильдии. К первой было отнесено состоятельное купечество, городские доктора, аптекари, ювелиры, иконописцы и художники, ко второй – мелкие торговцы, ремесленники, наемные работники. При этом Регламент Главного магистрата предписывал объединяться по профессиям в цеха, наподобие западноевропейских. Все указанные новшества вводились параллельно с переписью городского населения с целью подушного обложения, и в результате в рядах «купечества» оказалось немело людей, не обладавших ни средствами, ни какой-либо собственностью, и промышлявших «черной работой». Петр формулировал задачу реформы как «всероссийское купечество, яко рассыпанную храмину паки собрать», но реальная цель была опять же фискальной. Поэтому никаких стимулов к развитию русского города как торгового и промышленного центра реформа не содержала. К тому же сам Главный магистрат резко отличался от своих западных собратьев тем, что не был органом сословного управления, и, тем более, самоуправления, а «являлся типично бюрократической организацией», по существу еще одной коллегией. Это отразилось в истории составления его регламента: первоначальный проект Г. Фика, основанный на идее самоуправления, подобно западноевропейскому, был отклонен царем. Как справедливо замечает Анисимов, «в совокупности все положения Регламента Главного магистрата говорят, что целью создания этого учреждения и подчиненных ему городских магистратов было не намерение дать русским городам европейскую систему самоуправления, а желание усилить полицейскими мерами контроль над жителями городов и обеспечить исправное несение повинностей и выплату податей посадским населением».

В том же январе 1721 г. был подписан регламент еще одной коллегии – Духовной. Этим документом Петр окончательно решил вопрос соотношения церкви и монархии в системе власти Российского государства. В нем теоретически обосновывалась мысль о недопустимости иной духовной власти, кроме власти самого государства, воплощенной в самодержце: «От соборного правления не опасатися Отечеству мятежей и смущения, яковые происходят от единого собственного правителя духовного. Ибо простой народ не ведает, како разнствует духовная власть от самодержавной, но великою высочайшего пастыря честью славою удивляемы, помышляет, что таковой правитель есть и второй государь, самодержавцу равносильный или и больше и что духовный чин есть и другое и лучшее государство… Такие простыя сердца мнением сим развращаются, что не так на самодержце своего, яко на верховного пастыря, в коем-либо деле говорит»[5] . В соответствии с регламентом в феврале 1721 г. был создан Святейший Синод – коллегиальный орган. Создание Синода знаменовало еще один шаг на пути подчинения церкви государству. Еще в 1700 г. после смерти патриарха Адриана новый глава церкви не был избран, а был назначен местоблюститель патриаршего престола. А в 1721 г. должность патриарха упразднена, практически была отменена тайна исповеди. Наблюдение  за деятельностью Синода поручалось специальному государственному чиновнику – обер-прокурору.

Обычно к преобразованиям Петра причисляют и перемены в экономической и социальной жизни России как преднамеренные или непредусмотренные результаты активного вторжения в нее абсолютического режима. И хотя термины «экономические реформы», «социальные реформы» встречаются в научной литературе о петровской эпохе довольно часто, далеко не все историки принимают тезис о том, что политика правительства явилась источником радикальных или хотя бы структурных перемен в этих областях.

Лишь немногие ученые отдавали пальму первенства «экономическому перевороту» в комплексе целей внутренней политики Петра. Тем не менее петровская «экономическая политика» часто рассматривается как уравнительно автономная и при этом довольно последовательная, хотя обычно отмечается, что экономические мероприятия царя, особенно в первые оды его правления, диктовались потребностями ведения войны. Типичным для этой точки зрения является мнение В. О. Ключевского о том, что на втором месте по важности после армии для Петра стали промышленность и торговля и что деятельность преобразователя обнаружила в экономической области необычайную масштабность и дальновидность.[6]

Вернувшись из-за границы в августе 1698 г. Петр почти сразу распорядился приступить к строительству на берегу Тагила металлургического завода. «А для того заводу указал великий государь взять добрых и нужных мастеров, доменного с подмастерьем, в молотовую два или три человека, да мехового доброго мастера, да который был бы искусен…». Петр энергично взялся и за создание мануфактур в легкой промышленности. В 1696 – 1697 г.г. переводчик Посольского приказа А. Кревет основал в Преображенском, на берегу Яузы казенный Хамовный двор – мануфактуру по производству парусины, требования на которую с началом строительства флота были огромны.

В начале XVIII века в Москве были построены Канатный двор, Кожевенный и Шляпный дворы. Возводились в Москве и другие казенные мануфактуры: бумажная, пуговичная, чулочная, суконная, полотняная.

Создание собственной промышленности государство сочетало с организацией собственной торговли – главным образом для получения прибыли с ходовых товаров внутри страны и вывоза за рубеж таких товаров, которые бы дали государству деньги на покупку кораблей, оружия, сырья для промышленности. Государство захватывало торговлю самым примитивным, но очень эффективным способом – введением монополии на заготовку и сбыт определенных товаров как внутри страны, так и вне ее.  Одной из первых была введена монополия на соль. Указом от 1 января 1705 г. провозглашалось: «На Москве и в городах, у всяких чинов людей соль описав, продавать из казны, а у продажи быть выборным головам и целовальникам добрым, за выборами, а над ними смотреть бурмистрам, а впредь соль ставить в казну подрядам, кто хочет. А почему по подряду по истинной цене на месте станет, продавать вдвое…»

Особое значение имела монополия на продажу товаров за границу. введение «заповедных» товаров при Петре приобрело огромные масштабы, охватило практически все виды товаров, которые русские купцы продавали иностранцам в Архангельске. Наряду с товарами, остававшимися издревле в монополии государства, и товарами, при Петре попавшими на длительное время в число «заповедных», было немало таких, монополия на которые объявлялась ненадолго, а затем отменялась. Ряд товаров казна продавала, не запрещая это делать и купцам, но оставаясь при этом особо привилегированным «купцом» с правом первоочередности скупки сырья и реализации товаров на рынке. Сырье часто поступало в виде натуральных налогов с крестьян (пенька, лен и др.), готовая продукция поставлялась частными предпринимателями в казну по установленным государством ценам. Иногда купцам запрещалось делать закупки до полного удовлетворения запросов казны, иногда «заповедными» - т.е. закрытыми для купцов – объявлялись некоторые районы, производящие сырье.

Участие государства в торговле, приобретшее при Петре огромный размах, неизбежно вело к ограничению, регламентации торговой деятельности русских купцов, имело следствием расстройство, дезорганизацию товарооборота, удушение свободного, основанного на рыночной конъюнктуре предпринимательства. Разумеется, государственные чиновники сами не торговали - торговля отдавалась на откуп одному или нескольким купцам; продажа товаров монополизировалась конкретными откупщиками, выплачивавшими в казну сумму денег, которую они стремились с лихвой вернуть себе за счет потребителя или поставщика сырья, тем самым душа своих возможных при свободном рынке конкурентов[7].

Во второй половине 1710-х годов меняется промышленная политика правительства. Становится ясно, что создать промышленность, которая обеспечивала бы все нужды армии и флота, лишь на государственные средства, невозможно. Начинается передача казенных предприятий в частные руки с предоставлением новым владельцам различных торговых льгот. Однако дело двигалось медленно, ибо купечество проявляло мало расторопности и желания заниматься производством.

Индустриализация была насущной потребность страны, которой было необходимо ликвидировать свою техническую отсталость, но осуществлялась она совсем иначе, чем в других странах. Избранный способ развития частного промышленного предпринимательства является по сути прямым следствием отсутствия в России того времени правовой основы существования частной собственности. Достаточно сказать, что русское право того времени даже не знало такого понятия: оно появилось в законодательстве лишь во  второй половине века. Государство по-прежнему обладало полным суверенитетом над подданным и его собственностью. «Все, что принадлежало подданному, могли в одночасье «записать на государя» и передать кому угодно»[8]. Права владельца предприятия, получившего его от государства или даже строившееся на собственные деньги, были, по существу, правами не собственника, а арендатора, главной обязанностью которого было выполнение казенных заказов, преимущественно военного характера.

С одной стороны, это обеспечивало стабильность производства, служило для предпринимателей защитой от многих случайностей свободного рынка, но, с другой, делало ненужной конкуренцию, следовательно, промышленников стимулов к совершенствованию производства. При этом производство полностью становилось зависимым от государства, между тем, как промышленности, нацеленной на удовлетворение потребностей государства, а не народа, грозило разорение с прекращением войны и ослаблением потока военных заказов.  важнейшей особенностью индустриализации в России была крайняя ограниченность легального рынка свободной рабочей силы. Владелец предприятия зависел от воли государства и в вопросе обеспечения рабочими, ибо оно разрешало или не разрешало ему получать крепостных к заводам. В качестве вольнонаемных на заводах работали крестьяне-отходники. Следовательно, заработанное ими шло в основном на уплату оброка помещикам. На государственных заводах работали приписные крестьяне, - как правило, государственные, жившие в районе расположения предприятия и отрабатывавшие таким образом свои государственные подати. С переходом казенных заводов в частные руки положение приписных менялось, как меняется по сути и статус владения предприятия, использовавшего все эти категории рабочих. При отсутствии какой-либо правовой основы существования «третьего сословия» он оказывался «вмонтированным» в крепостническую систему, в результате чего, по словам Анисимова, предприниматели «не ощущали своего социального своеобразия, у них не возникало корпоративного … сознания»[9]. Исходя из всего этого, историк делает важнейший вывод о том, что «в системе крепостнической промышленности условия для развития капитализма (и, следовательно, для оформления класса буржуазии) не было».Иначе говоря, осуществляя индустриализацию путем создания сети индустриальных предприятий (в основном в тяжелой промышленности) и таким образом довольно успешно ликвидируя техническую отсталость России, государство проводило ее на старой крепостнической основе , изначально закладывая в нее неразрешимые противоречия и преграды дальнейшего развития.

Следует также обратить внимание на одно важное обстоятельство. В допетровской России практически не сложились традиции вольнонаемного труда , ибо возможности вольного найма на какую-либо работу были ограничены. В стране еще не было промышленности , в ремесленном производстве наемный труд использовался очень мало, и аналогичным образом обстояло дело в сельском хозяйстве, где к тому же на такой случай существовала особая категория безземельных крестьян-бобылей. Практически свободный человек мог наняться в основном в услужение более состоятельному соотечественнику для выполнения работы по дому или разного рода поручений – от управления поместьем до наиболее черной работы. Однако подобный наем происходил, как правило, в форме похолопления. Вот почему покупатели холопов почти не интересовались наличием у них потенциального имущества, каких-либо навыков и профессий:   их предполагалось использовать совершенно иначе. Таким образом, петровская индустриализация шла в русле уже сложившихся социальных условий и традиций, не ломая их и не противореча им.

Подобным же образом обстояло дело и в торговле. Также, как и промышленность, она развивалась под тяжелым контролем государства. Мало того, что на плечи купечества тяжелейшим бременем ложились военные расходы, государство предписывало ему, где, как и чем торговать. Так, с 1711 г. началось насильственное переселение купцов в Петербург, в 1713 г. было запрещено вывозить основные продукты русского экспорта через Архангельск и предписывалось везти их для продажи в Петербург, где еще не существовало необходимой инфраструктуры. Результатом политики фактической эксплуатации государством купечества и его капиталов для осуществления своих целей было разорение многих купеческих семей, входивших в конце XVII века в состав купеческой верхушки. Крепостничество сказывалось и тут: слой людей, из которых могли появляться новые купцы, был крайне ограничен.

Петр I сам признавался, что из всех правительственных дел для него нет ничего труднее торгового дела.   В значительной мере его признание применимо к финансовой политике. Финансовые затруднения стали особенно тяжелы с начала Северной войны. При старшем брате Петра прямое обложение сведено было в 2 классовые подати: одна, под названием ямских денег падала на крепостных людей, другая – стрелецкая – во много раз более тяжелая, была положена на все остальное тягловое население. Оба налога в прежнем окладе взимались и при Петре. Но регулярная армия и флот потребовали новых средств: введены были новые военные налоги, деньги драгунские, рекрутские, корабельные, подводные. В финансовой области самой существенной оказалась городская реформа. Именно в Ратушу теперь стекались основные налоговые поступления, а не в старый Приказ Большой казны: в 1701 г.приход первой составил 1,267 млн. руб., второго – 717,7 тыс. руб. той же цели – повышению доходов казны - способствовали две другие меры: введение сбора с гербовой бумаги (по мартовскому указу 1699 г.) и упорядочение изымания печатных пошлин, собиравшихся за «удовлетворение» всех актов новой специальной «орловою воротную печатью» (печать с изображением орла; дьяк носил ее на шнурке, на вороте)[10]

Появились «прибыльщики». Это были особые чиновники, в обязанности которых входило выдумывание новых налогов для пополнения той же бездонной бочки. Профессия ценилась. В частности, дьяк Курбатов, разработавший «гербовый сбор», стал вице-губернатором Архангельска. Однако множественность сборщиков налогов вела к разбазариванию, прикарманиванию финансов и к сложностям в сборе «пошлин и налогов». Поэтому в 1718 г. проведена «подушная перепись» населения, составлены «ревизские сказки» и введена единая «подушная подать» со всех мужчин. В итоге доход казны увеличился в три раза.