Русская смеховая культура в канун петровских времен

Содержание

Введение…………………………………………………………………….3

Глава 1. Маскарады и карнавалы на Руси………………………………...4

Глава 2. Русская смеховая культура в канун петровских времен……...10

Заключение………………………………………………………………..18

Список использованных источников……………………………………20 

Введение

Основным мотивом карнавала был краткосрочный переворот существующего миропорядка и вседозволенность. Он, пусть на краткое время, разрушал барьеры между сословиями, игнорировал правила приличия, допускал осмеяние сильных и власть имущих.

В центре концепции карнавализации - идея об "инверсии двоичных противопоставлений". Когда народ выходит на карнавальную площадь, он прощается со всем мирским перед долгим постом, и все основные оппозиции христианской культуры и все бытовые представления меняются местами.

Маскарадные празднества в России по-своему происхождению - явление дуалистического порядка: с одной стороны, они оказались заимствованными из опыта европейской карнавальной культуры, с другой - имели свои крепкие национальные корни в народной праздничной культуре.

Основным мотивом карнавала был краткосрочный переворот существующего миропорядка и вседозволенность. Он, пусть на краткое время, разрушал барьеры между сословиями, игнорировал правила приличия, допускал осмеяние сильных и власть имущих.

В центре концепции карнавализации - идея об "инверсии двоичных противопоставлений". Когда народ выходит на карнавальную площадь, он прощается со всем мирским перед долгим постом, и все основные оппозиции христианской культуры и все бытовые представления меняются местами.

Глава 1. Маскарады и карнавалы на Руси

Маскарадные празднества в России по-своему происхождению - явление дуалистического порядка: с одной стороны, они оказались заимствованными из опыта европейской карнавальной культуры и на первых порах насильственно насаждались верховной властью, с другой - имели свои крепкие национальные корни в народной праздничной культуре, хранящей опыт организации и декорирования театрально-зрелищных языческих и религиозных праздничных шествий, непременными атрибутами которых являлись маски, переодевания, преображения их участников.

Народные потехи, связанные с переодеваниями и преображениями, восходящие еще к языческим временам, были известны на Руси с глубокой древности. Праздники зимнего и летнего солнцестояния, Петров день, масленица и в начале XIX в. не обходились без ряженых. Церковь терпела ряженье как дань старинному обычаю, но не одобряла, как и всякое лицедейство - даже в середине XIX в. актеры, выходя на сцену, снимали с себя нательные кресты, чтобы не осквернять их своим недостойным ремеслом. Только Иван Грозный время от времени пренебрегал своим высоким положением и устраивал на опричных пирах пляски в "машкерах" (масках) и костюмах, сам нацеплял личину и принуждал к тому же своих приближенных. На одном из таких пиров произошел эпизод, легший в основу известной баллады А.К. Толстого "Князь Михаиле Репнин", герой которой, возмутившись царским непотребством, растоптал маску ногами и был тут же убит за неповиновение. Игрища скоморохов со времен крещения Руси преследовались, как и игры в карты, кости («зернь») и даже шахматы и шашки («тавлеи»). Языческие обычаи, нередко весьма откровенные, как «оббегание огородов» обнаженными женщинами в сумерках, костры и игрища на Ивана Купала, несмотря на все попытки их вытравить, продержались до начала ХХ века. Зимние забавы -- катание на коньках, спуск с ледяных гор -- развлекали все слои общества. Традиционны были кулачные бои: поединки и «стенка на стенку

В России маскарадная традиция получила культурный импульс с реформами Императора Петра I. До него в высшем слое русского общества не существовало почти никаких веселий. Это общество воспитывалось под неусыпным влиянием византийского аскетизма, который объявлял свободную науку - ересью, творчество - соблазном, музыку, пение, пляску и т.д. - «хульной потехой» и «богомерзким делом». Прежде переодевание в основном было прерогативой святочных и масленичных обрядов и культивировались в народной среде на уровне массовой культуры. В светской же культуре допетровской эпохи ни о каком переодевании в чужой костюм не могло быть и речи. Реформы Петра I затронули не только государственную, социальную и политическую структуру, но коренным образом изменили и сферу быта. Одевшись в голландское платье, юный царь открыл занавес первого и наверно самого радикального маскарада, когда бы то ни было происходившего на Руси. Собственно реформы для массового русского сознания явились в образе страшного маскарада. Петр I не просто ввел в России европейский костюм, а одел ее сословную элиту в "чужой" костюм, посягнув при этом не только на одежду, но и на само лицо своих подданных, заставив их обрить бороды, напялив тем самым на них маски «бритых рож».

В России начала развиваться традиция аллегорических маскарадов в которых на первый план выступали сюжеты чаще всего с дидактическим подтекстом, выраженные набором сцен и жестов. Такие маскарады были тщательно продуманны и ставились как серьезные театральные представления. Главной их формой, сохранившейся кстати на протяжении почти полувека, были маскарадные процессии, число участников которых нередко доходило до тысячи человек. Участники процессий распределялись по группам в каждой из которых была своя центральная фигура - Бахус, Нептун, Сатир или другие римские боги. Петр не просто веселился, но преследовал и серьезные политические цели - в частности, для него важно было вырвать у Церкви ее авторитет. Поэтому, понимая пародийную и комическую сущность маски, он включал в эти процессии и аллегорические фигуры, одетые в маски, высмеивающие церковных иерархов. Так в 1715 году был устроен грандиозный пародийный свадебный маскарад на котором венчали князя-папу, пародийный образ которого нужен был Петру для борьбы с церковной оппозицией в лице Патриарха Никона, усиленно противодействовавшего нововведениям царя.

Подобные маскарадные шествия устраивались на протяжении всего XVIII в. В 1763 г. Москва три дня наблюдала за грандиозным маскарадом "Торжествующая Минерва". Со времен императрицы Елизаветы Петровны в особую моду вошли костюмированные балы и собственно маскарады, когда к костюмам участников прибавляли еще и маски. Сама Елизавета до страсти любила рядиться, находила, что ей идет мужской костюм, и довольно часто устраивала при дворе маскарады, называвшиеся "Метаморфоз". На них назначенные лично ею лица должны были являться в одежде противоположного пола. «Правда, что нет ничего безобразнее и в то же время забавнее, как множество мужчин, столь нескладно наряженных, и ничего более жалкого, как фигуры женщин, одетых мужчинами. Большинство являлись на эти балы злыми, как собаки», - вспоминала невольная участница этих балов великая княгиня Екатерина Алексеевна, будущая Екатерина II. Для петергофских маскарадов был выпущен специальный указ: «…платье маскарадное иметь должонное, окромя только пелегримского и арлекинского и непристойных деревенских, а в русских телогреях, тако ж в ямщицком и в другом таковом же подобном платье отнюдь не приезжать, и в приличных масках»,

И при Елизавете, и при сменившей ее на престоле Екатерине II придворные маскарады устраивались довольно часто, в иные периоды чуть ли не еженедельно. При Екатерине все более популярными становились и общественные маскарады. Общедоступные маскарады охотно посещала Екатерина II, одевавшая обычно мужской наряд, маску и домино и приезжавшая в чужой карете. Она не только наблюдала из ложи за танцующими, но и сама принимала участие в танцах и очень любила поинтриговать кого-нибудь по маскарадному обычаю.

Основная идея, которую должен был выразить маскарад, балы хорошо знакомая, разделявшаяся в той или иной форме, всеми передовыми людьми XVIII в. - идея о просвещенном монархе, под скипетром которой расцветут науки и искусство, восстановится закон и справедливость, будут попраны пороки. В духе своего времени создатели карнавального представления верили в воспитательную силу сатирического «изъявления гнусности пороков».

Большим охотником до маскарадов был Николай I. У себя, в Аничковом дворце, где он жил еще юношей и который любил больше других своих резиденций, он устраивал балы и маскарады для узкого круга приближенных, и на них не возбранялось веселиться и дурачиться, как кому угодно. Ездил император и на общественные маскарады в оперу и в популярный в 30-40-е годы XIX в. зал Энгельгардта в Петербурге. Именно маскарад в этом зале описан в драме М.Ю. Лермонтова "Маскарад". Вкус императора был законом для высшего света, и в маскарады стали ездить представители высших аристократических кругов. Многие старались подойти к императору, который всегда был без маски, и постараться его "заинтриговать".

В 1850 г. в Москве в честь 25-летия царствования Николая I был дан роскошный костюмированный бал, участники которого нарядились в костюмы населяющих Россию народностей. Конец рассматриваемого столетия уже не знал былого размаха карнавальных праздников: они масштабно мельчали, жили спорадической жизнью, заменялись кулуарными театрализованными представлениями и мини-шествиями. Подобная скудость зрелищ общегородского типа была не случайной: власти уже не стремились задействовать в праздники весь город, не желали исторических аналогий и сопоставлений, а главное обязательных для карнавала сатирических высмеиваний негативных явлений общественной жизни.

Последний период всплеска интереса к маскарадам и костюмированным балам относится к началу XX в. В эти годы больше всего ценилась историческая точность костюмов, и балы сделались "тематическими": античными, рококо, в стиле Директории, этнографическими. В 1903 г. в Зимнем дворце состоялся грандиозный исторический бал, все участники которого оделись в русские придворные костюмы XVII в.: боярышень, стольников, стрельцов, бояр и т.п., выполненных с исключительной достоверностью и богатством. Император Николай II и его жена Александра Федоровна приняли участие в этом празднике, наряженные в царские костюмы тех времен.

Маскарадно-карнавальные традиции сохранились и в наши дни, хотя они, начиная с советских времен господства тоталитаризма, и утратили свою глубинную суть, и изменили форму почти до неузнаваемости. Культовый фильм Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь», очень далекий от мрачных реалий пятидесятых годов, - тому подтверждение. В настоящее время маскарады проявляются в форме костюмированных вечеров и карнавальных шествий.

Маскарадные празднества в России по-своему происхождению - явление дуалистического порядка: с одной стороны, они оказались заимствованными из опыта европейской карнавальной культуры и на первых порах насильственно насаждались верховной властью, с другой - имели свои крепкие национальные корни в народной праздничной культуре.

Народные потехи, связанные с переодеваниями и преображениями, восходящие еще к языческим временам, были известны на Руси с глубокой древности.

В России маскарадная традиция получила культурный импульс с реформами Императора Петра I.

Основная идея, которую должен был выразить маскарад, балы хорошо знакомая, разделявшаяся в той или иной форме, всеми передовыми людьми XVIII в. - идея о просвещенном монархе, под скипетром которой расцветут науки и искусство, восстановится закон и справедливость, будут попраны пороки.

Конец XIX столетия уже не знал былого размаха карнавальных праздников. Власти уже не стремились задействовать в праздники весь город, не желали исторических аналогий и сопоставлений, а главное обязательных для карнавала сатирических высмеиваний негативных явлений общественной жизни.

Последний период всплеска интереса к маскарадам и костюмированным балам относится к началу XX в.

Маскарадно-карнавальные традиции сохранились и в наши дни, хотя они, начиная с советских времен господства тоталитаризма, и утратили свою глубинную суть, и изменили форму почти до неузнаваемости.

Глава 2. Русская смеховая культура в канун петровских времен

Древнерусской смеховой культуры - специфическое образование, а особенности ее проявления во всех сферах жизненного уклада русского человека явно выделяются на фоне смеховой культуры стран средневековой Европы.

М.М. Бахтин, анализируя средневековую культуру Европы, приходит к выводу, что именно в это время карнавальность становится специфическим явлением, противостоящим официальной культуре, пронизанной христианскими догматами. Бахтин доказал, что средневековый смех имеет универсальный и миросозерцательный характер, формируя особое мировосприятие человека средневековья и Ренессанса.

Сходство смеховых начал западноевропейской и древнерусской народных культур, характеризующихся всенародностью, универсальностью и амбивалентностью, присуще народно-праздничным формам - гуляньям карнавального типа (святки, масленица, Купала), берущим начало в аграрном периоде человеческой истории.

Западноевропейский карнавал достигает наивысшей точки своего существования в эпоху позднего средневековья XIV-XV вв. в городах.

Особенностью древнерусской смеховой культуры является разделение бытия на «мир» и «антимир». «Кромешный» мир всегда пытается перевернуть наличное бытие. В отличие от утопического западноевропейского жизнеутверждающего смехового мира, где царит изобилие, плодородие, благополучие, «опричный» древнерусский мир беден, неблагополучен, бесстыден, богохулен (кощунственен). Если западноевропейский смех переворачивает официальное бытие из вертикали в плоскость горизонтали, то для древнерусского «антимира» характерно движение, только в плоскости вертикали. Перевернув реальность, антимир теряет свое значение, поскольку сам становится действительностью.

Отличительной особенностью древнерусской народной культуры, является театральность и зрелищность, разделение на зрителей и актеров, в то время как Западу было присуще единение всех участников в карнавальном действе.

По наблюдениям Ю.М. Лотмана, в петровскую эпоху «сфера бытового поведения сделалась маркированной. Оставаясь именно бытовой и противопоставленной высоким формам государственного поведения, она начала восприниматься как семиотически насыщенная». Происходил «бурный рост знаковости бытового поведения», «перемещение европейских норм быта в петровскую Россию сопровождалось глубоким функциональным сдвигом: тот самый быт, который на Западе был немаркированный и свой, в России делался маркированным и чужим».

Официальное средневековье смотрело на смех только с религиозной точки зрения. Доктрина пребывала неизменной, зато церковная политика и практика менялись. К XVII в. церковь включила веселье в сферу своего влияния. Показательно, что языческая масленица стала подвижным праздником, зависимым от Великого поста и тем самым от Пасхи.

Проводя секуляризацию, Петр I намеревался внушить мысль, что веселиться можно всем, и внушал ее личным примером. Все это, конечно, не отличается изяществом. Но и по религиозной концепции веселье есть пребывание в состоянии зла. Борясь с традицией, Петр и продолжал ее, ибо говорить о чем-нибудь «да» или «нет» -- значит все-таки говорить об одном предмете. Поединок -- такое же тесное общение, как и объятие. Соперники вольно или невольно перенимают ухватки друг у друга. Изъясняясь на языке западной культуры, Петр не мог избавиться от русского акцента, потому что думал по-русски.

Святочные игрища допетровской поры тоже не отличались пресной благопристойностью. Пусть пристрастны церковные обличения, хотя бы тот же указ патриарха Иоакима 1684 г. с инвективами против «многих сквернословии блудных нечистот и прочих грехопадений», хмель карнавала, дух разгула и буйного веселья невозможно было вытравить указами. На святках делали то, что обыкновенно считалось дурным и запретным. Ряженые устраивали эротические забавы, пели эротические песни, инсценировали жениханье и т.д.

Ю.М. Лотман и Б.А. Успенский обратили внимание на одно весьма примечательное различие между языческими элементами в западноевропейском карнавале и в аналогичных ему русских обрядах. В западноевропейском карнавале действует формула: “смешно -- значит, не страшно”, -- поскольку смех выводит человека за пределы того серьезного средневекового мира, где он делается жертвой социальных и религиозных “страхов” (запретов). В русском смехе -- от святочных и масленичных обрядов до “Вечеров на хуторе близ Диканьки” Гоголя -- “смешно и страшно”. Игра не выводит за пределы мира как такового, а позволяет проникнуть в его заповедные области, туда, где серьезное пребывание было бы равносильно гибели. Поэтому она смешная и опасная одновременно. Так, святочные гадания -- один из наиболее веселых моментов крестьянского календаря -- одновременно и страшны (вечера с 1 по 5 января старого стиля так и именуются: “страшные вечера”). Они подразумевают игру с нечистой силой и в целом ряде случаев сопровождаются демонстративным отказом от Христианства (гадающие обычно снимают крест) и прямым призыванием чертей».

Для Петра I в святочном и масленичном «шумстве» не было ни Бога, ни черта. Петр утверждал «натуральное право» на веселье. Это право есть разновидность деизма. Согласно этой доктрине, раз навсегда созданная Богом натура становится как бы автономной, выдвигает определенные требования. Их выявление и соблюдение -- задача законодателя.

Скоморохи

Принятие христианства в его Византийской версии во многом предопределило магистральное направление развития русской культуры: книжность, градостроительство и архитектуру, живопись… Однако, наряду с магистральной линией развития культуры всегда существовала линия девиантная. Ее составляли устное народное творчество, традиции, обряды, обычаи и поверья, уходящие своими корнями в языческое прошлое. Особое место в этом ряду занимает русская смеховая культура.

В русском культурном сознании публичное веселье и смех отождествляются со скоморошеством. Скоморохи - площадные лицедеи, плясуны и песенники, гудочники и волынщики, петрушечники и медведчики. Это заводилы народных игрищ и потех, профессиональные артисты, жертвующие искусству житейскими благами и удобствами. Тождество это закреплено языком, слова «скоморох» и «веселый» - синонимы, равнозначно и равноправно употребляемые в документах XVI - XVII веков.

Скоморошество несовместимо с Православием. Смех, веселье, праздность осуждаются православной аскетикой. И, тем не менее, Церковь терпимо относится к нему вплоть до патриарха Филарета Романова, при нем на скоморохов начались массовые гонения. Если Бог «попущает» бесам, то церковные власти «попушали» скоморохам. Смех осуждался, порицался, но не преследовался и не запрещался. Древнерусский обычай предписывал относиться к скоморохам как к добропорядочным гражданам. Отцы Стоглавого собора во многих случаях обычай ставили выше церковного правила, в том числе и в отношении к скоморохам. Иными словами, смеховая культура органично интегрирована в культуру православную.

Вплоть до XVI века скоморохи играют не просто свободно, они принуждают людей к игре. Изгонять скоморохов запрещается, за это даже предусмотрены штрафы. Такая ситуация становится возможной, если веселье - это обряд, а скоморохи - его «иереи»». Известно, что пиры и братчины носили на Руси не только престижный, но и ритуальный оттенок. Таким образом, скоморохи как бы конкурируют попами. Это, с одной стороны, ритуальное соперничество, а, с другой стороны, соперничество учительное, наставническое.

Соперничество попа и скомороха обусловлено исконным дуализмом русского культурного сознания, принципиальным для средних веков противопоставлением «чистого» и «нечистого» поведения. Священство ведает божественным пением, скоморохи - игрой. Занятия и тех и других автономны, но в целом образуют некий «двоеверный» комплекс.

В русской культуре распространилась еще с языческих времен и закрепилась под влиянием православия традиция понимания человека, как цельной психосоматической жизни. Тело и душа суть сущностно едины, они различимы лишь функционально. Итак, тело и душа выполняют две функции единого человека. Функция тела удовлетворять физиологические потребности, а функция души - удовлетворять потребности духовные. Бывает, что направленные в различные стороны потребности души и тела угрожают цельности человека, и тогда тело распаляется, а дух чахнет, или наоборот. Сохранение антропологического равновесия взяла на себя смеховая культура в лице скоморохов. Скоморохи организовывали праздники, народные гуляния, они сочиняли потешки и частушки, в том числе и похабные. На феномен похабной частушки обратил внимание П. Флоренский. Он отметил, что, не смотря на свою похабность, которая является следствием использования простонаречий, имеющих половые органы и их биологическую функцию в качестве означаемого, она лишена сексуального содержания. Эти частушки смешные, забавные, эротичные и похабные, но не развратные! Через театрально-обрядовое декларирование частушек происходит как бы снятие полового томления плоти. Таким образом, через веселье и смех происходит сублимация энергии пола, и природа человека удерживается в состоянии равновесия. Так, двуединый человек афонских исихастов удивительным образом соответствует старинной и неофициальной концепции веселья, уравновешивающей дух и плоть. В сохранении антропологического равновесия духа и плоти заключается религиозная сущность смеха, поэтому скоморохи на Руси были на особом положении, поэтому Церковь терпимо относится к веселью.

После реформ Петра I, среди которых были «реформа веселья» направление смехового вектора изменилось. Смех лишился ритуального, сакрального оттенка, но при этом он стал равноправным, законным компонентом секуляризованной культуры.

Шутовство и юродство

М.М. Бахтин говорил о функции шута и дурака в истории прозы: "само бытие этих фигур имеет не прямое, а переносное значение: самая наружность их, все, что они делают и говорят, имеет не прямое и непосредственное значение, а переносное, иногда обратное, их нельзя понимать буквально, они не есть то, чем они являются; в-третьих, наконец, - и это опять вытекает из предшествующего, - их бытие является отражением какого-то другого бытия, притом не прямым отражением. Это - лицедеи жизни, их бытие совпадает с их ролью, и вне этой роли они вообще не существуют".

Шут, по словам Бахтина, это закрепленный в повседневной жизни носитель карнавального начала.

Корни шутовства уходят корнями в глубочайшую, языческую древность. Но оно институциализировано и по-своему авторитетно и в христианской культуре. Шут маргинален по отношению к социальным ценностям - иерархическим, условным, временным. Он осмеивает их авторитетом как бы вне временных ценностей, связанных с приоритетом природно-трудовых циклов в жизни общества. Любое лицо или понятие, взнесенное социальной иерархией вверх, шут опрокидывает в материально-телесный низ и таким образом поддерживает в обществе память о том, что вообще-то все люди имеют одинаковую природу.

В западном христианстве официальная культура терпит присутствие карнавала и шута. В православном мире были свои формы сезонных празднеств и шутовства, но судьба их складывалась более драматично. Как пишет А.М. Панченко, "в православии всегда преобладала та линия, которая считала смех греховным. Еще Иоанн Златоуст заметил, что в Евангелии Христос никогда не смеется. В XVI-XVII вв. официальная культура отрицала смех, запрещала его как нечто недостойное христианина".

С другой стороны, можно вспомнить такие факты, как физическое истребление скоморохов на Руси, а в петровское время - уже и юродивых.

В восточном христианстве, в Византии, затем на Руси (с XIV в.), сложилась специфическая форма смеховой культуры - юродство. Она не имеет аналогов на Западе, в европейских языках нет слов для адекватной передачи этого понятия (исследователи обычно называют лишь один типологический аналог византийско-русскому юродивому в западной культуре - это святой Франциск Ассизский).

Юродивый - тоже социальный критик, но у него нет авторитетной опоры, такой как карнавал у шута. Социальная критика юродивого осуществляется через самоотрицание.

Изначально юродство было нацелено на "попрание тщеславия, всегда опасного для монашеской аскезы".

Выражалось оно в притворной демонстрации безумия или безнравственности ("похаб") с целью вызвать поношения, "биения и пхания" от людей. Поведение юродивого - сознательная провокация, "задирание" публики, требующее от него недюжинной решимости и духовной силы (многие факты говорят о вменяемости, высоком интеллекте и образованности русских юродивых). Помимо личного смирения путем унижения и страдания юродивый выражал и внешний смысл - "выявление противоречия между глубокой христианской правдой и поверхностным здравым смыслом и моральным законом", другими словами, он "отзеркаливал" безумие и безнравственность самой публики. Парадоксальность такого поведения ("сам юродивый вводит людей в соблазн и мятеж, в то время как по условиям подвига он обязан вести их стезей добродетели") ставит наблюдателя в ситуацию выбора: кто предо мной - дьявол или святой? имею ли я право "бросить камень"? "Иначе говоря, зрелище юродства дает возможность альтернативного восприятия. Для грешных очей это зрелище - соблазн, для праведных - спасение. Тот, кто видит в поступках юродивого грешное дурачество, низменную плотскость, - бьет лицедея или смеется над ним. Тот, кто усматривает "душеполезность" в "странном и чудном" зрелище, - благоговеет".

Смех, который юродивый вызывает на себя, неразумен и греховен, поскольку унижает и осмеиваемого и смеющегося. Прозрение происходит, когда смех смолкает и человек осознает, что смеется над таким же человеком или даже более достойным (святым). Если шут опрокидывает социальные ценности в материально-телесный низ, то юродивый снижает их, заставляя человека "взлететь" в сублимированный, спиритуалистический, высокодуховный план.

Особенностью древнерусской смеховой культуры является разделение бытия на «мир» и «антимир». «Кромешный» мир всегда пытается перевернуть наличное бытие. Если западноевропейский смех переворачивает официальное бытие из вертикали в плоскость горизонтали, то для древнерусского «антимира» характерно движение, только в плоскости вертикали. Перевернув реальность, антимир теряет свое значение, поскольку сам становится действительностью.

. В западноевропейском карнавале  действует формула: “смешно -- значит, не страшно”, -- поскольку смех  выводит человека за пределы  того серьезного средневекового  мира, где он делается жертвой  социальных и религиозных “страхов” (запретов). В русском смехе -- “смешно  и страшно”.

В русской культуре распространилась еще с языческих времен и закрепилась под влиянием православия традиция понимания человека, как цельной психосоматической жизни. Тело и душа суть сущностно едины, они различимы лишь функционально.

В восточном христианстве, в Византии, затем на Руси (с XIV в.), сложилась специфическая форма смеховой культуры - юродство. Она не имеет аналогов на Западе.

Заключение

Маскарадные празднества в России по-своему происхождению - явление дуалистического порядка: с одной стороны, они оказались заимствованными из опыта европейской карнавальной культуры, с другой - имели свои крепкие национальные корни в народной праздничной культуре.

Народные потехи, связанные с переодеваниями и преображениями, восходящие еще к языческим временам, были известны на Руси с глубокой древности.

В России маскарадная традиция получила культурный импульс с реформами Императора Петра I.

Смеховое начало как основной элемент человеческой праздничности отсутствовало в официальной культуре. Однако смех являлся неистребимой основой любого народного праздника с древнейших времен.

Смеховой мир-пародия на существующую действительность пытается перевернуть иерархию, разрешить запреты, упразднить мораль. Главная задача смеха - переместить иерархический верх в низ и наоборот.

Отрицание - основной прием народно-праздничного воздействия на окружающую действительность. Отрицание изменяет отрицаемый предмет, его пространственное положение и сущность.

Отмена иерархических отношений в период проведения карнавала имела первостепенное значение. Упразднение актуального социального положения делало всех участников празднества равными. Смеховое уравнение людей - реально действующий закон карнавальной свободы.

Смеховые действия уничтожают любую косность христианского бытия.

Особенностью древнерусской смеховой культуры является разделение бытия на «мир» и «антимир». «Кромешный» мир всегда пытается перевернуть наличное бытие. Если западноевропейский смех переворачивает официальное бытие из вертикали в плоскость горизонтали, то для древнерусского «антимира» характерно движение, только в плоскости вертикали. Перевернув реальность, антимир теряет свое значение, поскольку сам становится действительностью.

В русской культуре распространилась еще с языческих времен и закрепилась под влиянием православия традиция понимания человека, как цельной психосоматической жизни. Тело и душа суть сущностно едины, они различимы лишь функционально.

На Руси с XIV века, сложилась специфическая форма смеховой культуры - юродство. Она не имеет аналогов на Западе.

Карнавальная условность и свобода импровизации, разворачивающейся в виртуальном пространстве, придают особую притягательность сетевому общению. Маска-ник создает интригу: под маской можно спрятаться, разыграть партнера, а можно, наоборот, позволить себе раскрыться в большей степени, чем лицом к лицу. Таким образом, свобода общения вне социальных рамок и условностей, скорость передвижения, выбор самоидентичности, мозаичность действительности составляют определенную фреймовую структуру, подсознательно близкую каждому пользователю благодаря интуитивной памяти далеких праздников средневековья.