Россия за рубежом: история российской эмиграции

Содержание

Введение

1. Эмиграция  и революция «Первая волна»

2. Эмиграция  и Великая Отечественная война  («Вторая волна»)

3. Эмиграция  и Холодная война (“третья  волна”)

4. Эмиграция  и перестройка (“Четвертая волна”)

Заключение

Список  используемой литературы 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Введение

     До  Катастрофы 1917 года, официальное имя  России было «Всероссийская Империя». В ее конституции (Основных Законах) также употреблялось наименование «Государство Российское». Это было многонациональное государство, со многими вероисповеданиями, обладавшее гибкими конституционными формами, допускавшими разнообразные конфедеративные  отношения. Этот многонациональный  характер отражался также в имперских  паспортах, каковые не только аккредитировали имперское гражданство, общее для всех жителей России, но также национальность и вероисповедание каждого гражданина, в согласии с его волеизъявлением. Между гражданами Российской Империи были подданные нерусских и даже неславянских национальностей, которые в паспортах значились русскими, по их собственному желанию. Вследствие этого, в данной справке наименование «русский» употребляется в самом широком понимании этого слова: русскими именуются все русские граждане, которые так себя называли сами, даже если у них было иное этническое происхождение. Русская культура и русское государство не признавали национальной и расовой дискриминации, ибо по своему духу были имперскими.

Русская эмиграция, возникшая в результате пятилетней гражданской войны (1917 - 1922), численно достигавшая трех миллионов  человек, всегда употребляла именно такой критерий. Кроме того, эта  эмиграция состояла не только из членов вышеотмеченных трех групп восточных  славян, но также из лиц, принадлежавших к различным меньшинствам Российской Империи, что не было препятствием для  их собственного самоопределения в  качестве «русских эмигрантов».

Эмиграция – сложное историческое явление, зависящее от многих политических, экономических и других событий  в стране. Мотивов, заставляющих людей  покидать родную страну и искать себя на новом поприще, достаточно много. Большинство людей в психологическом  плане очень плохо переносят  полную смену места и образа жизни. Но в дальнейшем ситуация меняется и даже имеет благотворное влияние  на культуру страны, за счет взаимодействия людей различных наций, имеющих  абсолютно разную ментальность и  просто по-разному думающих.

Окунёмся  в историю. Для начала 20 века актуальна  эмиграция по политическим мотивам. Она была добровольная и принудительная, легальная и нелегальная. До 1917 года эмиграции из Российской империи  имели не только политический характер, но и религиозный, и экономический. А вот после 1917 года, в силу революционных  и военных событий, Россия потеряла миллионы соотечественников. Эмигранты  того времени – это люди, которые  не приняли революцию и все, связанные  с ней события, а также русская  интеллигенция, запуганная гонениями, арестами и тюрьмами. Вследствие чего, отечественная культура и наука  были заторможены. Ведь уезжали математики, физики, биологи, художники, писатели и  поэты. Однако не все из них забыли о понятии «Родина». Они развивались, работали и прославляли в чужих  странах своими именами Россию. С 1921 по 1931 гг. в Россию вернулось очень  много эмигрантов, поверивших большевикам, однако из-за сложившегося жёсткого режима в стране большинство из них были расстреляны, а многие отправлены в  лагеря. В 30-е годы вырваться из России было практически невозможно, иначе «сталинская рука» достала бы каждого. Руководители государства тогда были не уверенны в том, что смогут удержаться у власти после окончания Гражданской войны, поэтому интеллигентные массы и были высланы за границы России. Потому как многие политические деятели и творческие люди высказывали явное бунтарство и требовали свободы слова, что могло привести к колоссальным изменениям, вплоть до социального строя. Следующий всплеск выездов из России обусловлен крупными военными событиями (1941-1945гг). Было огромное количество пленных и просто бежавших. Всех, кто по каким-либо причинам находился за границей, считали «врагами народа», принудительно возвращали на Родину и ссылали в лагеря. Ближе к годам «перестройки», а особенно после нее, все пути из России были открыты. Люди мало верили своему правительству, стабильности не ощущалось, поэтому, при малейшей возможности покинуть страну, люди уезжали. Однако, после 1991 года, когда в России пала коммунистическая власть, правительства Европейских стран, а также США сами ограничили въезд иностранцев. Именно в эти годы, когда в стране полная разруха, развал экономики, процветание жёсткого бандитизма, всё больше стало людей, эмигрирующих по экономическим причинам, т.е. на заработки по контракту. Так, после развала СССР, русская эмиграция уже была не политической, а в большей степени экономической. Начиная с 1991 года, из-за низких зарплат и отсутствия перспектив в карьере, Россию покинуло колоссальное количество ученых, заключивших контракты за границей, так и не вернувшихся на Родину.

Подводя итоги, видно, что русская эмиграция  советского периода в основном была политической и носила вынужденный  характер. Уже в начале 90-х основным двигателем эмиграции был экономический кризис. После вступления в силу закона о въезде и выезде в 1993 году, число эмигрантов значительно уменьшилось, а мотивация отъездов носила куда более определённый характер. Это либо обмен культурным опытом и интеллектуальными навыками, либо несоответствие оплаты одного и того же труда в разных странах. Сегодня же люди покидают Россию по разным причинам. Как и раньше, основным мотивом является улучшение материального положения, но уже не только тех людей, которые стоят на грани бедности, а еще и «средний класс», далеко не бедствующий. Многие хотят получить профессиональные перспективы, а некоторых не устраивает экологическая ситуация или просто одолевает нежелание жить в тех или иных условиях.

Эмиграция до февральской революции 1917 года.

      Россия являлась лидером - экономическим, культурным, техническим среди Мировых держав, поэтому объективных причин для эмиграции не было. Были единичные случаи временной эмиграции без потери Российского гражданства для обучения или работы за рубежом, прежде всего художниками, инженерами и миссионерами Русской Православной Церкви. Граждане Великой России во всем мире чувствовали себя примерно так же, как граждане Америки сейчас - с гордостью за свою страну, Мирового лидера. Потеря Российского Гражданства и высылка из страны считалась одной из высших мер наказания Российской Империи. Исключением были лишь революционеры, ведущие активную антиправительственную, антироссийскую работу. Революционеры, пойманные за террористическую деятельность приговаривались, как правило, к высшей мере наказания. Многим из революционеров-террористов удавалось скрыться за границей, где они, пользуясь недосягаемостью для российских спецслужб и прикрываясь "демократией" принимающих государств, продолжали активно работать против России. Другая часть революционеров, занимающаяся антиправительственной деятельностью, больше по линии пропаганды и агитации, также попала в эмиграцию. В данном проекте эта "революционная" эмиграция почти не рассматривается, тем более по  национальному составу она скорее относится к еврейской, а не к русской. Более подробно об этом можно прочитать в двухтомнике А.Солженицына "Двести лет вместе". Православный Император и Правительство России ограничивало в финансовой, деловой и политической активности некоторые категории граждан еврейской национальности, в результате чего появилось также определенное количество эмигрантов из России в Америку, Францию и другие страны.  Испытывая ограничения со стороны Правительства, уезжали из России "толстовцы": духоборы, молокане и другие сектанты.

Некоторое количество эмигрантов дала Первая Мировая  война. Это и русские военно-пленные в странах "Центральных" держав, а также русские бригады во Франции. Необходимо отметить, что большая часть из них НЕ ТЕРЯЛА Российское гражданство и надеялась вернуться на Родину.

"Февральская  революция" - "Октябрьский  переворот" 1917 года.

   Отречение Православного Царя в пользу брата Михаила. Передача власти в России Временному Правительству (Гучков, Керенский ...) до Всероссийского референдума о форме Правления в стране: конституционной монархии или республики. С точки зрения эмиграции, пошел обратный процесс - все вышеперечисленные категории бывших граждан России, прежде всего революционеры, стали возвращаться обратно в страну. К этой категории ре-эмигрантов относятся и 300 профессиональных революционеров-инструкторов во главе с тов. Троцким на пароходе из США,  и пассажиры "запломбированного вагона" из Германии во главе с тов. Ульяновым (Лениным).Некоторая часть "верноподданных Российской Империи", разочаровавшись в поведении своего народа во время "февральской революции", временно уехала за границу для работы или службы у "союзников" Русской Армии, как это сделали летчик капитан Борис Сергиевский или специалист по минному делу адмирал Колчак.

1. Эмиграция и революция  «Первая волна»

     Географически эта эмиграция из России была, прежде всего, направлена в страны Западной Европы. Основными центрами русской  эмиграции первой волны стали  Париж, Берлин, Прага, Белград, София. Значительная часть эмигрантов оседала также  в Харбине, а в первое время  в Константинополе. Первые русские  трудовые и религиозные эмигранты  в Австралии появились ещё  в XIX веке, но это не было массовым явлением. После 1905 года в Австралии начали появляться и первые политические эмигранты. После 1917-1921 гг. в Австралии появились  новые эмигранты, бежавшие из Советской  России, но их было очень немного. Основными  центрами новой эмиграции были Брисбен, Мельбурн, Сидней. Эмигранты первой волны считали, свое изгнание вынужденным и кратковременным эпизодом, надеясь на скорое возвращение в Россию, после быстрого, как им казалось крушения советского государства. Во многом этими причинами вызвано их стремление обособится от активного участия в жизни стран пребывания, противодействие ассимиляции и нежелание адаптироваться в новой жизни. Они стремились ограничить свою жизнь рамками эмигрантской колонии. Первая эмиграция состояла из наиболее культурных слоев российского дореволюционного общества, с непропорционально большой долей военных. По данным Лиги Наций, всего Россию после революции покинуло 1 миллион 160 тысяч беженцев. Около четверти из них принадлежали к Белым армиям, ушедшим в эмиграцию в разное время с разных фронтов. Перед революцией численность российской колонии в Маньчжурии составляла не менее 200-220 тысяч человек, а к ноябрю 1920 года - уже не менее 288 тысяч человек. С отменой 23 сентября 1920 года статуса экстерриториальности для российских граждан в Китае все русское население в нем, в том числе и беженцы, перешло на незавидное положение бесподданных эмигрантов в чужом государстве, то есть на положение фактической диаспоры. Первый серьезный поток русских беженцев на Дальнем Востоке датируются началом 1920 года - временем. Второй - октябрем-ноябрем 1920 года, когда было разгромлена армия так называемой “Российской Восточной окраины” под командованием атамана Г.М. Семенова. Третий - концом 1922 года, когда в регионе окончательно установилась советская власть, (морем выехали лишь несколько тысяч человек, основной поток беженцев направлялся из Приморья в Маньчжурию и Корею, в Китай, за некоторыми исключениями, не пропускали, некоторых даже высылали в советскую Россию. Вместе с тем в Китае, а именно в Синьцзяне на северо-западе страны, имелась еще одна значительная (более 5,5 тысячи человек) русская колония, состоявшая из казаков генерала Бакича и бывших чинов белой армии, отступивших сюда после поражений на Урале и в Семиречье, они поселились в сельской местности и занимались сельскохозяйственным трудом. Общая же людность русских колоний в Маньчжурии и Китае в 1923 году, когда война уже закончилась, оценивалась приблизительно в 400 тысяч человек. Из этого количества не менее 100 тысяч получили в 1922-1923 годах советские паспорта, многие из них - не менее 100 тысяч человек - репатриировались в РСФСР (свою роль тут сыграла и объявленная 3 ноября 1921 года амнистия рядовым участникам белогвардейских соединений). Значительными (подчас до десятка тысяч человек в год) были на протяжении 1920-х годов и реэмиграции русских в другие страны, особенно молодежи, стремящейся в университеты (в частности, в США, Австралию и Южную Америку, а также Европу). Первый поток беженцев на Юге России имел место также в начале 1920 года. Еще в мае 1920 года генералом Врангелем был учрежден так называемый “Эмиграционный Совет”, спустя год переименованный в Совет по расселению русских беженцев. Гражданских и военных беженцев расселяли в лагерях под Константинополем, на Принцевых островах и в Болгарии; военные лагеря в Галлиполи, Чаталдже и на Лемносе (Кубанский лагерь) находились под английской или французской администрацией. Последние операции по эвакуации армии Врангеля прошли с 11 по 14 ноября 1920 года: на корабли было погружено 15 тысяч казаков, 12 тысяч офицеров и 4-5 тысяч солдат регулярных частей, 10 тысяч юнкеров, 7 тысяч раненых офицеров, более 30 тысяч офицеров и чиновников тыла и до 60 тысяч гражданских лиц, в основном, членов семей офицеров и чиновников. Именно этой, крымской, волне эвакуированных эмиграция далась особенно тяжело. В конце 1920 года картотека Главного справочного (или регистрационного) бюро уже насчитывала 190 тысяч имен с адресами. При этом количество военных оценивалась в 50-60 тысяч человек, а гражданских беженцев - в 130-150 тысяч человек. К концу зимы 1921 года в Константинополе оставались лишь беднейшие и неимущие, а также военные. Началась стихийная реэвакуация, особенно крестьян и пленных красноармейцев, не опасавшихся репрессий. К февралю 1921 года число таких реэмигрантов достигло 5 тысяч человек. В марте к ним добавилось еще 6,5 тысячи казаков. Со временем она приняла и организованные формы. Весной 1921 года генерал Врангель обратился к болгарскому и югославскому правительствам с запросом о возможности расселения русской армии на их территории. В августе согласие было получено: Югославия (Королевство сербов, хорватов и словенцев) приняла на казенный счет Кавалерийскую дивизию Барбовича, кубанских и часть донских казаков (с оружием; в их обязанности входило несение пограничной службы и государственные работы), а Болгария - весь 1-й корпус, военные училища и часть донских казаков (без оружия). Около 20% личного состава армии при этом покинуло армию и перешло на положение беженцев. Около 35 тысяч российских эмигрантов (преимущественно военных) была расселена по различным, главным образом, балканским странам: 22 тысячи попали в Сербию, 5 тысяч в Тунис (порт Бизерта), 4 тысячи в Болгарию и по 2 тысячи в Румынию и Грецию. Определенных успехов по оказанию помощи русским эмигрантам добилась Лига Наций. Ф. Нансен, знаменитый норвежский полярный исследователь, назначенный в феврале 1921 года Комиссаром по делам русских беженцев, ввел для них особые удостоверения личности (так называемые “нансеновские паспорта”), со временем признанные в 31 стране мира. С помощью созданной Нансеном организации (Refugees Settlement Comission) около 25 тысяч беженцев было трудоустроено (главным образом, в США, Австрии, Бельгии, Германии, Венгрии и Чехословакии). Общее количество эмигрантов из России, на 1 ноября 1920 года, по подсчетам американского Красного Креста, составляло 1194 тысяч человек; позднее эта оценка была увеличена до 2092 тысяч человек. Наиболее авторитетная оценка численности “белой эмиграции”, данная А. и Е. Кулишерами, так же говорит о 1,5-2,0 млн. человек. Она основывалась в том числе и на выборочных данных Лиги Наций, зафиксировавших, по состоянию на август 1921 года, более 1,4 млн. беженцев из России. В это число входили также 100 тысяч немцев-колонистов, 65 тысяч латышей, 55 тысяч греков и 12 тысяч карел. По странам прибытия эмигранты распределились таким образом (тысяч человек): Польша - 650; Германия - 300; Франция - 250; Румыния - 100; Югославия - 50; Греция - 31; Болгария - 30; Финляндия - 19; Турция - 11 и Египет - 3. Отделение эмиграции от оптации составляет весьма трудную, но все же важную задачу: в 1918-1922 годы общее число эмигрантов и репатриантов составило (по ряду стран, выборочно): в Польшу - 4,1 млн. человек, в Латвию - 130 тысяч человек, в Литву - 215 тысяч человек. Многие, особенно в Польше, на самом деле были транзитными эмигрантами и не задерживались там надолго. В 1922 году, согласно Н.А. Струве, сводная численность российской эмиграции составляла 863 тысячи человек, в 1930 году она сократилась до 630 тысяч и в 1937 году - до 450 тысяч человек. По неполным данным Службы по делам беженцев Лиги наций, в 1926 году официально было зарегистрировано 755,3 тысячи русских и 205,7 тысячи армянских беженцев. Больше половины русских - около 400 тысяч человек - приняла тогда Франция; в Китае их находилось 76 тысяч, в Югославии, Латвии, Чехословакии и Болгарии приблизительно по 30-40 тысяч человек (в 1926 году всего в Болгарии находилось около 220 тысяч переселенцев из России). Большинство армян нашли пристанище в Сирии, Греции и Болгарии (соответственно, около 124, 42 и 20 тысяч человек). Выполнивший роль главной перевалочной базы эмиграции Константинополь со временем утратил свое значение. Признанными центрами “первой эмиграции” (ее еще называют Белой) стали, на ее следующем этапе, Берлин и Харбин (до его оккупации японцами в 1936 году), а также Белград и София. Русское население Берлина насчитывало в 1921 году около 200 тысяч человек, оно особенно пострадало в годы экономического кризиса, и к 1925 году их оставалось всего 30 тысяч человек. Позднее на первые места выдвинулись Прага и Париж. Приход к власти нацистов еще более оттолкнул русских эмигрантов от Германии. На первые места в эмиграции выдвинулись Прага и, в особенности, Париж. Еще накануне Второй Мировой войны, но в особенности во время боевых действий и вскоре после войны обозначилась тенденция переезда части первой эмиграции в США. Сохранить профессию и применить по назначению талант удавалось сравнительно немногим, главным образом, представителям интеллигенции, как художественной, так и научной.

2. Эмиграция и Великая  Отечественная война  («Вторая волна»)

     Что же касается собственно советских граждан, то никогда еще такое их число  не оказывалось одновременно за границей, как в годы Великой Отечественной  войны. Правда, происходило это в  большинстве случаев не только вопреки  воле государства, но и вопреки их собственной воле. Можно говорить приблизительно о 5,45 млн. гражданских  лиц, так или иначе перемещенных с территории, принадлежавшей до войны  СССР, на территорию, принадлежавшую или  контролировавшуюся до войны Третьим Рейхом или его союзниками. С учетом 3,25 млн. военнопленных, общее число депортированных вовне СССР советских граждан составляло, около 8,7 млн. человек. Рассмотрим отдельные контингенты граждан СССР, оказавшиеся в годы войны в Германии и на территории союзных ей или оккупированных ею стран. Во-первых, это советские военнопленные. Во-вторых, и, в-третьих, гражданские лица, насильственно увезенные в Рейх: это остовцы, или остарбайтеры, в немецком понимании этого термина, чему соответствует советский термин остарбайтеры - «восточники» (то есть рабочие, вывезенные из старосоветких областей), и остарбайтеры - «западники», проживавшие в районах, аннексированных СССР в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа. В-четвертых, это фольксдойче и фольксфинны, то есть немцы и финны - советские граждане, которых НКВД попросту не успело депортировать вслед за большинством их соплеменников, на долгие годы ставших «спецпоселенцами». В-пятых и в-шестых, это так называемые «беженцы и эвакуированные», то есть советские гражданские лица, вывезенные или самостоятельно устремившиеся в Германию вслед (а точнее, перед) отступающим вермахтом. Беженцами, в основном, были люди, тем или иным образом сотрудничавшие с немецкой администрацией и по этой причине не питавшие особых иллюзий относительно своей будущности после восстановления советской власти; эвакуированных, напротив, увозили в не меньшей степени насильно, чем классических “остарбайтеров”, очищая тем самым оставляемую противнику территорию от населения, которое, в ином случае, могло бы быть использовано против немцев. Тем не менее в той скупой статистике, которой мы о них располагаем, обе категории, как правило, объединены. Седьмую, а если в хронологическом плане - то первую, категорию составляли гражданские интернированные -- то есть дипломаты, сотрудники торговых и иных представительств и делегаций СССР, моряки, железнодорожники и т.п., застигнутые началом войны в Германии и интернированные (как правило, непосредственно 22 июня 1941 года) на ее территории. Количественно эта категория ничтожна. Часть этих людей не дожила до победы (особенно много таких среди военнопленных), большинство - репатриировались на родину, но многие от репатриации уклонились и остались на Западе, став ядром так называемой «Второй волны» эмиграции из СССР. Максимальная количественная оценка этой волны составляет примерно 500-700 тысяч человек, большинство из них - выходцы из Западной Украины и Прибалтики (участие в этой эмиграции евреев, по понятным причинам, было исчезающее малой величиной). Первоначально полностью сконцентрировавшись в Европе, как часть более широкой массы, многие представители второй волны в течение 1945-1951 годов покинули Старый Свет и переехали в Австралию, Южную Америку, в Канаду, но в особенности - в США. Доля тех из них, кто в конечном счете остался в Европе, поддается лишь приблизительной оценке, но в любом случае она никак не больше трети или четверти. Таким образом, у второй волны, по сравнению с первой, уровень «европейскости» существенно ниже.В связи с этим, можно говорить приблизительно о 5,45 млн. гражданских лиц, так или иначе перемещенных с территории, принадлежавшей до войны СССР, на территорию, принадлежавшую или контролировавшуюся до войны Третьим Рейхом или его союзниками. С учетом 3,25 млн. военнопленных, общее число депортированных вовне СССР советских граждан составляло, около 8,7 млн. чел.

По одной  из официальной оценок, сделанных  Управлением по репатриации на основании  неполных данных к 1 января 1952 года, за границей все еще оставалось 451 561 советских граждан.

Если  в 1946 году более 80% невозвращенцев находилось внутри западных оккупационных зон  в Германии и Австрии, то теперь же на них приходилось лишь около 23% от их числа. Так, во всех шести западных зонах Германии и Австрии находилось 103,7 тысячи человек, тогда как в  одной только Англии -- 100,0; Австралии -- 50,3; Канаде -- 38,4; США -- 35,3; Швеции -- 27,6; Франции -- 19,7 и Бельгии -- 14,7 тысячи «временно  нерепатриированных». В этой связи весьма выразительной является этническая структура невозвращенцев. Больше всего среди них было украинцев -- 144 934 человека (или 32,1%), далее шли три прибалтийских народа -- латыши (109214 человек, или 24,2%), литовцы (63401, или 14,0%) и эстонцы (58924, или 13,0%). На всех них, вместе с 9 856 белорусами (2,2%), приходилось 85,5% зарегистрированных невозвращенцев. Собственно, это и есть, с некоторым округлением и завышением, квота «западников» (в терминологии Земскова) в структуре этого контингента. По оценке самого В.Н. Земскова, «западники» составляли 3/4, а «восточники»-- только 1/4 от числа невозвращенцев. Но скорее всего доля «западников» еще выше, особенно если предположить, что в категорию «другие» (33528 человек, или 7,4%) затесалось достаточное количество поляков. Русских же среди невозвращенцев -- всего 31 704, или 7,0%.

В свете  этого становится понятным и масштаб  западных оценок числа невозвращенцев, на порядок более низких, чем советские  и как бы сориентированных на число  русских по национальности в этой среде. Так, по данным М. Проудфута, официально зарегистрированы как «оставшиеся на Западе» около 35 тысяч бывших советских граждан. Но как бы то ни было, опасения Сталина оправдались и десятки и сотни тысяч бывших советских или подсоветских граждан так или иначе, правдами или неправдами, но избежали репатриации и все-таки составили так называемую «вторую эмиграцию».

3. Эмиграция и Холодная  война (“третья  волна”)

     Третья  волна (1948-1986) - это, по сути, вся эмиграция  периода «холодной войны», так  сказать, между поздним Сталиным и ранним Горбачевым. Количественно  она укладывается приблизительно в  полмиллиона человек, то есть близка результатам «второй волны». Качественно же она состоит из двух весьма непохожих слагаемых: первое составляют не вполне стандартные эмигранты - принудительно высланные («выдворенные») и перебежчики, второе - «нормальные» эмигранты, хотя «нормальность» для того времени была вещью настолько специфической и изнурительной (с поборами на образование, с обличительными собраниями трудовых и даже школьных коллективов и другими видами травли), что плоховато совмещалось с реальными демократическими нормами. Сначала несколько слов о нестандартных категориях эмигрантов из СССР. Принудительная высылка из страны, практиковавшаяся при Сталине в 20-е годы, вновь была взята на вооружение при Брежневе. Особыми и весьма специфическими иммигрантами были разного рода перебежчики и невозвращенцы. «Розыскной список КГБ» на 470 человек, из них 201 - в Германию (в т.ч. в американскую зону - 120, в английскую - 66, во французскую - 5), 59 в Австрию. Устроилось большинство из них в США - 107, в ФРГ - 88, в Канаде - 42, в Швеции - 28, в Англии - 25 и т.д. С 1965 года «заочные суды» над перебежчиками заменили «указами об аресте». До 1980-х годов евреи составляли большинство, причем, чаще решительное большинство эмигрантов из СССР. На первом подэтапе, давшем всего 9% «третьей эмиграции», еврейская эмиграция хотя и лидировала, но не доминировала (всего лишь 2-х кратный перевес над армянской и совсем незначительный - над немецкой эмиграцией). Но на самом массовом втором подэтапе (давшем 86% еврейской эмиграции за весь период), даже при дружном, почти 3-х кратном росте немецкой и армянской эмиграции, еврейская эмиграция прочно доминировала (с долей в 72%), и только на третьем подэтапе она впервые уступила лидерство эмиграции немецкой. В отдельные годы (например, в 1980 году) число эмигрантов-армян почти не уступало эмигрантам-немцам, причем для них характерной была неофициальная эмиграция (каналом которой, скорее всего, было невозвращенчество после гостевой поездки к родственникам). На первом подэтапе практически все евреи устремились в «землю обетованную» - Израиль, из них около 14 тысяч человек не напрямую, а через Польшу. На втором - картина изменилась: в Израиль направлялось только 62,8% еврейских эмигрантов, остальные предпочитали США (33,5%) или другие страны (прежде всего Канаду и европейские страны). При этом число тех, кто выезжал прямо с американской визой, было сравнительно небольшим (на протяжении 1972-1979 годов оно ни разу не превысило 1000 человек). Большинство же выезжали с израильской визой, но с фактическим правом выбора между Израилем и США во время транзитной остановки в Вене: здесь счет шел уже не на сотни, а на тысячи людских душ. Именно тогда многие советские евреи осели и в крупных европейских столицах, Прежде всего в Вене и Риме, служивших своего рода перевалочными базами еврейской эмиграции в 1970-е и 1980-е годы; позднее поток направлялся также через Будапешт, Бухарест и др. города (но немало было и таких, кто, приехав в Израиль, уже оттуда переезжал в США).

Интересно, что весьма повышенной эмиграционной  активностью на этом этапе отличались евреи - выходцы из Грузии и из аннексированных  СССР Прибалтики, Западной Украины  и Северной Буковины (преимущественно из городов - прежде всего Риги, Львова, Черновиц и др.), где - за исключением Грузии - антисемитизм был особенно “в чести”. Как правило, это были глубоко верующие иудаисты, часто с не прерывавшимися родственными связями на Западе. С конца 1970-х годов сугубо еврейская эмиграция раскололась надвое и почти поровну, даже с некоторым перевесом в пользу США, особенно если учесть тех, кто переехал туда из Израиля. Первенство США продержалось с 1978 по 1989 годы, то есть в те годы, когда сам по себе поток еврейских эмигрантов был мал или ничтожен. Но огромным «заделом» очередников и отказников, накопившимся за предыдущие годы, было предопределено то, что, начиная с 1990 года, когда на Израиль пришлось 85% еврейской эмиграции, он снова и прочно лидирует. При этом в целом третью волну можно считать наиболее этнизированной (других механизмов уехать, кроме как по еврейской, немецкой или армянской линиям, просто не было) и в то же время наименее европейской из всех перечисленных: ее лидерами попеременно были Израиль и США. И только в 1980-е годы, когда еврейскую этническую миграцию обогнала немецкая, обозначился и поворот ее курса в сторону «европеизации» - тенденция, которая в еще большей степени проявила себя в «четвертой волне» (специфичной еще и новым - германским - направлением еврейской эмиграции).

4. Эмиграция и перестройка  (“Четвертая волна”)

Начало  этому периоду следует отсчитывать  с эпохи М.С. Горбачева, но, впрочем, не с самых первых его шагов, а  скорее со «вторых», среди которых  важнейшими были вывод войск из Афганистана, либерализация прессы и правил въезда и выезда в страну. Фактическое  начало (точнее, возобновление) еврейской  эмиграции при Горбачеве датируется апрелем 1987 года, но статистически это  сказалось с некоторым запозданием. Повторим, что этот период, в сущности, продолжается и сейчас, поэтому его  количественные оценки нужно обновлять  ежегодно. В любом случае они оказались  гораздо скромнее тех апокалиптических прогнозов о будто бы накатывающем на Европу "девятом вале" эмиграции  из бывшего СССР мощностью, по разным оценкам, от 3 до 20 миллионов человек, - наплыве, которого Западу даже чисто  экономически не по силам было бы выдержать. На деле же ничего “страшного” на Западе не произошло. Легальная эмиграция  из СССР оказалась неплохо защищена законодательствами всех западных стран  и по-прежнему ограничена представителями  лишь нескольких национальностей, для  которых - опять-таки лишь в нескольких принимающих их странах - создана  определенная правовая и социальная инфраструктура. Речь идет в первую очередь об этнических немцах и евреях (в меньшей степени - о греках и  армянах, в еще меньшей степени  и в самое последнее время - о поляках и корейцах). В частности, Израиль создал правовые гарантии для  иммиграции (репатриации) евреев, а  Германия - для иммиграции немцев и  евреев, проживавших на территории б. СССР. Так, согласно германской Конституции и Закону об изгнанных (Bundes vertriebenen gesetz), ФРГ обязалась принимать на поселение и в гражданство всех лиц немецкой национальности, подвергшихся в 40-е гг. изгнанию с родных земель и проживающих вне Германии. Они приезжали и приезжают или в статусе «изгнанных» (Vertriebenen), или в статусе «переселенцев» или так называемых «поздних переселенцев» (Aussiedler или Spataussiedler) и практически сразу же, по первому же заявлению получают немецкое гражданство. В 1950 году в ФРГ проживало около 51 тысяч немцев, родившихся на территории, до 1939 года входившей в СССР. Это оказалось немаловажным для начала немецкой иммиграции из Советского Союза, поскольку на первом ее этапе советская сторона шла навстречу главным образом в случаях воссоединения семей. Собственно немецкая эмиграция из СССР в ФРГ началась в 1951 году, когда «на родину» выехал 1721 этнический немец. 22 февраля 1955 года Бундестаг принял решение о признании ФРГ гражданства, принятого во время войны, что распространило действие «Закона об изгнанных» на всех немцев, проживавших в Восточной Европе. Уже к маю 1956 года в немецком посольстве в Москве скопилось около 80 тысяч заявлений советских немцев на выезд в ФРГ. В 1958-1959 годах число немецких эмигрантов составило 4-5,5 тысяч человек. Долгое время рекордным был результат 1976 года (9704 иммигрантов). В 1987 году «пал» 10-тысячный рубеж (14 488 человек), после чего практически каждый год планка поднималась на новую высоту (чел.): 1988 год - 47 572; 1989 год - 98 134; 1990 год - 147 950; 1991 год - 147 320; 1992 год - 195 950; 1993 год - 207 347 и 1994 год - 213 214 человек. В 1995 году планка устояла (209 409 человек), а в 1996 году - двинулась вниз (172 181 человек), что объясняется не столько политикой воссоздания благоприятных условий для проживания немцев в Казахстане, России и т.д., сколько предпринятым правительством ФРГ ужесточением регламента переселения, в частности, мерами по прикреплению переселенцев к предписанных им землям (в том числе и восточным, где сейчас проживает около 20%), но в особенности обязательством сдавать экзамен на знание немецкого языка (Sprachtest) еще в на месте (на экзамене, как правило, “проваливается” не менее 1/3 допущенных к нему). Тем не менее 1990-е годы стали, по существу, временем самого что ни на есть обвального исхода российских немцев из республик бывшего СССР. Всего оттуда в ФРГ за 1951-1996 годы переселилось 1 549 490 немцев и членов их семей. По некоторым оценкам, немцы «по паспорту» (то есть прибывшие на основании §4 «Закона об изгнанных») составляют среди них примерно 4/5: еще 1/5 приходится на их супругов, потомков и родственников (в основном, русских и украинцев). К началу 1997 года в Казахстане, по тем же оценкам, осталось менее 1/3 проживавших там ранее немцев, в Киргизии - 1/6, а в Таджикистане немецкий контингент практически исчерпан.

Деятельность  русских на новом  месте.

      Представители этой активной категории первых двух волн создали огромное количество организаций и вся жизнь их была посвящена антикоммунистической деятельности. Самой собой, всем эмигрантам приходилось зарабатывать себе на жизнь, но многие (особенно из первой волны) предпочитали работу, не требующих большой отдачи, даже низкооплачиваемую, чтобы всю свою энергию отдавать главному делу своей жизни. Поразительны количество и исключительно высокое качество эмигрантских публикаций, масштаб образовательной и культурной деятельности, развернутой по всему миру без какой-либо финансовой поддержки.  Например, в Чехословакии (где, как известно, помощь русским беженцам была какое-то время государственной политикой), с 1919 по 1939 гг. изгнанники создали: Русский народный университет; Русское педагогическое училище; Русский институт сельскохозяйственного сотрудничества; Русский институт коммерческих навыков; Русское высшее училище технических коммуникаций; Русский юридический факультет; Экономический институт и другие научные и образовательные учреждения, а также школы всех уровней. Существовало множество периодики и издательств, равно как и несколько театров. В 1919-1928 гг. Прагу называли «Русским Оксфордом». Интересующиеся могут прочесть недавно вышедшие «Труды Русско-Американской ученой ассоциации в США».  Как правило, когда речь идет о центрах русской культуры вне Советского Союза, мы представляем себе Париж и, возможно, Берлин, но Чехословакия и Югославия играли не меньшую роль до начала второй мировой войны.

     Очень интересно отношение этих двух волн эмиграции к образованию, которое  они давали своим детям. Все они  создали свои школы и даже вузы, свои библиотеки и консерватории, равно как и бесчисленные публикации. Они также основали немало молодежных организаций. Любопытно, что русский больше не является языком некоторых из этих мероприятий, поскольку четвертое и пятое поколения эмигрантов утратили родной язык, но сохранили идеи и воодушевление своих предшественников, сосредоточенные на России и на служении России, хотя первоначальная ориентация на монархическое прошлое исчезла. Эта глубокая и деятельная любовь к родине объясняет активную гуманитарную помощь, к примеру, со стороны ACER в Париже (подразделение движения православной молодежи) и многих других групп, особенно в Германии, США и Канаде, помогающих родной стране.

     Эмигранты первой волны были  большими патриотами, они ожидали  скорого падения коммунизма и  были полны решимости бороться с ним и вернуться в Россию для ее возрождения. У них была уже готовая молодежная организации, основанная в 1909 году, – скауты, официальным главой и покровителем которых являлся цесаревич. Движение русских скаутов отчасти продолжается и по сей день за рубежом и теперь возрождается в России после массовых преследований.  В изгнании появилось несколько новых организаций, в различной степени патриотических и военных.  Некоторые существуют и сегодня и даже имеют подразделения в России (например, движение «Витязь» и русское православное студенческое движение, отчасти основанное на модели YMCA).  Эмигранты второй волны были лично знакомы с коммунизмом и не питали таких надежд на его скорое падение; они гораздо более критически относились к дореволюционному прошлому, среди них было меньше монархистов; однако, они были еще больше настроены против коммунизма, из личных и патриотических соображений. Они также хотели воспитать своих детей русскими, причем воинствующими русскими.  Конечно, я обобщаю, и я даже не собираюсь говорить обо всех тех достойных людях, которые с самого начала «слились с окружением», возможно сменили имя, и с удовольствием жили своей жизнью как члены принявшего их общества.

Роль  Церкви

     В эмиграции Православная Церковь  стала (возможно, сама того не  желая) единственным объединяющим  фактором для тех, кто хотел  сохранить связь со своими  корнями. Таким образом, она  оказалась в сложном и нежелательном  положении единственного организованного  русского органа за границей, постоянно подвергаясь давлению  со стороны политиков и националистов.  Единственное спасение от этого  чисто светского давления заключалось,  по иронии, в противоречиях между  различными (и весьма многочисленными)  группировками. В основном Церкви  удалось остаться выше и вне  политических ссор и перебранок. Во времена серьезного напряжения, внешнего по отношению к церковным  делам (как во время второй  мировой войны), это не всегда  удавалось, и Церковь вынуждена  была вмешиваться в политику. По милости Божьей, такое случалось  редко; как правило, Русская  Православная Церковь в эмиграции  оставалась в стороне от политических  партий и текущих событий. К  сожалению, она все же распалась  на несколько административных единиц, но следует всегда помнить о том, что раскол этот носил чисто организационный, а не доктринальный характер. Доктринальное единство русских православных общин за рубежом осталось непоколебимым. С практической точки зрения, Церковь также представляла собой исключительно важное средоточие творческой энергии и солидарности. Это было особенно важно во враждебном мире – а мир и в самом деле чаще всего оказывался враждебен. Вспомните 20е годы: война разорила Европу, унесла значительную часть мужского населения, дестабилизировала общество и экономику. Кроме того, Европа много инвестировала в Россию до революции, поскольку страна так быстро развивалась (быстрее Соединенных Штатов), и вложение капитала приносило большие дивиденды (в то время даже люди с небольшим доходом вкладывали свои деньги). Эти капиталы оказались утрачены навсегда, и с точки зрения европейских вкладчиков русские просто украли у них сбережения всей жизни. (Я многократно подвергалась устным нападкам по этому поводу в 50х и 60х годах, так каково же было в 20х и 30х)? Этой Европе пришлось принять сотни тысяч разоренных русских – вышедших из войны, предоставив своим союзникам сражаться дальше. Никто не желал ничего знать о политике, никто не хотел выслушивать оправданий. Сотни тысяч нищих объявились в нищих странах, где их никто не ждал. Единственным способом, остаться на плаву, было держаться вместе, помогать друг другу, не терять надежды. В 40х годах положение эмигрантов второй волны осложнялось некоторыми дополнительными факторами: это были связи с Германией (пусть даже они возникли против воли самих изгнанников), статус перемещенных лиц (который присваивался этим людям в отличие от беженцев принимающей страны), или клеймо предателей страны-союзницы. Это последнее обстоятельство особенно остро ощущалось в Англии, как я понимаю, поскольку «русским» вменяли в вину две вещи: с 1939 по 1941 гг., когда Британия находилась в состоянии войны с Германией, а СССР оказался ближайшим союзником Германии благодаря пакту Молотова-Риббентроппа, на протяжении целых двух лет «русские» помогали Германии, особенно авиационным горючим. Немецкие самолеты использовали это горючее для налетов на Великобританию. Мне встречались британцы, которые в семидесятых и восьмидесятых годах все еще негодовали по этому поводу и ненавидели за это всех «русских». Против всякой логики вторая провинность, конечно же,  заключалась в том, что эти люди отказывались возвращаться в Советский Союз, который, в конце концов, был союзником Великобритании в победоносной войне. Столкнувшись с такой враждебностью, оставалось либо погибнуть (и примерно четверть первых участников обеих волн действительно очень быстро погибла), либо найти внутренние силы, объединиться, не терять надежды. Церковь стала средоточием такого единства и надежды даже для неверующих.  Не следует смотреть на первых изгнанников сквозь розовые очки, и в особенности не следует думать, что представители хотя бы даже первой волны все были глубоко религиозны, под чем я понимаю приверженность Христу через православную церковь. Что же касается беженцев второй волны, то они пришли из сталинского Советского Союза. Они вовсе необязательно были религиозны и уж конечно их недавний опыт православной церковной жизни был весьма ограничен.  Если практически все участники первой волны были традиционно (чтобы не сказать автоматически) крещены в православие и получили элементарное православное образование в школе (поскольку оно было обязательно), личная приверженности Богу и Церкви была не так уж распространена, особенно среди образованных  людей.  К тому же, к моменту революции Русская Православная Церковь только начала свое проникновение в среду образованных людей, в основной поток культуры.  Более того, церковь в эмиграции была не той Православной Церковью, к которой изгнанники привыкли на родине. До революции Церковь в России представляла собой богатую, влиятельную, мощную ветвь государства. Всякий государственный чиновник или военный (любого ранга) обязан был ежегодно предоставлять свидетельства об исполнении обязанностей православного христианина - исповеди и причастия. Когда Петр Первый поставил Русскую Православную Церковь в зависимость от светской власти (через Генерал-прокурора), он ограничил ее свободу, но и усилил ее огромное влияние, что, в свою очередь, породило многочисленные привилегии.  Уже в конце девятнадцатого века, и несомненно в начале двадцатого, подчинение Церкви светской власти подвергалось резкой критике, и наш последний монарх одобрил созыв Всероссийского Собора для решения этой проблемы. Это были серьезные, основополагающие вопросы, направленные на возвращение Церкви первоначальной свободы и восстановление Патриархата в качестве высшей духовной власти.  Не будь революции, перед русским обществом встала бы задача  адаптации к новой концепции Церкви в государстве, но революция произошла, и та церковная жизнь, которую не уничтожили коммунисты, оказалась весьма ограничена. Внедрение решений Собора было ей не по силам. 

     Многие участники этого собора  покинули Россию после революции  и продолжали развивать дело  Собора, чему в самой России  помешали местные события. Жизнь  Церкви за пределами России  в большей степени определялась  Собором, чем дореволюционной  практикой.  Таким образом, в  эмиграции оказалось огромное  количество людей, привыкших к  могущественной Церкви, наделенной  светской властью, богатой, четко  структурированной, славящейся красотой  своих богослужений и храмов. (Беженцы первой волны живо  все это помнили, а участники  второй волны были об этом  наслышаны). Все это было утрачено. Изгнанникам осталась исключительно  духовная жизнь Церкви, которая  до революции так часто (особенно  если верить литературе) едва  замечалась людьми, погруженными  в свои повседневные городские заботы. За несколькими исключениями, за границей не было зданий, где русские могли бы совершать богослужения – мне приходят на память Собор Св. Александра Невского в Париже и многочисленные маленькие церквушки, построенные очень богатыми русскими (или членами русской императорской  семьи) на водах и в курортных городах Германии и Франции. Так что русским в изгнании приходилось вести религиозную жизнь в совершенно новых условиях, с совсем иными побуждениями, как бедным, беспомощным и беззащитным людям, лишенным своего места в жизни. Они потеряли буквально все, за исключением жизни как таковой. В этих новых, враждебных условиях не сохранилось ничего от них, прежних – кроме сущности их Церкви: ее веры, ее служителей, и личного пути каждого к Богу, открытого через крещение и участие в Таинствах, каким бы формальным оно ни было до сих пор. Теперь оставалось приглашение к тем же Таинствам, с теми же словами, теми же жестами, и это была единственная  частица прошлого в жизни изгнанников. То обстоятельство, что Церковь в советской России подвергалась преследованиям, придавало ей веса в среде эмигрантов: хотя им и не нужно было доказывать, что Церковь являлась единственным организмом, способным противостоять коммунизму, и, конечно же, главным врагом коммунистов. Это последний фактор, политический, привлекал на службы множество людей, не особенно интересовавшихся Богом – с самыми разнообразными результатами, включая обращение и рукоположение. И все же притягивало к Церкви прежде всего то, что она служила для изгнанника связующим звеном с самим собой, соединяя прошлое и настоящее, и, кроме того, указывала путь к личному спасению как через молитву, так и через служение обществу.        Именно с бедности, смирения, отверженности – но в то же время с сознания собственной правоты, сознания своей причастности к делу Божьему и ангельскому, ощущения необходимости помочь самым бедным и своей способности оказать такую помощь начиналось строительство Русского Православия за пределами России. Люди поняли, что Церковь – это не место и даже не организация, а путь к Богу, которому может следовать и который может прокладывать каждый, путь к спасению, путь от отчаяния к жизни.   Из рядов изгнанников вышли священники – те, кто навряд ли взял бы на себя подобную службу в дореволюционной России, те, кто как мог зарабатывал себе на пропитание на рынке, посвящая основную часть своей жизни служению общине. Врачи, ученые, инженеры, никогда прежде не работавшие аристократы стали нашими священенниками и епископами и разделили нашу бедность, наши тяготы, нашу утрату положения в обществе, наше возрождение к новому православному существованию. Община поддерживала их как могла, но с финансовой стороны эта поддержка была ничтожной. По моему личному мнению, жизнь русского православного священника в изгнании была и остается истинным духовным подвигом, чтобы не сказать мученичеством, который делили с ними жены и семьи. А многие делят и по сей день. Где бы ни оказалась группа русских беженцев, прежде всего они брались за приспособление  здания, или хотя бы комнаты, или участка земли под церковь. Я очень хорошо понимаю значения слова «святой», вспоминая все те храмы, в которых мне довелось побывать – они действительно были святы перед Богом, то есть отгорожены, предназначены исключительно для этой цели.