Русский театр XIX века

Русский театр XIX века

Валентина Федоровна Федорова

РУССКИЙ ТЕАТР XIX ВЕКА

 
 
XIX век в жизни русского театра — «золотой век», в течение которого были созданы величайшие произведения классической драматургии, русская актерская школа. XIX век начался с формирования реалистических принципов драматургии и актерской игры и закончился рождением режиссерского театра, обобщившего опыт достигнутого в течение столетия отечественным сценическим искусством. Теоретическое обоснование принципы этого искусства получили в трудах К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. В книге прослежены этапы становления реалистического метода на материале творчества драматургов и актеров петербургского и московского драматического театра. 
Кинга предназначена слушателям театральных факультетов народных университетов культуры и всем любителям сценического искусства.

НАЧАЛО ВЕКА 
 
30 августа 1756 года в России был учрежден государственный публичный театр. Годом раньше был основан в Москве первый русский университет. Союз и взаимодействие этих двух центров культуры на многие десятилетия станет определяющим для жизни мыслящей России. 
Однако и до 1756 года существовали на Руси различные формы зрелищ. Народный театр жил в разнообразных массовых игрищах и в представлениях вечных странников — скоморохов. Разрешенные указом 1750 года повсеместно возникали частные, крепостные труппы. В Петербурге был театр придворный, куда в 1752 году пригласили из Ярославля труппу Ф. Волкова, которая вскоре была отправлена обратно, в столице остались для обучения лишь наиболее способные ее актеры. 
Родилась и драматургия: в 1747 году А. П. Сумароков опубликовал первую русскую трагедию «Хорев». 
С именами Ф. Волкова и А. Сумарокова и связано возникновение профессионального театра в России. Дальнейшее его развитие было обусловлено взаимосвязью и взаимовлиянием драматургии и актерского ис-кусства. Причем теорию сценического творчества создавали в России преимущественно драматурги — Пушкин, Гоголь, Островский. Из актеров только Щепкин занимался осмыслением законов своего искусства, после него актеры-теоретики, актеры-мыслители появились лишь и конце XIX века. 
Самым большим событием накануне XIX столетия было понижчшо комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль», сатирически остро изображавшей нравы крепостнической России. В статье «Новая фаза русской литературы» А. И. Герцен писал: «Этот первый смех... далеко отозвался и разбудил целую фалангу великих насмешников, и их-то смеху сквозь слезы литература обязана своими крупнейшими успехами и большею частью своего влияния в России». 
«Фаланга великих насмешников» от Грибоедова до Салтыкова-Щедрина и составила творческий авангард русской драматической литературы XIX века. Комедия стала «главным» жанром столетия, в течение которого русские драматурги создали все, что составляет сегодня огромное понятие классики. 
В начале века в Петербурге и в Москве уже существовали императорские труппы, но история Малого театра начинается в 1824 году, когда для него было построено специальное здание. Московский театр всегда был более демократичным, чем столичный, потому что значительную часть его труппы составляли бывшие крепостные актеры. 
Русский театр начала века отличает жанровое многообразие. Активно развивалась комедия. В 1800 году И. А. Крылов (1769—1844) написал «шуто-трагедию» под названием «Подщипа» — сатиру на двор Павла I. Антимонархическая тенденция придавала ей политическую остроту, что и определило сценическую судьбу пьесы: домашним спектаклем, для которого она была написана и в котором автор играл главную роль Грум- фа, она и была исчерпана. Напечатать же «Подтипу» удалось только через семьдесят с лишним лет. 
Комедии А. А. Шаховского, М. Н. Загоскина, Н. И. Хмельницкого, многочисленные водевили особой остротой не отличались, высмеивали недостатки отдельных людей, а не пороки общества. Сценический успех они имели настолько большой, что авторам порой приходилось писать продолжение. Так, Шаховской после «Полубарских затей, или Домашнего театра» о разбогатевшем выскочке Транжирине написал «Чванство Транжирина, или Следствие полубарских затей»; Загоскин тоже продлил сценическую жизнь своего Богатонова («Господин Богатонов, или Провинциал в столице») во «второй серии» — «Богатонов в деревне, или Сюрприз самому себе». 
Другим популярным жанром была сентиментальная драма. Здесь пальму первенства держали два автора: Н. И. Ильин — из его пьес наибольшим успехом пользовалась «Лйза, или Торжество благодарности», и В. М. Федоров, прославившийся главным образом вольной переделкой «Бедной Лизы» Н. М. Карамзина — драмой «Лиза, или Следствие гордости и обольщения», где был дописан благополучный конец и введены новые персонажи. 
И комедия и сентиментальная драма сыграли прогрессивную роль — они приближали русскую сцену к простоте характеров, языка, чувств, уводили ее от канонов классицистской трагедии с ее тяжелым александрийским стихом, обязательностью «трех единств», с героями-царями. 
Однако в 1810-е годы, отвечая патриотическим настроениям общества, классицистская трагедия вновь активизировалась. Наибольший успех выпал на долю Владислава Александровича Озерова (1769—1816). 
Озеров дебютировал в 1798 году пьесой «Ярополк и Олег», успеха не имевшей. Признание автору принесла вторая его трагедия — «Эдип в Афинах» (1804). В основу сюжета Озеров взял фивскую легенду, которая не раз использовалась драматургами разных времен, начиная с Софокла. Дальше следовал триумф за триумфом. «Фингал» (1805) и «Дмитрий Донской» (1807) —вершины славы Озерова. Содержание «Фингала» было заимствовано из «Оссиановых поэм» шотландского поэта Макферсона, «Дмитрий Донской» трактовал один из эпизодов русской истории, что было по тем временам явлением новаторским. В 1809 году Озеров написал последнюю свою трагедию «Поликсена», и хотя сюжет ее был заимствован у Гомера, в пьесе содержались довольно прозрачные намеки на современную политическую ситуацию. Это и определило ее сценическую судьбу: после первого представления «Поликсена» была снята. 
Взлет драматурга был чрезвычайно кратким, но пьесы Озерова долго держались в репертуаре и сыграли позитивную роль в истории отечественного театра. Это не были исторические трагедии в полном смысле слова: история в них трактовалась достаточно вольно и использовалась ради современных ассоциаций, которые от пьесы к ппьесе обретали все более очевидный политический оттенок. 
Озеров пытался отступать от традиций классицизма, попытки его были довольно робкие, но для своего времени существенные. Под влиянием возникших в русской литературе течений — сентиментализма и романтизма — он наделял своих героев сильными чувствами, делал их более человечными и простыми. Критика более позднего времени не признавала в пьесах Озерова особых достоинств. Белинский видел в них «расплывающу-юся слезливую раздражительность чувствительности и искусственную красоту стилистики». Пушкин не находил в них «достоинств великой народности», ибо драматург показывал народ лишь через выбор «предметов из отечественной истории» и «русские выражения», а не через «образ мыслей и чувствований». Но декабристы высоко ценили Озерова. 
Творчество драматурга способствовало усилению интереса искусства к русской истории. Под влиянием «Дмитрия Донского» была написана пьеса М. В. Крюковского «Пожарский, или Освобождение Москвы», появившаяся в 1807 году и имевшая большой успех, хотя и не обладала ни художественными достоинствами трагедий Озерова, ни прогрессивностью взглядов автора. Получившая официальную поддержку, эта пьеса время от времени возрождалась на сцене, особенно по торжественным случаям. В частности, именно «Пожарским» открывался в 1832 году Александринский театр. 
Трагедия начала века имела прекрасных исполнителей. Екатерина Семеновна Семенова (1786—1849) — дочь крепостной крестьянки, ученица И. А. Дмитревского— дебютировала на сцене в 1803 году, а через год всеобщий восторг вызвало ее исполнение роли Антигоны в трагедии Озерова «Эдип в Афинах». С творчеством этого драматурга связаны и другие блестящие успехи актрисы — она играла Мойну в «Фингале» и Ксению в «Дмитрии Донском», украсив своим исполнением, по словам Пушкина, «несовершенные творения несчастного Озерова». Среди наиболее значительных ее ролей — Федра в трагедии Расина, шекспировские Эльдемона (Дездемона), Корнелия и Офелия. 
В 1808 году в Петербург приехала французская актриса Жорж и в течение нескольких лет играла те же роли, что и Семенова, разделив зрителей на два противоборствующих лагеря. В «Моих замечаниях об русском театре» Пушкин, сравнивая двух трагических актрис, отдает решительное предпочтение Семеновой перед «бездушной» Жорж, ценя в русской артистке «чувство живое и верное», «игру всегда свободную, всегда ясную, благородство одушевленных движений, орган чистый, ровный, приятный и часто порывы истинного вдохновения». Он отмечает и самобытность дарования артистки: «Семенова никогда не имела подлинника». 
Алексей Семенович Яковлев (1773—1817), сын костромского купца, тоже стал актером с благословения Дмитревского. Он дебютировал на сцене в 1794 году, играл в трагедиях Сумарокова и Княжнина, но высшие его достижения — озеровские Тезей («Эдип в Афинах»), Фингал и особенно Дмитрий Донской. Актер неровный, он, по словам Пушкина, «имел часто восхитительные порывы гения». Второй период творчества актера отмечен отходом от классицизма, стремлением к глубине и истинности чувства. 
Яковлев первый на русской сцене сыграл Отелло и Гамлета в пьесах Шекспира. С успехом выступал он и в сентиментальной драме, русской и переводной, в том числе и в популярной в то время пьесе «Ненависть к людям и раскаяние» А. Коцебу, реакционного писателя, автора более двухсот пьес, отличавшихся ловко «закрученной» интригой, эффектными драматическими положениями и выигрышными ролями, что и привлекало в них актеров. Мелодрама «Ненависть к людям и раскаяние» буквально не сходила со сцены, несмотря на то что постоянно подвергалась уничтожающей критике и послужила поводом для презрительного термина «коцебятина», что давался самым пошлым, безвкусно сентиментальным, но крепко скроенным пьесам. Яковлев положил начало традиции исполнения роли Мейнау как дра-мы отверженного. Романтизируя героя, актер обнаружил в образе и социальную остроту, и человечность. 
В бенефисе Яковлева в 1814 году впервые появилась па русской сцене пьеса Шиллера «Разбойники» в переделке Н. Н. Сандунова. 
Большое влияние на искусство начала XIX века оказали декабристы, которые придавали первостепенное значение театру как средству пропаганды политических идей (об этом даже было записано в Уставе Союза бла-годенствия). Поэтому при тайных декабристских организациях создавались «побочные управы» и «вольные общества» («Зеленая лампа», например, была «побочной управой» Союза благоденствия). Между разными группами декабристов единомыслия в вопросах эстетических не было. На страницах журналов и на заседаниях литературных обществ велись жаркие теоретические баталии, в которых рождалась художественная программа гражданского, политического театра, отразившая антикрепостнические, тираноборческие идеи декабристов и одновременно слабости самого движения — прежде всего отсутствие связи с народом. Свой положительный идеал они видели в герое-одиночке, борце против тирании, народу же отводили роль пассивную. По существу своему это было дворянское искусство. Из всех жанров идеологи декабристского театра единодушно признавали трагедию. 
Декабристы стремились к созданию и определенной актерской школы, уделяя большое внимание проблемам исполнительского искусства. Не ограничиваясь обсуждением сыгранных ролей, декабристы занимались с ак-терами. Так, Е. С. Семенова была ученицей Н. И. Гнедича, В. А. Каратыгин — учеником П. А. Катенина. 
Создав теорию нового театра, декабристы не успели реализовать ее. Наиболее активно писал и переводил для театра П. А. Катенин (1792—1853). Самое значительное его произведение — стихотворная трагедия «Андромаха» (1819), самостоятельная пьеса на сюжет трагедии Расина. Попавшая на сцену лишь в 1827 году пьеса успеха не имела, казалась безнадежно устаревшей. Пушкин, хотя и оценивал «Андромаху» довольно высоко, об авторе говорил, что тот «опоздал родиться — и своим характером и образом мыслей весь принадлежит 18 столетию». 
В. К. Кюхельбекер (1797—-1846)—лицейский товарищ Пушкина, поэт, философ — был автором трагедии «Аргивяне», одного из самых крупных драматических произведений декабристской литературы. Написанная в духе античной трагедии — хор пленных аргивян ведет и комментирует действие,— пьеса была проникнута современными политическими мотивами, и в тиране Тимофане читатели без труда узнавали Александра I, «Аргивяне» не только не пили разрешены к постановке и публикации, но и фигурировали и качестве обвинительного документ но время следствия но делу декабристов. 
В тюрьме и ссылке Кюхельбекер не переставал работать. Он закончил в 1834 году историческую трагедию «Прокопий Ляпунов» — единственное декабристское произведение, где народ показан активной действующей силой. Но по художественным приемам и по проблематике пьеса была привязана к тому времени, когда автор был на свободе. Не зная и не понимая перемен в общественной и литературной жизни, Кюхельбекер остался в своём времени. 
В ссылке же предпринял он титанический труд — перевел многие исторические хроники и трагедии Шекспира В 1845 году он отправил все созданное В. А. Жуковскому. Список содержал восемь оригинальных пьес и пять переводов, но при жизни Кюхельбекера ни поставлено, ни напечатано ничего не было. 
Декабристы сыграли огромную роль в формировании общественных, политических и эстетических взглядов, они активизировали творческую мысль эпохи.

А. С. ПУШКИН (1799—1837)

Александр Сергеевич Пушкин — явление уникальное не только в русской, но и в мировой истории. Трудно даже представить, каким образом за столь ко-роткую жизнь он успел так много сделать во всех областях духовной жизни, к которым прикасался, так полно и всесторонне не только осветить каждую интересовавшую его проблему, по и открыть новые пути подхода к ней, новую точку зрения на предмет изучения. 
Родившись накануне XIX столетия, Пушкин жил вместе с новым веком, постигая и опережая его, стал его избранником, его талантом, его совестью, душой и — вечной его молодостью. Творчество Пушкина стало границей между двумя веками в русском искусстве. 
Литература и театр вошли в жизнь Пушкина с детства. Рано обнаружив «охоту к чтению», он познакомился прежде всего с пьесами Мольера, Корнеля, Расина, Вольтера. Не случайно первую свою комедию «По-хититель», написанную в одиннадцать лет и разыгранную автором перед единственным зрителем — сестрой, Пушкин, по собственному его признанию, «похитил у Мольера», за что и был «освистан партером». 
Лицейский период — начало формирования его эстетических взглядов. Пушкин отвергал Сумарокова и Озерова, восхищался Радищевым, «злым крикуном» Вольтером, «бесценным шутником» Крыловым, но выше всех ценил Фонвизина. 
В лицее существовал любительский театр, где ставились пьесы из репертуара императорских театров, но создавались и собственные. Пушкин, никогда не стремившийся к актерству, тягу к драматургии обнаружил уже тогда. В 1813 году вместе с М.. Л. Яковлевым он написал комедию «Так водится в свете», рукопись которой не сохранилась. 10 декабря 1815 года записывал в дневни-ке: «Начал комедию — не знаю, кончу ли». Стихотворная комедия в пяти актах «Философ» осталась незаконченной, рукопись автор уничтожил. 
В Царском Селе находился крепостной театр графа В. Толстого, имевший довольно разнообразный репертуар. Этот театр охотно посещали лицеисты. Первое стихотворение Пушкина 1813 года — «К Наталье» обращено к актрисе этого театра, ей же написаны стихи «К молодой актрисе». 
Первая критическая статья — тоже о театре. Набросок «Мои мысли о Шаховском», где содержится оценка автора популярных комедий как «худого писателя», критикуется его «метод» написания пьес: «Замечая все смешное или замысловатое в обществах, пришед домой, все записывает и потом как ни попало вклеивает в свои комедии»,— этот набросок позволяет судить и о направлении мысли самого Пушкина, и о несомненном его ин-тересе к драматическому искусству. 
Окончив лицей, поэт погружается в вихрь жизни, свободной от «неволи милой». Он бывает в разных домах, в театре, на «чердаке» у Шаховского, где встречается с актерами, с писателями. Отношение его к Шаховскому изменилось: пьес его Пушкин по-прежнему не принимал, но истинность его привязанности к театру оценил. 
В 1820 году для одного из заседаний «Зеленой лампы» Пушкин начал писать доклад «Мои замечания об русском театре, который содержал анализ творче-ства Семеновой и Яковлева. Большое место уделялось публике, которая «образует драматические таланты», критикуя ее за невежество, дурной вкус и равнодушие. 
По России уже ходили в списках его стихи — ода «Вольность», «Деревня», послание «К Чаадаеву», многочисленные эпиграммы, приводящие в восторг не только молодых вольнодумцев, но и признанных поэтов. «О! Как стал писать этот злодей!» — восхищался Батюшков. Вяземский в письме к А. И. Тургеневу сообщал, что он «с ума сошел от стихов Пушкина». А поэт, верный своеобразной программе, изложенной им в стихотворном послании «К Каверину», действительно дружил «с стихами, с картами, с Платоном и с бокалом». Он посещал театры, влюблялся, кутил с друзьями и — жадно впитывал все литературные и театральные впечатления, постепенно вырабатывая собственную позицию в идейной и художественной разноголосице времени. Просто удивительно, как юноша, которому едва минуло двадцать, ведя рассеянный, светский образ жизни, всего за три года, с 1817-го по 1820-й, сумел обобщить идеи и тенденции современного ему театра и получить материал для раздумий, которые очень скоро приведут к теоретическому и практическому обоснованию принципов новой эстетической школы - школы реализма, манного направлении русского театра, 
Интерес к драматическому искусству и интерес к отечественной истории — два постоянных спутника Пушкина в течение всей жизни. «Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости»,— считал он. Причем размышления о «делах давно минувших дней» и дней сегодняшних нередко приводили его к решению написать пьесу. В период южной ссылки он замышляет то политическую трагедию о Вадиме Новгородском, то комедию о молодом повесе-игроке, проигравшем в карты своего слугу. Эти замыслы остались неосуществленными. Из «Вадима» сохранился лишь отрывок, написанный в форме классицистской трагедии; из комедии — план, стихотворный набросок да имена некоторых героев. 
В Михайловском, отрезанный от театра, от непосредственного общения с друзьями, начал Пушкин осуществление своей театральной программы. Он работал над трагедией «Борис Годунов». Начав пьесу в конце 1824-го, 7 ноября 1825 года он уже закончил ее. Результатом был удовлетворен. «Я написал трагедию и ею очень доволен»,— сообщал он одному из друзей. 
Столь быстрому написанию, однако, предшествовала огромная работа. Пушкин изучал исторические материалы, особенно «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина. «Ты хочешь плана? — писал он в сентябре 1825 года П. А. Вяземскому,— возьми конец десятого и весь одиннадцатый том, вот тебе и план». Труд Карамзина поэт высоко ценил, считая его «не только созданием великого писателя, но и подвигом честного человека». Но, следуя ему в фактическом изложении событий «смутного времени», Пушкин в понимании их расходился с Карамзиным, противопоставляя его мо-нархической концепции собственный взгляд на русскую историю, на проблему взаимоотношений самодержавной власти и народа. 
Пушкин создал истинно народную трагедию. Вопреки современным ему театральным теориям, народ в «Борисе Годунове» — не толпа, ведомая героем-одиночкой, а активное действующее лицо, с которым считаются: 
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов? 
Не войском, нет, не польскою помогой, 
А мнением, да! мнением народным. 
В трагедии показано растущее от картины к картине недовольство народа «царем Иродом», все более энергичное и завершающееся знаменитой последней репликой: «Народ безмолвствует» (дописанной уже после восстания декабристов), в которой, по словам Белинского, «слышен страшный, трагический голос новой Немезиды, изрекающей суд над новою жертвой». Вместе с тем активность народа в трагедии не направлена осо-знанностью цели, она слепа (и это тоже историческая объективность), поэтому может быть использована и боярами и Самозванцем. 
Народность произведения — в характеристике исторических персонажей, которые не являются рупорами авторских идей, а наделены индивидуальными характерами, раскрывающимися по-разному в зависимости от ситуации. Автор не сглаживает противоречий Бориса, раскрывает его государственный ум и талант, его человеческую значительность, силу его душевных страданий и вместе с тем его историческую обреченность. 
Не связанный никакими формальными канонами, Пушкин избирает шекспировский принцип построения произведения («Шекспиру я подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении планов») — отказ от единства места действия (в трагедии их много) и времени (события пьесы охватывают несколько лет); свободный монтаж эпизодов, объединенных единой мыслью, а не одним героем. В первых трех сценах ни одно из главных действующих лиц — ни Борис, ни Самозванец — не появляется, финальные сцены тоже обходятся без них. Во-обще из двадцати трех картин пьесы Борис действует и шести, Самозванец в девяти. Создавая произведение 
«судьбе народной», Пушкин не поддается «предрассудку любимой мысли» и выстраивает объективную и сложную картину отношений различных социальных групп: сталкивает антинародную политику Годунова со столь же чуждой народным интересам авантюрой Самозванца, с политикой бояр, одинаково враждебной и Годунову и народу. 
Шекспировский принцип — ив нарушении жанрового единства, в соединении трагического и комического, высокого и «низкого» стиля, необходимого для изображения «людей простых и грубых». 
Народность «Бориса Годунова» — в языке. Отказавшись от принятого в трагедии александрийского стиха, Пушкин дерзко соединил рифмованный и белый пятитонный стих и даже ввел «презренную прозу»; дал каждому персонажу свою речевую характеристику. 
Пушкин хотел видеть свою трагедию на сцене. Через Катенина он просил А. М. Колосову сыграть Марину Мнишек. Катенин ответил, что актриса «с охотою возьмется играть в твоей трагедии, но мы оба боимся, что почтенная дама цензура ее не пропустит». Так и случилось. На основании отзыва цензора Николай I предложил Пушкину переделать его «комедию» в «историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта», на что автор через Бенкендорфа ответил, что «не в силах уже переделать... однажды написанное». Трагедия была поставлена только в 1870 году и то не полностью (шестнадцать сцен из двадцати трех). 
Приехав в 1826 году в Москву, Пушкин начал читать с мою пьесу в разных домах. По отзывам Погодина и Шенырева, читал он прекрасно. Многие приняли трагедию восторженно. «Наконец прочли «Годунова». Вот истин па сцене. Пушкин! ты будешь синонимом нашей литературы»,— записывал М. П. Погодин в своём «Дневнике» 12 октября 1826 года; а 7 ноября новая за-пись «Переписывал с восхищением «Годунова». Чудо!» Одни оценивали трагедию как произведение зрелого таланта, другие сомневались, что «Пушкин рожден для драматического рода», считая его «слишком объек-тивным». В свою очередь, Д. В. Веневитинов именно в объективности видел одно из самых больших достоинств произведения. «Личность поэта не выступает ни на одну минуту: все соответствует духу времени и характеру действующих лиц»,— писал он. А сцену в келье ставил в ряд «со всем, что есть лучшего у Шекспира и Гете». Цензура усмотрела в пьесе намек на восстание декабристов, на что Пушкин ответил, что «все смуты похожи одна на другую». Однако политические ассоциации в «Борисе Годунове», безусловно, были, не отрицал этого и автор, признававшийся, что ему не удалось спрятать «уши под колпак юродивого. Торчат!». 
Хотя в 1831 году Пушкину после долгих хлопот удалось опубликовать пьесу, на русский драматический театр своего времени «Борис Годунов» большого влияния не оказал. «Словно гигант между пигмеями до сих пор высится между множества квазирусских трагедий пушкинский «Борис Годунов» в гордом и суровом уединении, в недоступном величии строгого художественного стиля и благородной классической простоты»,— писал В. Г. Белинский. 
«Бориса Годунова» отделяло от последующих драматических опытов Пушкина восстание декабристов. Уходили друзья, кое-кто внезапно метнулся вправо, реакционная критика писала о падении таланта Пушкина. Он был окружен пустотой, много говорил об одиночестве поэта в мире, его посещали приступы отчаяния. Но именно 1830-е годы стали еще одним мощным взлетом пушкинского гения. В течение знаменитой «Болдинской осени» он создал «Скупого рыцаря», «Моцарта и Сальери», «Каменного гостя», «Пир во время чумы». 
Цикл «Маленьких трагедий» представляет собой совершенно новый тип драмы. Это опыт исследования «человеческих страстей», нравственных проблем и их социальных истоков. Пушкин берет в качестве героев фигуры исторические или имеющие литературную биографию и философски осмысляет «судьбу человеческую» в кульминационный момент в жизни человека; говорит о трагической неизбежности гибели на пороге осуществле-ния мечты, о зыбкости, невозможности счастья в этом мире. Исследуя пороки своего времени—скаредность, зависть, беспечную любовь, страх,— он берет все эти понятия в расширительном, внебытовом их значении. Он не показывает и процесса — только результат, что позволяет ему достигнуть поразительной силы образной концентрации. 
В «Скупом рыцаре» Барон показан в момент краха его надежды «отселе», из подземелья с набитыми золотом сундуками, «править миром». Пушкин раскрывает страшную разрушительную силу золота, которое убивает в человеке все естественные чувства, даже отцовскую любовь; власть золота делает человека не властелином, а рабом, подчиняет его душу законам антигуманным, бесчеловечным. 
Гибелью Моцарта разрешается конфликт «таланта и гения» в другой «маленькой трагедии». И вопрос Сальери: 
...но ужель он прав, 
И я не гений?.. 
останется в веках, как вечной останется зависть посредственности к гению. И хотя некоторые исследователи связывали тему пьесы со спорами вокруг Мочалова и Каратыгина, светлый образ «гуляки праздного» — Моцарта навсегда свяжется в нашем представлении с самим Пушкиным. 
Пушкинская версия одного из самых распространенных в мировой литературе «бродячих сюжетов» — легенды о Дон Жуане — отличается новизной ее осмысления: Дон Гуан гибнет в момент обретения наивысшего счастья. Советский историк театра С. С. Данилов определяет тему произведения как «извечное общечеловеческое стремление к прекрасному», которое «всегда остается недосягаемым идеалом». 
Преобразуя мировые сюжеты, домысливая исторические судьбы, Пушкин даже в перевод фрагмента из произведения английского поэта-романтика Вильсона «Чумный город», перевод очень точный — «Пир во время чумы» — вносит мотивы, волновавшие его в тот период жизни. Один из главных — «...Есть упоение в бою» — не оставляет сомнений насчет намерения Пушкина вселить мужество в своих современников в мрачный, может быть, самый страшный в истории XIX века период, когда «одна лишь звонкая и широкая песнь Пушкина звучала в долинах рабства и мучений; эта песнь продолжала эпоху прошлого, наполняя мужественными звуками настоящее, и посылала свой голос отдаленному будущему» (Герцен). 
«Моцарт и Сальери» был поставлен 27 января 
года в Большом театре в Петербурге в бенефис Я. Г. Брянского, игравшего Сальери, с И. И. Сосницким — Моцартом, и, повторенный дважды, прошел без успеха. Сам Пушкин спектакля не видел, хотя и был в то время в Петербурге. 
Спектакль «Скупой рыцарь», назначенный на 1 февраля 1837 года, в связи со смертью Пушкина был отменен. «Каратыгин по случаю отпевания Пушкина отложил бенефис на завтра,— писал Тургенев А. И. Нефедьевой,— но пиэсы этой играть не будут! — вероятно, опасаются излишнего энтузиазма». И действительно, на следующий день «Скупой рыцарь» был заменен водевилем «Сцепление ужасов», а потом и вовсе запрещен. Впервые он был сыгран лишь в 1852 году с участием того же В. А. Каратыгина. В 1847 году Каратыгин сыграл Дон Гуана в «Каменном госте», а в 1853 году Щепкин сыграл Барона в «Скупом рыцаре» и через год — Сальери. 
Последним драматическим произведением Пушкина была «Русалка», над которой он начал работу в 1829 году, но так и не завершил ее. Пьеса эта, как и пушкинские сказки, основана на фольклорном материале. В основу сюжета взята популярная комическая опера Н. С. Краснопольского «Леста, или Днепровская русалка», Пушкин разработал этот сюжет в духе устного народного творчества, с введением песен и сказочного элемента. Но фольклорные мотивы не заслонили, а, напротив, помогли еще ярче раскрыть социальный конфликт произведения, трагедию обманутой князем дочери мельника. «Русалка» всегда была более популярна как поэтическая основа оперы Даргомыжского, а не как самостоятельное драматическое произведение. 
Смерть оборвала работу Пушкина еще над одной пьесой, отрывки, которые он успел написать, были опубликованы в созданном поэтом «Современнике» под названием «Сцены из рыцарских времен». 
Еще в период работы над «Борисом Годуновым» Пушкин изучал не только исторические труды и летописи, но и различные теоретические материалы. Однако не стал рабом ни одной из теорий. Изучив многие, он создал свою — теорию «истинного романтизма». 
Главным противником его в борьбе за новый театр был классицизм — отжившая свой век театральная система, тормозившая движение русского сценического искусства. Сам термин «романтизм» Пушкин употреблял как антитезу «классицизма», создавая и теоретически обосновывая, по сути, совершенно новое направление в русском искусстве, которое будет определено позднее как реалистическое. Окончательно его принципы сформулирует В. Г. Белинский. 
Наиболее полно Пушкин выразил свою эстетическую программу в начале 1830-х годов в статьях «О народной драме и драме Погодина «Марфа Посадница», в набросках предисловия к «Борису Годунову» и в много-численных письмах. 
Пушкин утверждал принципы народного театра. Он исходил в своих предпосылках из истории искусства — «драма родилась на площади», потом она «оставила площадь и переселилась в чертоги по требованию обра-зованного, избранного общества», и тут она «оставила язык общепонятный и приняла наречие модное, избранное, утонченное». Пушкин стремился вернуть театр к его народным корням и настаивал на том, что «нашему театру приличны законы драмы шекспировой, а не придворные обычаи трагедии Расина». 
Признавая величие Корнеля и Расина, Пушкин отвергал классицистский театр в целом, как театр придворный по сути, подчиненный требованиям избранного общества. «Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и даже строгую музу старого Корнеля? Придворные Людовика XIV»,— писал он еще в 1815 году. Русских классицистов не признавал он за подражательность, за отсутствие национальной самобытности. Невысоко ценил Сумарокова, называя его «несчастнейшим из подражателей» и усматривая в его трагедиях пороки того же придворного театра, не находил подлинной народности и у Озерова. 
Пушкин считал, что в России «комедия была счастливее». В противовес неудачам в трагедии он постоянно напоминал: «Мы имеем две драматические сатиры», то есть «Недоросль» и «Горе от ума». 
Цель трагедии Пушкин определял просто: «Человек и народ. Судьба человеческая, судьба народная»; основные качества драматического писателя — «философия, беспристрастие, государственные мысли историка, догад-ливость, живость воображения, никакого предрассудка любимой мысли. Свобода». Особенно настаивал на объективности, считая, что драматург должен быть «беспристрастный, как судьба». «Не его дело оправдывать или обвинять, подсказывать речи. Его дело воскресить минувший век во всей его истине». 
В емкой формуле выразил Пушкин главный принцип реалистического искусства: «Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах». 
Классицистской схеме героя Пушкин противопоставлял живого человека во всем многообразии его «страстей и излияний души человеческой», ибо это «всегда ново, всегда занимательно, велико и поучительно». И здесь он отдавал предпочтение Шекспиру перед всеми остальными. «Лица, созданные Шекспиром,— писал он,— не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока; но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры. У Мольера скупой скуп — и только; у Шекспира Шейлок скуп, сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен...» А его суждение об Анжело, у которого «главные действия противуречат тайным страстям», являет уже предчувствие такого типа драмы, которая появится только в конце века. 
Пушкин не принимал разделения драматических жанров на «высокие» и «низкие». 
Утверждая, что «дух времени требует важных перемен и па сцене драматической», Пушкин заложил основы и новой теории актерского творчества, хотя его единственной статьей, посвященной целиком этой проблеме, были юношеские «Мои замечания об русском театре». Тем не менее некоторые высказывания об актерском искусстве, содержащиеся и письмах и художественных произведениях Пушкина, являют собой предчувствие новой сценической эстетики, которая уже начала форми-роваться. Так, в «Каменном госте», в сцене у Лауры, точно определены отдельные этапы процесса работы над ролью: устами гостей и самой Лауры говорится о необходимости «понять» роль, «развить» ее, проявив мастерство («искусство») и подойти к вершине творческого акта — вдохновению, которое Пушкин советовал не смешивать с восторгом, ибо «восторг не предполагает силы ума, располагающей части в их отношении к целому». (Мысль о необходимости подчинять части целому через много лет станет основополагающей в учении К. С. Станиславского, который назовет это стремление к целому «сверхзадачей».) 
Гений Пушкина далеко опередил современную ему эстетическую мысль и практику и не мог быть сразу и единодушно понят всеми, поэтому его влияние на театр не было непосредственным и скорым, как влияние Гоголя или Островского, но оно крепло из поколения в поколение, по мере того как становилась все более очевидной сила пушкинского предвидения и его роль в истории русского искусства — он наметил пути, подступы к новому театру, теоретически и практически обосновал принципы реализма, главного направления театра XIX века.

А. С. ГРИБОЕДОВ (1795—1829)

Александр Сергеевич Грибоедов вошел в историю русского театра, написав «Горе от ума». 
Хотя его перу принадлежит немало пьес, созданных самостоятельно и в соавторстве, классиком его сделала эта единственная. 
Все творчество Грибоедова резко делится на два периода — до «Горя от ума» и после его создания. Водораздел между ними так глубок, что, не будь до-кументальных подтверждений авторства Грибоедова, можно было бы предположить, что знаменитая комедия и пьесы, ей предшествовавшие, при-надлежат разным людям. «Горе от ума»—великому драматургу. Остальные — средней руки писателю, каких множество было в начале века. 
В 1814 году Грибоедов написал свою первую комедию в стихах «Молодые супруги». Это была вольная переделка пьесы французского писателя Крезе де Лессера «Семейная тайна». В 1817 году Грибоедов и А. Д. Жандр предложили зрителям вольный перевод ещё одной французской комедии — «Притворная невинность» Барта. В том же году вместе с А. А. Шаховским и Н. И. Хмельницким Грибоедов участвует в создании пьесы «Своя семья, или Замужняя невеста» — на материале русской жизни, с колоритными характерами, острыми сюжетными ситуациями. Самое острое из его произведений этого периода — «Студент» (вместе с П. А. Катениным) — света рампы при жизни авторов не увидело. 
В основном в эти годы Грибоедов — автор салонных комедий, модных в начале века. Их охотно ставили, они имели успех у публики. Главным достоинством ранних пьес Грибоедова был их хороший литературный язык, но пока очень малое в них предвещало великого драматурга, автора уникального произведения, которое потрясет современников и сделает его имя бес* смертным. 
В 1818 году Грибоедов был направлен в Персию секретарем русской дипломатической миссии. Фактически это была высылка из столицы за участие в качестве секунданта в дуэли, не случайно он писал своему другу С. Бегичеву о «противувольном движении». Вернулся он в Петербург спустя восемь лет, по свидетельству современников, совершенно другим человеком. Минуя иные перемены, достаточно указать одно — Грибоедов вернулся автором «Горя от ума», слухи о котором уже шли по России. 
Он хотел видеть свое произведение на сцене и надеялся опубликовать его, поэтому не разрешал на первых порах делать рукописные копии. Сразу по приезде он начал читать комедию в разных домах. Однако дальше публичных чтений дело не пошло. На сцену «Горе от ума» не попало. Надежды на его публикацию тоже не было. Тогда-то и началось создание рукописных копий, которые, разойдясь во множестве экземпляров, знакомили читающую Россию с произведением, ставшим самым популярным подпольным документом эпохи. Декабристы, высоко оценившие комедию, в течение нескольких вечеров переписывали ее под диктовку на квартире А. И. Одоевского. Создание списков не прекратилось и после опубликования «Горя от ума» в году. 
В конце 1826 года Грибоедов был арестован на Кавказе по делу декабристов и привезен в Петербург. Отсутствие серьезных улик (предупрежденный генералом Д. П. Ермоловым он уничтожил все компрометирующие бумаги) и вмешательство друзей помогли — следственная комиссия освободила Грибоедова. Но исследователи его творчества до сих пор спорят о том, был ли он декабристом. Круг его личных друзей во многом состоял из декабристов и людей, разделявших их взгляды. Разделял их и Грибоедов, но не все. Вот что пишет по этому поводу крупнейший исследователь творчества писателя Вл. Орлов: «Трезвость и зрелость мысли Грибоедова определили его скептическое отношение к декабризму как политическому движению. По всему складу своего критического и государственного ума, с точки зрения ре-ального политика, он раньше других со всей остротой ощутил слабость дворянских революционеров. Всецело разделяя идеалы декабристов, Грибоедов, тем не менее, не верил в реальные перспективы декабризма как движения, изолированного от широких народных масс и тем самым обреченного на неуспех». 
Художественные взгляды Грибоедова во многом были адекватны декабристской эстетике, подчинявшей искусство задачам политической агитации. «Горе от ума» было воспринято современниками как произведение декабристское. 
Последний раз Грибоедов был в Петербурге в 1828 году, когда привез текст Туркманчайского договора, в выработке условий которого он участвовал. Награжденный, с почетом всюду принятый, он был назначен полномочным министром-резидентом в Персию и навсегда покинул столицу. Уезжал он неохотно и с недобрыми предчувствиями, которыми и поделился перед отъездом с Пушкиным. Через год Грибоедов был убит в Тегеране. 
Пушкин написал после его смерти: «Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни». А встретившись с В. А. Ушаковым в театре, сказал: «...Грибоедов сделал свое. Он уже написал «Горе от ума». 
Произведение это было сразу оценено современниками. Еще при жизни автора появилось несколько статей. «Феноменом, какого не видали мы от времен «Недоросли», назвал «Горе от ума» А. А. Бестужев-Марлинский н пророчески предсказал, что «будущее оценит достойно сию комедию и поставит ее в числе первых творений народных». В. Ф. Одоевский назвал пьесу Грибоедова произведением, «делающим честь нашей словесности», а через несколько страниц усилил свою оценку — «делающим честь нашему времени!». 
Грибоедов создал картину нравов современного ему общества через галерею живых характеров. Современники находили реальных прототипов Фамусова, Хлестовой, Скалозуба, Загорецкого и даже не появляющейся в пьесе Татьяны Юрьевны. Прибегли к распространенному в то время приему портретности, драматург стремился раскрыть в персонажах «черты, свойственные многим другим лицам, а иные и всему роду человеческому», то есть отбирал и обобщал черты типические. Когда забыли о реальных прототипах, образы комедии не утратили ни яркости, ни остроты воздействия, ибо они были не копиями «с натуры», а художественными творениями. 
В «Горе от ума» характер рисуется иногда одной- двумя фразами, но образная концентрация в пьесе такова, что каждый выведенный в ней человек становится социальным типом. 
Влиятельная, капризная и властная старуха Хлестова возит с собой собачку и девку-арапку, которую ей подарил Загорецкий. Правда, Хлестова подозревает, что он не купил эту арапку, а «в карты сплутовал», но не видит в том беды. Вот и все. Портрет готов. Уничтожающий, злой и абсолютно достоверный портрет крепостницы, для которой девка-арапка стоит в одном ряду с собачкой, а плут Загорецкий хорош уже тем, что сделал подарок, даже если он эту арапку, как вещь, обманом выиграл в карты.  
Или графиня-бабушка, которая одной ногой в могиле, но на балы ездит исправно. Ее разговор с князем Тугоуховским — блестящая, отточенная по форме и беспощадная по разоблачительной силе миниатюра, в которой, как в капле воды, отразился мир-паноптикум, мир глухих, полоумных людей, создающих «общественное мнение». 
Еще более великолепны портреты тех, кому в конфликте и сюжете пьесы отведено значительное место. 
Фамусов — хлебосольный и радушный хозяин дома, двери которого открыты «для званных и незванных, особенно для иностранных»; отец взрослой дочери, мечтающий видеть зятем Скалозуба только потому, что тот «не нынче, завтра генерал»; на служебные обязанности смотрит просто — «подписано и с плеч долой», энергия его направлена в основном на добывание «крестишек и местечек» для себя и родственников. Фамусов — столп московского общества, его идеолог. Главный его постулат: «Ученье — вот чуме!» И решительный Павел Афанасьевич предлагает радикальное средство борьбы с этой «чумой» — «Забрать все книги бы да сжечь». Его гимн старой Москве и ее «тузам» в лице дяди Максима Петровича со всей очевидностью раскрывает собственный идеал Фамусова. Из живых и реальных черт скла-дывается характер убежденного мракобеса и крепостника. 
Молчалин — безродный и потому пока угодлив и тих. Но не случайно Н. А. Полевой (писатель, драматург, историк, журналист, критик, издатель «Московского телеграфа») предупреждал: «Остерегайтесь: вы окружены Молчалиными». Современники Грибоедова подчеркивали жизненную распространенность людей молчалинского типа. Раскрывая социальную суть образа, Н. И. Надеждин (критик, журналист, издатель «Телескопа» и «Молвы», профессор Московского университета) писал: «Низость наших Молчалиных не есть лицемерие и притворство: это их природа». Немота Молчалина до поры до времени, пока «в чинах мы небольших», но в нем уже видится человек пострашнее Фамусова, потому что ему чужды какие бы то ни было чувства и привязанности, он только ждет своего часа. «Век нынешний и век минувший» своеобразно раскрываются в сопоставлении этих двух персонажей; Молчалин — порождение безнравственности тех, кто взращен «веком минувшим», тип социально опасный своей приспособляемостью и отсутствием моральных препон, которые еще существуют для Фамусова. Из поколения к поколению усовершенствуют Молчалины систему средств приспособляемости и масштабы своего аппетита. В произведениях М. Е. Салтыкова-Щедрина можно увидеть, как далеко повели этого героя два бесценных таланта — «умеренность и аккуратность». 
Умная, образованная Софья тоже заражена пороками своего общества. В ней есть независимость характера, но она уже оборачивается властностью; непокорная, она требует покорности от других. В обществе, где все лгут и притворяются, «Софья, рожденная для чувств сильных и, может быть, высоких, делается подобною всем другим» (Полевой). 
Лиза — служанка, которую то приближают, то отталкивают, то делают почти подругой, доверяют сердечные тайны, то напоминают о ее месте,— по существу, одна и оцепила по достоинству Чацкого, непокорно и бесстрашно отстаивая своё мнение в спорах с барышней. В Лизе ВОПЛОТИЛ поэт черты «умного и бодрого народа». 
Два полюса пьесы — московское общество и Чацкий. О первом спора нет, а вокруг главного героя полемика затянулась на полтора столетия, и все еще нет ей конца, «он — как будто пятьдесят третья загадочная карта в колоде», как писал И. А. Гончаров. Представление о Чацком со временем менялось в зависимости от общественно-эстетических позиций того, кто писал о нем. 
Чацкого называли «умным, пылким и добрым молодым человеком», который «питает пламенную любовь к родине, уважение к народу», в нем видели «отважного врага всего того, что противно чести», называли «нрав-ственным Дон Кихотом», утверждали, что в нем «выражено все, чего желал поэт от молодого поколения», и даже склонны были предполагать, что «это не столько живой портрет, сколько идеальное создание Грибоедова». Пушкин писал в январе 1825 года А. А. Бестужеву: «А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями». А Грибоедова Пушкин считал «одним из самых умных людей в России». 
Конечно, автор выразил в комедии свои взгляды, и в этом смысле Чацкий вполне может быть назван «идеальным созданием» Грибоедова, который словами героя излагал и свои идеалы. 
В середине века впервые прозвучала общественно-политическая оценка образа. «Чацкий Грибоедова есть единственное героическое лицо нашей литературы»,— первым сказал Ап. Григорьев. Через несколько лет А. И. Герцен прямо назовет Чацкого «декабристом». 
В Чацком действительно есть черты, роднящие его с дворянскими революционерами, особенно в его гражданской позиции: он проповедует идеал жизни, свободной от рабства, обличает крепостничество, преклонение перед всем чужеземным, критикует современные нравы, отношение к служебному и общественному долгу, постоянно звучит в его речах тема «умного и бодрого народа». Роднит его с декабристами и блестящее ораторское мастерство. Да и сплетня о сумасшествии Чацкого — весьма распространенная в те годы форма расправы с неугодными людьми. И все-таки вряд ли можно согласиться с категорическим утверждением Герцена: «Чацкий шел прямой дорогой на каторжную работу». Чацкий не был декабристом. И неизвестно, куда он пойдет, покинув дом Фамусова. Грибоедов не предсказывает его будущего, он показывает молодого человека, раздавленного страшным миром, показывает, «как живет, вернее, как гибнет, как умирает на Руси умный человек» (А. В. Луначарский). 
Общественное значение образа точнее всех определил И. А. Гончаров в гениальной статье «Мильон терзаний». Отмечая, что ум его «сверкает, как луч света в целой пиесе», Гончаров отводил этому уму «страдательную роль», но с серьезной оговоркой: «Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей». И делал поразительный вывод: «Чацкий начинает новый век, и в этом все его значение и весь его ум», а поэтому «Чацкий остается и останется всегда в живых», он «неизбежен при каждой смене одного века другим». 
Великий писатель определил вневременное, общечеловеческое значение образа Чацкого, рожденного Грибоедовым из реалий своей эпохи и возведенного в степень «вечного» борца за новое против отжившего, за живое против косного, дерзко вступающего в бой от имени своего поколения, всегда — поколения будущего. Как Гамлет никогда не найдет истины, так и Чацкий никогда не победит фамусовское общество, но будет вечно бороться с ним. И каждое поколение найдет в нем своего союзника и лидера. Именно общечеловеческое осмысление судьбы первых, «передовых воинов» и делает произведение Грибоедова великим. 
Комедия Грибоедова новаторская не только но проблематике, но и по форме, хотя некоторые внешние приемы вполне отвечали канонам современного театра. Автор соблюдает принцип «трех единств», хотя, по собственному его признанию, не хотел уподобляться Корнелю, Расину и Мольеру, которые «вклеивают» свои дарования «в узенькую рамочку трех единств», не давая «волю своему воображению разгуляться по широкому полю». Он утверждал: «Я, как живу, так и пишу, свободно и свободно», а замечание Катенина насчет того, что в комедии «дарования больше, чем искусства», принимал как самый большой комплимент себе. 
Использует автор и распространенный способ характеристики персонажа через его фамилию: Молчалин, Скалозуб, Репетилов. Но в отличие от канонов фамилия у Грибоедова не исчерпывает всего содержания образа, она лишь подчеркивает какую-то одну черту в многообразии других, составляющих емкий характер. 
О языке комедии Пушкин писал: «О стихах я не говорю, половина — должны войти в пословицу». Так и случилось. Но эта половина — язык противников Чацкого, живой, разговорный. Речь же самого героя исполнена пафоса, это не бытовая речь, а трибунная, ораторская, полная сарказма и гнева. 
Гончаров писал, что «Горе от ума» — это «и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем это комедия, и, скажем сами за себя — больше всего комедия». Почему? Главный герой в произведении Грибоедова — смех. 
Здесь шутят все: остротами пересыпана речь Фамусова, потихоньку посмеивается над всеми Молчалин, Чацкий, по словам Софьи, «пересмеять умеет всех», сама она не только смеется над Чацким, но и пускает в свет «шутку» о его сумасшествии, Скалозуб «шутить горазд», Репетилов, Загорецкий, Хлестова, даже графиня-бабушка — все острят. «Ах! злые языки страшнее пистолетов»,— жалуется Молчалин. «Да, нынче смех страшит»,— подтверждает Чацкий. 
Но есть еще и особенный, Великий смех — самого Грибоедова. Он и является главным героем комедии. «Горький смех Грибоедова»,— сказал Герцен. «Злой смех Грибоедова»,— сказал Гончаров. Это — смех гения над веком, услышанный в веках. Бессмертный смех... 
Путь комедии Грибоедова на сцену был очень сложный. При жизни писателя в 1825 году была сделана попытка поставить «Горе от ума» —его решили сы-грать по инициативе П. А. Каратыгина и П. И. Григорьева. ученики Петербургского театрального училища. Автор не раз приезжал на репетиции. Но когда спектакль был почти готов, генерал-губернатор граф Милорадович запретил его к представлению, так как пьеса не имела заключения цензора. 
В 1827 году комедию сыграли русские офицеры Кавказского корпуса в Эривани. На спектакле был автор, которому пришлось серьезно сократить текст по требованию военной цензуры. Спектакль был показан всего один раз, после чего запрещен. 
декабря 1829 года в Большом театре в Петербурге была исполнена сцена из первого действия, включенная в интермедию «Театральное фойе, или Сцена позади театра», сделанную в форме «пробы» (репетиции). 5 февраля 1830 года на сцене того же театра был сыгран третий акт под названием «Московский бал», на первом месте оказались танцы, в которых участвовала А. И. Истомина. 16 июня того же года в Малом театре в Петербурге, кроме «Московского бала», играли еще и «Разъезд после бала», то есть четвертый акт комедии. В ноябре 1830 года в московском Большом театре был сыгран третий акт, а 25 февраля 1831 года — третий и четвертый акты. 
В 1831 году «Горе от ума» впервые было сыграно полностью. Правда, это «полностью» весьма относительно. Театральная цензура сократила все места комедии, которые казались ей «крамольными»,— монолог о Максиме Петровиче, разговор Репетилова с Чацким о тайных собраниях, многие реплики, по всей пьесе были убраны слова «вольность», «власть», «свобода», сделав некоторые фразы совершенно бессмысленными. Один из современников заметил, что от пьесы «осталось только горе». Когда в 1833 году решено было, наконец, издать «Горе от ума», Николай I написал резолюцию: «Печатать слово в слово, как играется, можно, для чего взять манускрипт из здешнего театра». Впрочем, все эти меры предосторожности были едва ли не напрасны — текст комедии знали все. 
Помимо трудностей преодоления цензурных искажений текста, перед актерами вставали и другие — трудности поисков выразительных средств, адекватных образам Грибоедова, который, по словам А. Н. Островского, «внес живую струю жизненной правды в русскую драматическую литературу». Эта «живая струя жизненной правды» оказалась для первых исполнителей пьесы преградой почти непреодолимой. Две премьеры 1831 года — января в Петербурге и 27 ноября в Москве — обнаружили это с полной очевидностью. 
В центре петербургской постановки оказался бал, развернутый в пышное и впечатляющее зрелище, которое шло в сопровождении оркестра (традиция такого решения сохранится в Александринском театре на многие годы). Что же касается актеров, они были далеки от требований Грибоедова. Комедийный актер В. И. Рязанцев, по словам современника, «с большим одушевлением и веселостью сыграл Фамусова», В. А. Каратыгин «декламировал в Чацком, как в Фингале». Играя Наталью Дмитриевну, А. М. Каратыгина потребовала увеличить ее роль за счет реплик графини-внучки, что и было выполнено. Единственной удачей спектакля был Репетилов в исполнении И. И. Сосницкого. «Роль эта,— писал Щепкин,— трудная, и только один Сосницкий исполнял ее отлично». 
В московском спектакле были заняты прекрасные актеры: Фамусова играл М. С. Щепкин, Чацкого — П. С. Мочалов. Их исполнение придавало спектаклю масштаб, социальную остроту, но и здесь в центре оказался бал, и в целом, как свидетельствует критика того времени, новаторская природа грибоедовской комедии не была до конца угадана и раскрыта. 
Щепкин и Мочалов точно уловили жанровую природу произведения — в их исполнении были сильны публицистические элементы. Но в дальнейшем эта традиция не была поддержана театром, «Горе от ума» стали играть как бытовую комедию. Пьеса, которая в период своего появления воспринималась как произведение политическое, как гневный обличительный документ эпохи, утратила остроту. Лучше всего получалось на сцене то, что в пьесе безусловно — образы представителей фамусовского общества. Что же касается Чацкого, то после Мочалова его играли чаще всего вне общественного содержания образа. Это и привело к неверному выводу, что произведение вообще «писалось совсем не для сцены», хотя следовало бы говорить о неготовности театра к его воплощению, о несоответствии сценических средств требованиям новаторского произведения. 
Белинский в письме к В. П. Боткину называл «Горе от ума» «благороднейшим гуманистическим произведением, энергическим (и притом первым) протестом против гнусной расейской действительности». 
Гоголь считал комедии Фонвизина и Грибоедова вершинами критического направления русской литературы, беспощадно обнажавшими «раны и болезни нашего общества», называл «Горе от ума» «истинно общественной комедией», какой еще не было «ни у одного из народов». 
Гончаров писал: «Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников,— взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов». 
А. А. Блок считал произведение «непревзойденным, единственным в мировой литературе, не разгаданным до конца». 
После «Горя от ума» Грибоедов не написал ничего. Не успел. У него были замыслы и даже наброски трех романтических трагедий, которые он привез в столицу вместе с «Горем от ума»,— «Грузинская ночь», «Родамист и Зенобия» и «1812 год». Ранняя смерть не дала осуществиться этим планам.

РОМАНТИЧЕСКАЯ ДРАМА

В 1830—1840 годы на русской сцене господствовали в основном переводные пьесы, предпочтительными жанрами были мелодрама и водевиль. «Если собрать все мелодрамы, какие даны были в наше время, то можно подумать, что это кунсткамера, в которую нарочно собраны уродливости и ошибки природы»,— писал Н. В. Гоголь в «Петербургских записках 1836 года». Наиболее распространенными из произведений этого жанра были «Тридцать лет, или Жизнь игрока» Дюканжа и Дино, «Кин, или Гений и беспутство» Дюма-отца, «Графиня Клара д’Обервиль» Анисэ-Буржуа и Деннери. 
Наряду с переводной появилась и русская мелодрама, носившая чаще всего характер реакционный. Пальму первенства здесь держали Н. В. Кукольник и Н. А. Полевой. 
Знакомство с творчеством прогрессивных писателей- романтиков, особенно Шиллера, привело к тому, что это литературное направление, утверждавшее конфликт необычной, исключительной личности с обществом, обрело своих последователей и в России. Наиболее ярким и крупным из них был Михаил Юрьевич Лермонтов (1814—1841), который хорошо знал западную литерату-ру и сам переводил Шиллера. Под влиянием его произведений Лермонтов пробует написать самостоятельную пьесу, но ни один из его многочисленных замыслов осуществлен не был. 
«Испанцы» (1830)—первое его законченное драматическое произведение. Это политическая комедия в стихах, и по тематике и по стилю восходящая к декабристским традициям, содержащая протест против пороков современного общества и написанная явно под влиянием Шиллера. Это влияние ощутимо и в пьесе «Menschen und Leidenschaften» («Люди и страсти») уже на материале русской жизни. В драме сильны антикрепостнические элементы, которые еще более усиливаются в «Странном человеке» (1831). И по теме, и по направлен-ности пафоса эта пьеса в большей степени, чем предыдущие, приближала Лермонтова к созданию нового типа драмы в русской литературе — драмы романтической. 
Наиболее совершенным образцом ее был написанный в 1835 году «Маскарад». Пьеса эта по всем формальным параметрам соответствует канонам романтической эстетики. В ней действует герой — личность сильная и неординарная, герой этот противопоставлен обществу. Сюжет построен на происшествии исключительном: пьеса кончается смертью героини и безумием Арбенина, узнавшего, что его жертва невинна; есть в драме и мотив игры, есть борение страстей. И все же «Маскарад» — совершенно особенное произведение, не имевшее аналогов ни в русской, ни в западной литературе, в нем возникают темы, получившие потом развитие в лермонтовской прозе, прежде всего тема «лишнего человека», тема разочарования, ранней душевной усталости, возникающей из-за невозможности найти приложение своим силам и таланту. 
Арбенин — умный, значительный, незаурядный человек, он откровенно презирает светское общество, охваченное болезнью нравственного распада, но его протест пассивен, он выражается лишь в этом презрении и в позе гордого одиночества. По существу, Арбенин сам является рабом этого общества, разложение коснулось и его собственной души. Свою месть направляет он на единственное преданное ему в мире существо — Нину, Лермонтов, подобно Грибоедову, нарисовал «картину нравов» современного ему общества, где под маской светской благопристойности прячутся многочисленные пороки. Уничтожающая его характеристика дана словами баронессы Штраль, обращенными к князю Звездичу: 
 
Ты! бесхарактерный, безнравственный, безбожный,  
Самолюбивый, злой, но слабый человек. 
В тебе одном весь отразился век — 
Век нынешний, блестящий, но ничтожный. 
Эту «ничтожность» века Лермонтов нарисовал с поистине грибоедовской силой. А в герое, противостоящем веку, отразились черты нового времени — на смену обличительным речам Чацкого пришла усталость, гнев уступил место иронии, подлинная страсть — ее иллюзии за карточным столом. В образе Арбенина Лермонтов развенчивал индивидуализм — герой вызывал его сочувствие, но уже не вызывал того абсолютного доверия, как его предшественники из ранних пьес. Пройдет совсем немного времени, и Арбенин снимет романтические доспехи и станет Печориным — реалистическим портретом героя своего времени, а тема маскарада жизни еще не раз прозвучит в творчестве поэта. 
«Маскарад» — произведение, рожденное на пересечении двух художественных тенденций в творчестве Лермонтова — романтической и реалистической. 
«Два брата» (1836) — последняя пьеса писателя. С одной стороны, она продолжает тематически и стилистически его ранние драмы, с другой — является еще одним шагом, приближающим его к «Герою нашего времени», куда и были перенесены многие фрагменты пьесы, которую автор не стремился ни опубликовать, ни поставить в театре, как все первые свои драматические произведения. 
«Маскарад» был единственной пьесой, которую Лермонтов хотел видеть на сцене. Однако сквозь цензурные рогатки она не прошла. Бенкендорф усмотрел в ней «прославление порока» и предложил автору переделать финал, чтобы драма «кончалась примирением между господином и госпожой Арбениными». Лермонтов дописал еще один акт, где Неизвестный и Звездич сообщают Арбенину о невиновности его жены. Делу это, однако, не помогло, и вторично представленная в цензуру пьеса к постановке разрешена не была. В течение 1836 года Лермонтов переделал драму еще раз: ввел добродетель-ную Оленьку, выбросил роль баронессы Штраль, изменил финал и под названием «Арбенин» снова отдал цензору, отзыв которого был на этот раз более благосклонным, но «Маскарад» все-таки был запрещен. Малый театр неоднократно обращался с просьбой разрешить пьесу к постановке (роль Арбенина очень хотел сыграть Мочалов), но безуспешно. Отрывки из пьесы, кое-как склеенные в мелодраму, которая заканчивалась тем, что Арбенин закалывал Нину кинжалом, а потом закалывался сам, показаны были в 1852 году. Полностью «Маскарад» появился на сцене в 1862 году. 
Еще одна романтическая драма антикрепостнического содержания была создана в 1830 году студентом университета В. Г. Белинским (1811—1848)—«Дмитрий Калинин». Пьеса написана по всем правилам романтической драмы — в центре ее одинокий герой, бунтарь, который произносит огромные монологи. В финале, разорвав цепи, Дмитрий заканчивает гневный монолог словами: «Свободным жил я, свободным и умру!» 
Произведение молодого Белинского отличалось большой смелостью. Студенты хотели сыграть пьесу, но в цензурном комитете автору пригрозили «лишением прав состояния» и Сибирью, а вскоре он был исключен из университета. 
Восемь лет спустя Белинским был написан «Пятидесятилетний дядюшка» о вернувшемся из ссылки декабристе. И эта пьеса на сцене не появилась, но автору ее суждено было сыграть выдающуюся роль в истории русского театра как критику, теоретику, обосновавшему принципы реалистического искусства и оказавшему огромное влияние на формирование этого направления в драматургии и актерском творчестве.

В. А. КАРАТЫГИН (1802—1853)

Сын известных актеров А. В. Каратыгина и А. Д. Каратыгиной-Перловой, он дебютировал в петербургском Большом театре в 1820 году в заглавной роли озеровского «Фингала». Каратыгин обладал прекрасными сценическими данными для ролей героев и не случайно обратил на себя внимание П. А. Катенина, который стал заниматься с ним и достиг замечательных ре-зультатов. Дебютант восхищал современников, которые связывали с ним многие надежды русской сцены. Грибоедов считал Каратыгина гениальным трагическим актером, собирался перевести для него «Ромео и Юлию» Шекспира «с подлинника» и написать собственную трагедию. По масштабу дарования он ставил Каратыгина не ниже Семеновой. Пушкин писал из Михайловского Катенину, который, вернувшись из изгнания, продолжал занятия с актером: «Радуюсь успехам Каратыгина и поздравляю его с твоим одобрением». Кюхельбекер в одном из писем 1834 года вспоминал о Каратыгине, которого видел много лет назад и не забыл, находясь девятый год в одиночном заключении. 
Фигура эта в русском театре далеко не ординарная. Родившись в актерской семье, Каратыгин, единственный из пяти детей, на сцену не пошел. Он обучался в Горном корпусе, затем работал маленьким чиновником в депар-таменте, переписывал бесконечные бумаги, начальство отмечало его «прилежание и аккуратность», но по службе продвигать не торопилось. Вот тогда-то он и начал мечтать о сцене. Участвовал в любительских спектаклях, добросовестно и настойчиво, со свойственной ему «аккуратностью» отрабатывая интонации, мимику, движения, необходимые для роли. Сцена становилась целью его стремлений, особенно после смерти Яковлева, замены которому в петербургской труппе не было. 
Прийти в театр, однако, Каратыгин хотел во всеоружии мастерства и стал брать уроки сначала у Шаховского, потом у Гнедича и наконец встретился с Катениным, система обучения которого была по тому времени прогрессивной. Если Гнедич учил «с голоса», то Катенин начинал работу над ролью с «толку», то есть с анализа смысла образа, требовал сочетания декламации с «дутой», «пламенности» в передаче чувств с трезвым расчетом и точным оборотом средств. Он научил Каратыгина искусству осмысленной декламации и пластики, привил ему вкус к изучению нужных для роли исторических материалов. 
Когда Каратыгин, едва достигши восемнадцати лет, дебютировал на петербургской сцене, он поразил современников сочетанием «чтения» с «сильными порывами страстей», по словам Жандра, который находил, что иг-ра молодого актера «натуральна, умно обработана», блистательный успех имел Каратыгин в роли Эдипа в трагедии Софокла «Эдип-царь», которая тоже была подготовлена им вместе с Катениным. После первых же выступлений дебютант стал любимцем публики и «первым актером эпохи», воплощая на сцене благородство мыслей и чувств. К нему перешел весь трагический репертуар, который прежде вел Яковлев. 
Но несмотря на очевидность незаурядной одаренности и высокого профессионализма, начальство императорских театров определило Каратыгина при подписании контракта во «вторые сюжеты» и положило соот-ветствующее вознаграждение, то есть вдвое меньше, чем получали молодые «первые сюжеты», и оставило за собой право уволить его через год, если грудь артиста «оказалась бы очень слабою». Причина, конечно, была не в слабости груди, а в том, что Каратыгин был учеником вольнодумца Катенина, к тому времени уже уволенного в отставку, и взгляды учителя разделял. Исполнитель главных ролей в классипистской трагедии и романтической мелодраме, он был выразителем передовых идей в последнее преддекабрьское пятилетие и вызывал естественное недоверие начальства, не без оснований подозревавшего «дерзкого» актера в вольнодумстве. 
После двух лет беспрерывных и все возрастающих успехов Каратыгин подтвердил свою репутацию «дерзкого», не встав при входе директора петербургского театра Майкова и не очень вежливо отреагировав на его замечание, за что и был арестован и по приказу генерал-губернатора Милорадовича препровожден в крепость, где ему предстояло просидеть «впредь до повиновения». 
После 14 декабря Каратыгин пережил приступ мучительного страха. Он ждал, что его арестуют. Его не арестовали и даже ни разу не вызывали на допрос. Опасность обошла его стороной, но пережитое в те декабрьские дни круто изменило его взгляды. Он стал верноподданным, что и было оценено по заслугам. Актера осыпали милостями, он сделался любимцем императора и полновластным хозяином театра. 
Перемена не могла не отразиться на его искусстве. От «пламенности» не осталось и следа, было блестящее, точное, но холодное мастерство. Каратыгин играл в пьесах Шиллера — Фердинанда («Коварство и любовь»), Карла Моора («Разбойники»), для его бенефиса в 1829 году был разрешен даже «Вильгельм Тел ль», но все общественные, социальные, бунтарские мотивы в его исполнении отсутствовали, оставались только личные. Он играл в пьесах Шекспира, но и они звучали в его исполнении социально обескровленными и сведенными к классицистской схеме одной всепоглощающей страсти: его Отелло был просто ревнивцем. Гамлет боролся за трон. Наибольший успех имел актер в мелодрамах «Тридцать лет, или Жизнь игрока», «Живая покойница», «Уголино», где его холодная и эффектная патетика вполне соответствовала искусственности образов. Кара-тыгин стал первым исполнителем и пропагандистом реакционных пьес Кукольника и Полевого. 
Демократическая русская интеллигенция его не любила. Щепкин говорил о нем, что это «мундирный Санкт-Петербург, застегнутый на все пуговицы и выступающий, как на параде». Герцен называл «лейб-гвардейским трагиком», который «удивительно шел николаевскому времени и военной столице его», писал, что у Каратыгина «все было до того звучно, выштудировано и приведено в строй, что он по темпам закипал страстью, знал церемониальный марш отчаяния и, правильно убивши кого надобно, мастерски делал на погре-бение». 
Русские пьесы Каратыгин считал «галиматьей» и, хотя играл и Чацкого, и Барона в «Скупом рыцаре», ролей этих не любил. О манере его исполнения И. И. Панаев писал так: «Воспитанный в старых сценических преданиях, он перенес в новейшую драму, с которой ему надо было примириться, всю напыщенность и рутину старой трагедии. Являясь даже во фраке, в ролях Чацкого и Онегина, он не мог освободиться от своего героического иеличия: ходил в сапогах, как на котурнах, размахивал руками в Онегине, как Дмитрий Донской, и декламировал в Чацком, как в Фингале». Новое направление, рождавшееся в драматургии и на сцене, не коснулось его. В последний период творчества, по утверждению Белинского, его игра «сделалась гораздо естественней», но элементов жизненной правды и внутренних переживаний в его исполнении не было. Это было искусство представления. 
Уроки Катенина, однако, не прошли для актера даром. Буквально до последних дней он продолжал настойчиво работать над каждой ролью, Совершенство профессиональной техники, прекрасное владение актерским «аппаратом», стабильная точность исполнения способствовали Поднятию общей культуры петербургской сцены. Каратыгин заложил традиций «петербургской школы» в актерском творчестве.

П. С. МОЧАЛОВ (1800—1848)

Павел Мочалов — актер уникального дарования – и необыкновенной судьбы. Ему суждено было стать певцом своей эпохи, выразить в творчестве ёе трагические противоречия, ее взлеты и крушения, надежды и разочарования. 
Он родился в актерской семье, и это предопределило его судьбу. Он стал актером, как его отец Степан Мочалов, как его мать Авдотья Мочалова. К моменту рождения старших детей Мочаловы были крепостными, но С воцарением Александра I в общем потоке благодеяний жизнь и их не обошла своей милостью: глава семьи получил документ о том, что он «отпущен вечно на волю». 
4 сентября 1817 года — великий день в истории русской сцены. В этот вечер впервые вышел на подмостки Павел Мочалов. Ему еще не было семнадцати, когда отец в бенефисном спектакле «Эдип в Афинах» поручил роли Полиника и Антигоны своим детям — Павлу и Марии. Как принято говорить, на другое утро Мочалов-сын проснулся знаменитым. Он не только заворожил зрителей эмоциональностью исполнения, мощью темперамента и истинностью душевного порыва, он удивил неожиданной тревогой благополучного финала, будто сыграл не переделку Озерова, а подлинник Софокла. Стремительный рывок к мечу, трагический момент, когда Полиник мысленно расстался с жизнью, гнетущей его «тоской раскаянья и совести мученьем», потряс зрителей и заглушил дописанное Озеровым, но невозможное, немыслимое для героев примирение. 
В этом мгновении прекрасного душевного порыва уже угадывался актер, который скоро станет выразителем трагической судьбы своего поколения — судьбы тех, кого ждали казематы Петропавловской крепости или каторга, бездна помутившегося рассудка или винный угар, помогающий забыть действительность. 
Творческая биография Мочалова складывалась поначалу более чем благополучно — роль следовала за ролью, успех за успехом. Его зачислили в императорскую труппу за три дня до его семнадцатилетия. Он регулярно получал повышение жалования и выгодные бенефисы, признание публики ограждало его от деспотизма начальства, с ним считались. 
С творчеством Мочалова связано второе сценическое рождение трагедий Озерова. Молодой актер искренностью веры наполнял романтический пафос автора проникновенной человечностью, а его собственная личность придавала героям новый масштаб. Интуитивно угадывая настроения и зовы времени, Мочалов воплощал на сцене гражданский идеал, к которому стремилась эпоха, выражавшая свои чаяния в стихах юного Пушкина, в мыслях передовых людей — лучшие из них уже объединялись в тайные общества. Мочалов был выразителем их идей, высказанных высокопарными стихами Озерова, героями далеких эпох, благодаря его исполнению как бы приблизившихся к новому времени. Актер и сам еще не понимал общественного значения своих ролей, не искал он сознательно и сценических средств, делавших их современными, пользовался готовыми, чужими, как не осознал он еще и особенностей собственного дара, выделившего его среди многих, поднявшего так высоко, что у него даже не было соперников и завистников. 
Его вела по страницам уже игранных предшественниками пьес интуиция гения. Ему просто нравились благородные мысли и чувства его героев — будь то Поли- ник или Фингал, Ромео или Танкред,— их молодая вос-торженность, их вера в жизнь, в будущее, их отвара и доверчивая чистота души и намерений. Ему нравилось, как чутко откликался зал на его игру, как затихал в драматические моменты и неистовствовал после спектакля. Но, далекий от общественной жизни, не понимал, что, может быть, победу одерживала не только его молодость, искренность, темперамент, душевная открытость, но главным образом то, что, сам того не подозревая, он выражал со сцены мысли и чаяния молодых современников. Актерский гений придавал его воздействию на зал силу магнетизма. 
Его герои были борцы и жертвы. Доверчивые и отважные, они не раздумывая шли на открытую схватку с врагом, но их сражало коварство и предательство. Прозрение их наступало слишком поздно, иногда оно приходило в момент их смерти или трагической потери, как в образах Фердинанда или Фингала, уносившей вместе с возлюбленной их веру в правду, в справедливость. 
Для первого в своей жизни бенефиса Мочалов выбрал заглавную роль в трагедии Вольтера «Танкред». В этот день его партнершей была Семенова. У молодых вольнодумцев эта роль вызывала живейшие ассоциации: герой был окружен тайной, он боролся против насилия над человеческой свободой; живя в атмосфере вражды и клеветы, он олицетворял собой честь, совесть, все те качества, что составляли гражданский идеал времени. Впервые после исполнения этой роли Мочалов был громко назван гением. Он стал знаменем передовых умов России, «властителем дум» поколения. 
За десятилетие Мочалов переиграл множество ролей. Его занимали в самых разнообразных представлениях, даже в дивертисментах и живых картинах, в водевилях и интермедиях. Но подлинной его стихией была трагедия. Постепенно формировались и его творческие пристрастия, и его собственный сценический стиль. Все более и в выборе репертуара и в манере исполнения отходил он от канонов классицизма к театру романтическому. В его игре пафос и монументальность сменялись стремлением к раскрытию человеческой сложности. К двадцати шести годам он уже сыграл, кроме пьес отечественного репертуара, шекспировских Кассио и Ромео, атамана Роберта — так звался Карл Моор в мелодраматической переделке «Разбойников» Шиллера, из которых были изъяты все вольнолюбивые мотивы,—- и многие другие роли. К этому времени он достиг вершины славы, стал признанным лидером современного театра. 
Переломным в его жизни стал 1826 год. «Эпоха была темна и безрадостна... Всеобщая скорбь, уныние, тоска характерны для эпохи. Для выражения сердечных мук души, для изображения тоски в Москве был тогда орган могучий и повелительный, сам измученный страшными вопросами жизни — это Мочалов!» — писал современник. Бунтарские мотивы ранних героев артиста сменились в этот период мотивами обреченности, безнадежности, отторженности. 
Первым в ряду этих образов стал барон Мейнау в мелодраме «Ненависть к людям и раскаяние» Коцебу. Обманутый женой, отверженный, гонимый обществом, Мейнау ненавидит жизнь и людей. Но эта ненависть была окрашена у Мочалова болью угрызений совести, грузом собственной вины, она была не только драмой героя, но и карой за его духовное рабство. Конфликт с обществом осложнялся конфликтом с собой. Трагедия личная переплеталась с трагедией общественной. Значительный, отмеченный печатью избранности, неслитностью с людским множеством, Мейнау Мочалова был безнадежно одинок. И выхода из одиночества не было. Счастливая встреча и примирение с женой в финале не спасали, не заполняли пустоту в душе. Мятежный дух не вмещался в рамки маленького личного мирка. 
Мелодрама превращалась в трагедию. Ролью Мейнау начиналась новая тема в творчестве Мочалова — тема изгоев, изгнанников, отверженных. Она прозвучала и в роли Жоржа Жермона в мелодраме «Тридцать лет, или Жизнь игрока», сыгранной в бенефис партнерши актера по многим спектаклям Львовой-Синецкой. 
Поначалу роль не понравилась Мочалову, но он никогда не отказывался от участия в бенефисах своих товарищей. Начал репетировать — ничего не получалось. Так было всегда, когда роль его не увлекала. С тяжким чувством шел он на сцену. И тут произошло чудо. Именно в процессе спектакля, играя мелодраматического злодея, актер вдруг проникся судьбой еще одного обманутого жизнью человека — жертвы обстоятельств и гибельной страсти игрока, самой распространенной страсти тогдашнего общества. Какие-то мотивы образа, оказавшиеся близкими актеру, зазвучали вдруг очень современно, и возник характер мощный, страстный, бунтующий против общества и погибающий в этой неравной схватке. Спектакль имел потрясающий успех, и роль прочно вошла в репертуар Мочалова. 
В конце 1820—начале 1830-х годов начали появляться переводы — именно переводы, а не переделки — пьес Шиллера. Только тогда актер и открыл для себя этого драматурга, близкого ему по духу, по мысли, по романтическому пафосу. Он часто стал выбирать для своих бенефисов пьесы Шиллера — сыграл Карла Мо- ора (уже не атамана Роберта), Дон Карлоса и Фердинанда. И хотя пьесы нещадно уродовались цензурой, их бунтарский дух воскресал в исполнении Мочалова, который находил в каждой роли тему, близкую его времени. И мощно звучала в его исполнении, трагедия Моора или Фердинанда, бесстрашно бросающих вызов обществу, зовущих к добру и справедливости. Особенно любил актер роль Фердинанда в драме «Коварство и любовь», долго играл ее, только в последний период творчества перешел на роль Миллера. 
ноября 1831 года было полностью представлено на московской сцене «Горе от ума» Грибоедова. Мочалов уже дважды встречался с Чацким во фрагментах, теперь ему впервые предстояло сыграть роль целиком. Многое в ней пугало актера, и он отказался участвовать в спектакле. «Из всех моих ролей я ни одну так не боялся, как эту,— говорил он.— С самого первого действия я чувствую себя не в своем амплуа, не на своем месте: эта развязность Чацкого, игривая болтовня, смех, его язвительные сарказмы, блестящие остроты с неподдельными веселостью и шуткой,— да я никогда подобных ролей не играл, и не умею играть!» 
Были и другие основания для сомнений. Мочалов почти вдвое превосходил Чацкого по возрасту, а протесты человека в восемнадцать и в тридцать с лишним лет — разные; то, что в восемнадцатилетнем может быть непо-средственным порывом юношеской натуры, часто склонной к бунтарству, в тридцатилетием обретает другой причинный смысл. Кроме того, Мочалов не был светским человеком, а Чацкий принадлежит светскому обществу. Но самое главное — актер боялся испортить грибоедовский образ «трагическими замашками». Уже из одного этого явствует, что Мочалов понимал новатор-скую природу комедии Грибоедова, понимал, что нельзя ставить Чацкого в ряд с романтическими героями, составляющими его репертуар. 
После премьеры в адрес актера, конечно, прозвучали упреки по части его сомнительной светскости, но даже те критики, которые не без иронии писали о вульгарных манерах его Чацкого, признавали, что в ряде сцен Мочалов «был хорош, местами даже прекрасен». Ап. Григорьев отмечал в этом Чацком «сарказм, желчь, едкое презрение». Гневный протест и одиночество раскрывал Мочалов в образе. Он, первый исполнитель роли, трактовал Чацкого как фигуру трагическую. Такое решение не будет поддержано последующими исполнителями, Чацкого будут часто превращать в резонера. Пока же на подмостках был бунтарь, протестующий и отверженный, с горечью спрашивал он не понимающих и не желающих понимать его: «А судьи кто?», резко бросал свои обвинения обществу, а в финале произносил «спокойным и затухающим голосом»: «Карету мне, карету…» 
В 1833 году начался спор о Мочалове и Каратыгине, к тому времени ставшему актером холодной и чеканной риторики, безукоризненной формы, но лишенным тех эмоциональных вершин, на которые возносило Мочалова вдохновение. Полемика была связана с гастролями Каратыгина в Москве и Мочалова в Петербурге. И там и тут зал делился на поклонников и противников «чужого» премьера. Во время второго приезда Каратыгина в Москву в 1835 году полемика вспыхнула снова, с еще большей силой. Вот тогда-то и прозвучал впервые голос молодого Белинского в защиту московского актера, творчеству которого он посвятит спустя несколько лет статью, значение которой в истории русского театра будет так же велико, как и значение образа, созданного Мочаловым. В статье «И мое мнение об игре г. Каратыгина» критик давал глубокий анализ искусства двух артистов с позиций эстетических и социальных. Он писал, что творчество Каратыгина рассчитано на вкусы аристократической элиты, в то время как творчество Мочалова демократично по своей сути. 
Вскоре после этой статьи произошло личное знакомство артиста и критика. В то время Мочалов особенно нуждался в дружеской поддержке — в театре наступила для него трудная нора. Наиболее значительные его роли постепенно вытеснялись из репертуара, артиста заставляли играть в пошлых мелодрамах, в «драмах с музыкой», в которых его талант оказывался бессильным. Для того чтобы разбудить воображение, вызвать душевное волнение, заставить пережить пленительные моменты вдохновения, Мочалову необходим был серьезный литературный материал. Таким материалом стали для него трагедии Шекспира. 
На двадцатом году службы на императорской сцене Мочалов сыграл роль, ставшую главным его творческим свершением, взлетом головокружительным и последним. Он сыграл Гамлета. 
Однажды Н. Кетчер сообщил актеру о том, что Полевой закончил перевод шекспировского «Гамлета». Мочалов отнесся к известию спокойно, но к Полевому поехал— для бенефиса нужна была пьеса. После того как он услышал «Гамлета», он понял — это его роль. 
Как это ни покажется странным, но буквально весь театр был против выбора Мочалова, от дирекции до Щепкина. Последний, правда, не знал, что речь идет о новом переводе, а не о старой вульгарной переделке трагедии Шекспира французом Дюси, переведенной Висковатовым. Мочалов буквально дрался с дирекцией за пьесу, за тех исполнителей, которых сам определил. Только его заявление об уходе из театра заставило выполнить все его условия. 
Премьера «Гамлета» состоялась 22 января 1837 года, второе представление — 27 января, в день, когда Дантес смертельно ранил на дуэли Пушкина. Последующие представления шли в начале февраля, когда все уже знали о трагедии, постигшей Россию. И это дало спектаклю дополнительную энергию сближения далеких событий шекспировской пьесы с тем, что происходило рядом. 
Мочалов, всегда умевший выразить «главное веяние эпохи», сконцентрировал в образе все, чем жили современники,— все трагические противоречия времени. Молодой Ап. Григорьев, только начинавший свое литературное поприще, писал о поколении: надышавшись отравленным воздухом, оно «жадно хотело жизни, страстей, борьбы и страданий». Это поколение тоже решало вопрос «Быть или не быть?». И голос великого актера требовательно и мощно звал современников: «Встань! Возьми мое святое знамя! Возьми мой тяжкий крест и неси его, если нужно, до Голгофы». 
Всю боль и все надежды взял в себя этот Гамлет, которого актер наделил «силой и энергией», превратил в страстного мстителя, беспощадного обличителя и тяжко страдающего человека; гневный пафос сочетал с исповедальностью, сарказм с душевным потрясением. За «человека страшно» было этому Гамлету в «презренном мирё» Дании-тюрьмы. И сама его смерть становилась торжеством над веком, который мог убить человека, но не покорить его. 
Современники видели себя в герое Мочалова. В театре царила атмосфера восторга и потрясения. «Мы видели чудо»,— писал в одном из писем Белинский, видевший спектакль восемь раз и через год написавший зна-менитую статью «Гамлет», драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета», где подробнейшим образом описал и Проанализировал игру великого трагика. Критик писал, что зрители видели Гамлета «не столько шекспировского, сколько мочаловского», ибо актер «придал Гамлету более, силы и энергии... и дал ему грусти и меланхолии гораздо менее, нежели сколько должен ее иметь шекспировский Гамлет». Он назвал Мочалова «единственным в Европе талантом для роли Гамлета», «драгоценным сокровищем творческого гения». И делал вывод, что «для драмы у нас только один талант», что дарование Мочалова является «великим и гениальным». 
Гамлет был не только высочайшим творением Мочалова, но и огромным событием времени. Актер еще долго играл эту роль, появились в его репертуаре и новые, некоторые из них были интересны: Отелло, тоже про-анализированный Белинским в статье о Гамлете; Лир, несомненно несший на себе печать Гамлета, груз гамлетовских раздумий о добре и зле, но лишенный «пламенного одушевления, которое составляет отличительный характер игры Мочалова», но мнению Белинского. Актер сыграл не короля Лира, а человека, обманутого жизнью и людьми. Бенефис 1839 года прошел при полупустом зале («Лир» шел одновременно с гастролями Тальони). 
Шекспир манил актера. В 1841 году он сыграл Ромео в «Ромео и Юлии», в котором были «божественные мгновения», по мнению критиков. Были они и в других ролях. В роли Миллера, например, о которой Живокини писал: «Другого такого Миллера не видел я, да и не увижу». Или в роли Жоржа Морица в «Графине Кларе д’Обервиль» — в сцене, когда больной Мориц видел в зеркале, как ему подливают яд в лекарство, и поднимался, весь зал вставал вместе с ним. 
Но играл он все более неровно. Он много болел и много пил. Все меньше был занят в театре, а в 1848 году и вовсе подал в отставку; все больше гастролировал по провинции. В пути он и умер 16 марта 1848 года, произнеся перед смертью слова Гамлета: «Горацио?.. ты оправдаешь перед людьми меня...» 
Не только его творчество, но и сама жизнь были выражением одного из самых сложных периодов русской истории. Современник очень точно сказал о нем: «Великий трагик — это целая жизнь эпохи». Мочалов выражал ее трагедию и надежды, и не было человека, по словам Ап. Григорьев», «который бы не носил в душе следов влияния этой могущественной артистической личности». 
Творчество Мочалова представляет собой новый этап в развитии русского романтического искусства. Не говоря о масштабе таланта, о темпераменте, о моментах вдохновения, его исполнение отличали качества, необычные для романтического театра и сознательно привнесенные в него актером. Близость к природе, которую поборники классицистских традиций расценивали как главный недостаток его игры, и является принципиально новым элементом, дающим его образам новое эстетическое качество. Чуткий к малейшей фальши, он воплощал на сцене правду в форме «истины страстей». 
Творчество Мочалова, который сам «творил вокруг себя оригинальный романтический мир», завершало собой русский романтический театр, который надолго станет уделом провинциальных трагиков и только в конце века возродится с новой силой в творчестве Ермоловой и Южина.

ВОДЕВИЛЬ

Водевиль, так весело и озорно блиставший в начале века, в эпоху Николая I стал другим. Изменился круг авторов — в драматургию пришли актеры. Петербуржцы П. А. Каратыгин (брат знаменитого трагика), П. И. Григорьев 1-й, П. Г. Григорьев 2-й, Н. И. Куликов; артист Малого театра Д. Т. Ленский. Водевилистами стали журналист Ф. А. Кони, театральный чиновник П. G. Федоров, писатель В. А. Сологуб. Дань водевилю отдал в молодости Н. А. Некрасов. 
Водевиль поощрялся. Он взял на себя роль «социального громоотвода». Водевильные авторы щедро награждались, к ним проявлялось «высочайшее внимание». К 1840-м годам водевиль стал полным хозяином на афише. «Из театра мы сделали игрушку вроде тех побрякушек, которыми занимают детей, позабывши, что это такая кафедра, с которой читается целой толпе жи-вой урок»,— сокрушался Гоголь. 
Изменился и характер водевиля, который все более тяготел к бытовой тематике. Помехой в движении жанра становились куплеты. Обязательный элемент водевиля сначала лишился оригинальной музыки — серьезные композиторы ушли из жанра, музыку стали писать сами драматурги, иногда она просто подбиралась из уже написанных мелодий. Все чаще куплеты становились вставными номерами, почти не связанными с драматическим действием, нарушая необходимый в произведениях этого жанра музыкально-драматический синтез. Затем они и вообще стали исчезать, водевиль постепенно превращался в бытовую комедию. Появились всякого рода жанровые «гибриды» — водевиль-комедия, водевиль-фарс, водевиль-шутка. Особой популярностью пользовались водевили «с переодеваниями». 
Репертуар этот вызывал резкую критику Белинского и Гоголя, который называл водевили и мелодрамы «незаконными детьми ума нашего XIX столетия, совершенным отступлением от природы». И хотя будущий великий драматург с сомнением восклицал: «Русский водевиль! право, немного странно»,— именно русский водевиль сыграл достаточно серьезную роль в демократизации сцены. 
Большой популярностью пользовался водевиль Ленского «Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка» (1840). Это была вольная переделка французского «Отца дебютантки», но переделка чрезвычайно та-лантливая. Практически это было оригинальное произведение на сюжет «Отца дебютантки». В «Льве Гурыче Синичкине» ситуации и характеры были совершенно русские. Жизнь провинциального театра, закулисные интриги, правы, истинная влюбленность в театр и самого Синичкина и его дочери, зависимость актеров от капризов премьерши и ее покровителей — обо всем было рассказано остроумно и трогательно. Произведение Ленского не лишено было и социальных элементов, которые все чаще и чаще проникали в водевиль, придавая ему сатирическую остроту. Зло высмеивались обыватели, бюрократы, продажные журналисты. 
Водевиль 1840-х годов испытывает определенное влияние литературы «натуральной школы». В некоторых произведениях средствами этого жанра по-своему трактовалась тема «маленького человека». Глубокое сочувствие зрителей вызывал, например, старый актер Лисичкин в «Дочери русского актера», получивший вместо ожидаемой прибавки «чистую отставку». 
Актеры этот жанр любили. Щепкин переиграл огромное количество водевильных ролей, как и Мартынов, и Сосницкий. Но были такие артисты, для которых водевиль был «главным плацдармам» их творчества, которые прекрасно владели образным синтезом разных сценических средств, блистали изяществом, легкостью, юмором, музыкальностью, пластической выразительностью и тем особым даром, без которого водевиль немыслим,— наивностью веры в самые невероятные обстоятельства. 
Настоящей жемчужиной петербургской сцены была Варвара Николаевна Асенкова (1817—1841). Она пошла в театр без всякой охоты. Мать-актриса отдала ее в театральное училище, но вскоре вынуждена была забрать, ибо дочь «необыкновенных способностей не оказала». Девочка училась в частном пансионе и по окончании его сама решила идти на сцену. Не по призванию, не по непреодолимой тяге к искусству, а «как решаются идти замуж за нелюбимого, но богатого человека»— так она сама объясняла свое решение П. Каратыгину. Асенкова стала заниматься с Сосницким и поначалу приводила его просто в отчаяние отсутствием актерского дара, но занятий не прекращала. В конце концов после серьезной работы он открыл в своей ученице незаурядные комедийные способности. 
В 1835 году состоялся дебют Асенковой в комедии Фавара «Сулейман II, или Три султанши», где играла своевольную одалиску Роксолану, играла с блеском, заразительно и весело, и в водевиле Скриба «Лорнет» в роли Мины. Современники утверждали, что лучшей водевильной актрисы, нежели Асенкова, трудно было и представить себе. Она была красива, женственна, грациозна, музыкальна, обладала красивым голосом, отличалась выразительной мимикой, легкостью сценических преображений. Огромный успех имела она в «водевилях с переодеванием» и в ролях «травести», была прелестна в мужском костюме. С триумфом играла она Габриэля в «Девушке-гусаре» Кони, юнкера Лелева в водевиле Орлова «Гусарская стоянка, или Плата той же монетою», гусара Стрункина в «Шалостях корнета» Коровкина, испанского короля Карла II в «Пятнадцатилетием короле» и особенно маркиза Юлия де Креки, шестнадцатилетнего полковника в водевиле «Полковник старых времен». Белинский писал об Асенковой в этой роли: «Действительно, она играет столь же восхитительно, сколько и усладительно; словом, очаровывает душу и зрение. И потому каждый ее жест, каждое слово возбуждает громкие и восторженные рукоплескания; куплеты встречены и провожаемы были криками «фора». Особенно мило выговаривает она «чорт возьми». Я был вполне восхищен и очарован». 
Играя роли с переодеванием, Асенкова нигде не была вульгарна или подчеркнуто «пикантна», соединяла «удивительную грацию и какую-то ей одной свойственную стыдливость». Актриса мягкая и тактичная, обладавшая строгим вкусом, Асенкова, по словам современника, «была в свое время единственной молодой артисткой на сцене Александринского театра, которая покоряла поэзией правды». 
Белинский, однако, заканчивал свой отзыв об Асенковой в роли Юлия де Креки словами: «Но отчего-то вдруг стало мне тяжело и грустно». Причину этой грусти могут объяснить грубоватые слова Щепкина об опасности для актрисы ее «сценического гермофродитизма». Талант яркий и своеобразный растрачивался на пустяки. Это понимала, по-видимому, и сама Асенкова, которая охотно бралась за серьезные и трудные роли. Она играла Марью Антоновну в «Ревизоре», Софью в «Горе от ума», Эсмеральду в инсценировке «Собора Парижской богоматери» Гюго, шекспировских Офелию и Корделию, обнаруживая не только комедийный, но и сильный драматический талант. 
Трудно сказать, как сложилась бы судьба актрисы, какая из тенденций восторжествовала бы в ее творчестве — Асенкова пробыла на сцене всего шесть лет. Она умерла в двадцать три года от чахотки, навсегда оставшись одной из самых очаровательных страниц в истории русского театра. 
Популярным актером этого жанра был и Н. О. Дюр (1807—1839). Сын парикмахера-француза, он учился в балетном классе К. Дидло и участвовал в драматических спектаклях, которые были в училище своеобразной формой обучения и игрались для практики учеников на французском языке. В них Дюр и обнаружил талант комедийного актера и после окончания училища был принят в драматическую труппу. В театре жизнь его складывалась трудно, ему поручали только маленькие роли в трагедиях и драмах, где своего комедийного таланта он проявить не мог. От природы человек деятельный, Дюр начал заниматься вокалом, подготовил несколько партий с композитором Кавосом и с успехом дебютировал в опере. Таким образом; он был прекрасно профессионально подготовлен к тому, чтобы стать «син-тетическим» актером. 
С 1831 года Дюр начал постоянно выступать в водевилях, сыграв двести пятьдесят ролей «повес и фатов», в которых не знал себе равных, выступал и в ролях стариков. Обладая искусством трансформации, особенный успех имел он в «водевилях с переодеванием». Был он также знаменит как замечательный имитатор: в водевиле Шаховского «Первое апреля, или Новый дом сумасшедших» он, по отзыву современника, «смешил всех до слез, копируя французских танцовщиц». Был он великолепен в куплетах, которые у него определяли весь строй роли, ее тональность, ритм. Наибольший успех выпал на его долю в роли Жовиаля в водевиле Ленского «Стряпчий под столом», где было много музыкальных номеров. Дюр и сам писал музыку и даже издал три альбома водевильных куплетов собственного сочинения, некоторые из них позднее стали популярны как романсы. 
Выступал он в пьесах и других жанров, но без особого успеха. Вершиной его творчества был водевиль. 
На московской сцене пальма первенства и водевильных ролях принадлежала В. И. Живокини (1805—1874). Отцом актера был итальянец Джиовакино делла Мома, приехавший в Россию вместе с Растрелли, матерью — крепостная танцовщица. Живокини учился в Московском театральном училище. Еще не кончив его, был принят в императорскую труппу, где прослужил ровно полвека. Репертуар актера был разнообразен — от оперных и балетных партий до ролей в пьесах Грибоедова, Гоголя, Островского, Мольера, Шекспира. Но подлинной его стихией был водевиль, в котором у него не было соперников в Москве. Такие роли, как Падчерицын («Хороша и дурна»), Васильев («В тихом омуте»), Жовиаль («Стряпчий под столом»), Синичкин, были высшими его достижениями. Современники отмечали его «беспримерную веселость, живой, умиый и заразительный смех», писали, что его комизм был «невозмутимо светел», а смешные черты в образе доводились «даже до художественной карикатуры» — актер мало заботился о том, чтобы «из роли возникло живое лицо». 
Исполнение Живокини восходило к традициям народного балаганного, театра с его стихией, импровизации. Актер легко вступал в общение с залом, мог остановить оркестр и начать разговор с музыкантами, по поводу того, что он хочет спеть совсем не тот куплет, который они начали играть, а другой; вставлял в текст множество «отсебятин», за что не раз получал замечания от Щепкина; обращался к критикам с просьбой похвалить его игру или спрашивал какого-нибудь зрителя, как ему нравится пьеса. 
Его излюбленным сценическим приемом было преувеличение, «комическая гипербола», современники относили его к типу комика-буфф. Куплеты превращались у него в отдельные номера. О Живокини говорили, что он мог бы играть на «любой западной сцене», но Боборыкин считал, что «европейская вековая комедия вряд ли где на Западе имела в период от 30-х до 60-х годов более блестящего представителя, чем Живокини». 
В водевиле за немногим исключением выступали все русские актеры, и он долго продолжал оставаться в репертуаре, а некоторые элементы водевиля своеобразно преобразовались в комедиях Гоголя, Тургенева, Островского.

Н. В. ГОГОЛЬ (1809—1852)

Эстафета реалистического искусства передавалась из поколения в поколение, и русский сценический реализм с каждым новым этапом обретал и новое дра-матургическое качество и новую исполнительскую манеру. 
Николай Васильевич Гоголь в 1829 году сделал попытку поступить в императорский театр (он и много лет спустя не разуверился в своем актерском таланте, его подтверждают и те, кто слышал чтение им собствен-ных пьес). Однако отзыв инспектора русской труппы А. Храповицкого — «присланный на испытание Гоголь- Яновский оказался неспособным не только к трагедии или драме, но даже к комедии» и «его можно было бы употреблять разве только что на выход» — похоронил мечту Гоголя стать артистом. 
Театр, однако, влек его к себе. И, обретя известность своими повестями, активно и дружески поддержанными Пушкиным, Гоголь начал писать о театре и для театра. В середине 1830-х годов появились его статьи об искусстве, опубликованные под псевдонимом в пушкинском «Современнике», по которым можно судить о принципиальной позиции Гоголя того времени: в резкости суждений о современной сцене уже виделся автор «Ревизора» и будущий реформатор русского театра. Занимаясь театральной журналистикой, Гоголь в то же время работал то над одной пьесой, то над другой. 
В феврале 1833 года он писал М. П. Погодину: «...я помешался на комедии... Уже и сюжет на днях начал составляться, уже и заглавие написалось на белой толстой тетради: Владимир 3-ей степени, и сколько злости! смеху! соли!..» Гоголь предполагал изобразить в этой комедии высшее чиновничье общество — мир взяточников и карьеристов, мечтающих лишь о чинах и наградах. Но пьеса написана не была. Причину автор объяснил в том же письме к Погодину: «...остановился, увидевши, что перо так и толкается об такие места, которые цензура ни за что не пропустит». Позднее па основании набросков «Владимира 3-ей степени» Гоголь написал четыре сцены: «Утро делового человека», «Тяжба», «Лакейская» и «Отрывок». 
Отложив «Владимира», Гоголь не отказался от мысли о пьесе. Он мечтал о «сюжете самом невинном, которым бы даже квартальный не мог обидеться», но тут же с горечью обрывал себя: «Но что комедия без правды и злости!» Он то начинал писать пьесу «Женихи», то обращался к исторической романтической драме, но ни одна, ни другая пьеса закончена не была. 
7 октября 1835 года Гоголь обращается к Пушкину: «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или несмешной, но русский чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию». Троекратно повторенное в коротеньком письме «ради бога», обещание «духом будет комедия из пяти актов, и клянусь, будет смешнее черта» говорят не просто о желаемом намерении, но о страсти, которой был одержим в то время Гоголь. И Пушкин, принимавший живейшее участие в молодом писателе, рассказал ему случай, что, произошел с ним самим во время поездки для сбора материалов о Пугачеве. 
6 декабря 1835 года — через два месяца после письма к Пушкину! — Гоголь написал Погодину: «Да здравствует комедия! Одну, наконец, решаюсь давать на театр... едва только успел третьего дня окончить пьесу». Речь шла о «Ревизоре». 
Работу над комедией он продолжал еще в течение шести лет, окончательная ее редакция появилась лишь в 1842 году в собрании сочинений писателя. Работа шла в основном в направлении заострения социального смысла произведения и касалась образов Городничего и Хлестакова. Так, в первом варианте не было реплики: «Чему смеетесь? Над собой смеетесь!»; не было и эпиграфа: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива. Народная пословица». Вообще он советовал писателям переписывать свои сочинения по восемь раз и «непременно собственной рукой». Сам он создал шесть редакций «Ревизора» и пять «Женитьбы», над которой работал около десяти лет. 
18 января 1836 года Гоголь читал «Ревизора» у Жуковского в присутствии небольшого круга друзей, среди которых был и Пушкин. 
Пьеса неожиданно легко прошла цензуру. Может быть, цензор не понял ее обличительного смысла и внутреннего родства с «Недорослем» и «Горем от ума», но только 13 марта разрешение на ее постановку было получено и в апреле состоялась премьера в Александрийском театре в Петербурге, а в мае — в Малом в Москве. 
О петербургской премьере, собравшей избранную аристократическую публику, Анненков писал, что «недоумение было на всех лицах», оно «возрастало потом с каждым актом», а к концу спектакля «переродилось почти во всеобщее негодование». После премьеры на голову дебютанта обрушилась целая буря возмущения. Чиновники всех рангов, реакционная пресса — все выражали возмущение новой пьесой. Академия наук отказала автору в премии и вообще в «какой-либо награде». Гоголь писал Щепкину: «Действие, произведенное пьесой, было большое и шумное. Все против меня. Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего святого, когда я дерзнул так говорить о служащих людях. Полицейские против меня, купцы против меня, литераторы против меня. Бранят и ходят на пиесу, на четвертое представление нельзя достать билетов». И с горечью подводил итог: «Теперь я вижу, что значит быть комическим писателем. Малейший признак истины — и против тебя восстают, и не один человек, а целые сословия». 
Демократическая критика приняла комедию восторженно. Белинский в «Молве» писал о Гоголе: «...его оригинальный взгляд на вещи, его уменье схватывать черты характера, налагать на них печать типизма, его неисто-щимый гумор — все это дает нам право надеяться, что театр наш скоро воскреснет, скажем более — что мы будем иметь свой национальный театр, который будет нас угощать не насильственными кривляниями на чужой манер, не заемным остроумием, не уродливыми переделками, а художественными представлениями нашей общественной жизни». 
Великий критик не раз еще будет обращаться в своих статьях к «Ревизору», который навсегда останется для него «глубоким, гениальным созданием». Но в тот трудный для писателя период после первой премьеры Гоголь, казалось, и не расслышал этого голоса. Ошеломленный хором хулителей, он уехал из Петербурга за границу, даже не заехав в Москву, где тоже готовилась премьера и Щепкин просил автора прочитать пьесу труппе. Гоголь и сам собирался это сделать, но, «познакомившись с здешнею театральною дирекциею, я такое получил отвращение к театру, что одна мысль о тех при-ятностях, которые готовятся для меня еще и на Московском театре, в силах удержать поездку в Москву»,— писал он актеру, посылая ему пьесу из Петербурга в апреле 1836 года. Не остановило его даже вмешательство Пушкина, который из Москвы давал поручение жене: «Пошли ты за Гоголем и прочти ему следующее: видел я актера Щепкина, который ради Христа просит его приехать в Москву, прочесть «Ревизора. Без него актерам не спеться... С моей стороны я тоже ему советую: не надобно, чтобы «Ревизор» упал в Москве, где Гоголя любят больше, нежели в П. Б.» Все усилия друзей оказались напрасными — Гоголь уехал. 
Театральный взлет писателя был кратким: по существу, это первое десятилетие его творчества, в течение которого он создал самые сильные свои драматические произведения. Но историческая значимость художника не исчисляется ни количеством написанного, ни продолжительностью его жизни. Несколько пьес Гоголя совершили переворот в русском театре, дали новое направление его деятельности. 
Кроме пьес, осталось множество высказываний писателя о литературе и театре — в письмах, статьях, в «Театральном разъезде после представления новой комедии», в художественных произведениях, в «Портрете» например, или в лирических отступлениях в «Мертвых душах»,— которые складываются в стройную эстетическую систему, знаменующую новый этап в движении критического реализма. Значительную роль в формировании этой системы сыграл Белинский. В своих статьях он не только анализировал произведения писателя, в котором видел «главу литературы, главу поэтов», но и утверждал его в тех позициях, что уже нашли выражение в художественных его созданиях. Личное знакомство укрепило это влияние. Серьезное значение в жизни и творчестве Гоголя имела его дружба со Щепкиным, повлиявшим на понимание писателем особенностей актерского творчества. 
Гоголь смотрел на театр, как на общественную кафедру и придавал ему огромное значение. «Театр ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь,— писал он,— если примешь в соображение то, что в нем может поместиться вдруг толпа из пяти, шести тысяч человек, и что вся эта толпа, ни в чем несходная между собою, разбирая ее по единицам, может вдруг потрястись одним потрясением, зарыдать одними слезами и засмеяться одним всеобщим смехом. Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра». 
Комедию Гоголь считал произведением по своему характеру народным и общественным. Значение «Недоросля» и «Горя от ума» он видел в том, что это «истиннообщественные комедии», что в них «наши комики двинулись общественною причиною, а не собственною, восстали не против одного лица, но против целого множества злоупотреблений, против уклонения всего общества от прямой дороги. Общество сделали они как бы собственным своим телом; огнем негодования лирического зажглась беспощадная сила их насмешки». Так писал Гоголь в «Театральном разъезде», видя назначение комедии в том, чтобы быть «картиной и зеркалом общественной нашей жизни». 
По Гоголю, комедия должна быть основана не на «частной», а на «общей завязке», то есть не на интересе к одному образу, вокруг которого строится сюжет, а на вовлечении в действие всех персонажей, объединенных одной мыслью и общими интересами. «Правит пиесою идея, мысль. Без нее нет в ней единства»,— считал он. Эта мысль Гоголя смыкалась с теоретическими положениями Белинского, который называл сюжет «концепцией действительности» и одним из главных достоинств пьес Гоголя считал само их построение, когда ситуации вытекают «из самой сущности идей и действительности характеров». 
Борясь за «драму высокую, вдыхающую невольное присутствие высоких волнений в сердца согласных зрителей», и за «комедию высокую, верный сколок с общества», Гоголь в то же время предостерегал против «списывания сцен», то есть копирования жизни. «В руках таланта все может служить орудием к прекрасному, если только правится высокой мыслью послужить прекрасному»,— не раз повторял он волновавшую его мысль. Этой цели — «послужить прекрасному» — могут, по мнению Гоголя, и обличительные произведения. «Бывает время,— считал он,— когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости». 
Передовые русские писатели и театральные деятели мечтали о создании национального театра. Белинский на страницах «Молвы» высказал мысли многих: «...о, как было бы хорошо, если бы у нас был свой, народный, русский театр!.. В самом деле, видеть на сцене всю Русь, с ее добром и злом, с ее высоким и смешным...» Разве не слышатся в этих словах мысли Гоголя: «Ради бога, дайте нам русских характеров, нас самих дайте нам, наших плутов, наших чудаков! на сцену их, на смех всем!» Этот призыв содержал целую художественную программу, которую сам Гоголь и начал осуществлять, написав «Ревизора». 
Русь темная, погрязшая в пороках, мир негодяев и преступников, чинящих произвол, попирающих человеческое достоинство и всяческую законность, берущих взятки, встал со страниц комедии. Избрав местом действия глухой провинциальный город, откуда «хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь», ограничив круг действующих лиц небольшой группой чиновников, Гоголь показал всю чиновничью систему России, разоблачил все общественные пороки, безнравственность ее жизни. В «Авторской исповеди» он сам признавал: «В «Ревизоре» я решился собрать в одну кучу все дурное в России, какое я тогда знал, все несправедливости, какие делаются в тех местах и в тех случаях, где больше всего требуется от человека справедливости, и за одним разом посмеяться над всем». 
В каждом персонаже была достигнута огромная степень обобщения, превращавшая его в художественный символ, вобравший в себя черты определенного социального явления. 
Оплот режима, хозяин города, призванный осуществлять в нем высшую справедливость, городничий, как о величайшем своем житейском искусстве, говорит, что он «мошенника над мошенниками обманывал», «трех гу-бернаторов обманул». Живя в безнаказанности, он даже вопиющее беззаконие, творимое им, преступлением не считает, власть его, по существу, безгранична, на казну он смотрит как на свою собственность, достоинства человека оценивает размером взятки, которую тот может дать. Подчиненные — сродни ему самому. 
Почему городничий и его окружение приняли «пустейшего» человека, «фитюльку» Хлестакова за столичного ревизора? Белинский, давший великолепный разбор комедии в статье о «Горе от ума», считает, что Хлестакова сделал ревизором страх городничего. С обычным ревизором он бы знал как справиться, но Гоголь создает ситуацию исключительную («инкогнито проклятое»), и она, как мощное «увеличивающее стекло», позволила увидеть человека в ином масштабе. В этом и заключается особенность гоголевских обобщений: обнажение сути при абсолютной достоверности характеров. А поскольку ракурс исследования взят соци-альный, то служебные «грешки» вырастают в общественные пороки, и маленький городишко становится той каплей, в которой отражается мир. Используя предельные краски — гиперболу, гротеск,— писатель превращает конкретные характеры в типы, не отрывая их от Почвы реальности. 
Тот же способ обобщения и в «Женитьбе», хотя в основу пьесы здесь взят, казалось бы, совсем частный случай. Но он — лишь повод для создания широкой картины нравов общества. Среда здесь другая: в поле зрения писателя купечество и дворянство в их новых социально-экономических взаимоотношениях. Мир купли и продажи. Денежная мошна с невестой в придачу и «благородная нищета» присматриваются, прицениваются друг к другу. О естественных чувствах тут и речи нет, мечты персонажей убоги, претензии смешны. Съезд женихов на смотрины — парад уродов, «паноптикум печальный», как у Грибоедова. 
Гоголь поставил в центр произведения необычайной странности дуэт — Подколесина и Кочкарева, абсолютную пассивность и столь же абсолютную активность. Один душевно и физически неподвижен, другой неуемно энергичен. А по существу, оба — лишь две стороны одной медали: в этой жизни решительность Кочкарева так же бессмысленна, как нерешительность Подколесина. Лишенная высокой нравственной цели, она не более чем суета, она ничего не может изменить. Закрыли дверь перед Подколесиным, он выпрыгнул в окно — это единственный его активный поступок в пьесе. Кажущаяся бессмысленность его, однако, многозначна: в ней — боязнь перемен. Снова—страх. Гоголевские персонажи из всех человеческих чувств этому подвержены более всего. Страх оглупляет, он же и побуждает к поступкам, цель которых одна — спастись, перехитрить жизнь. 
В «Игроках» Ихарев построит на этом целую жизненную программу: «прожить с тонкостью, с искусством, обмануть всех и не быть обмануту самому — вот настоящая задача и цель!» Обмануть всех Ихареву не удается — он нарвался на жуликов посильнее его самого, но философия его симптоматична. Авантюризм стал стилем жизни, погоня за богатством — ее целью. Крапленая колода карт, названная по имени и отчеству — Аделаида Ивановна, стала своеобразным символом пошлого, аморального, убогого мира. 
«Никто никогда до него не читал такого полного паталого-анатомического курса о русском чиновнике»,— писал Герцен, называя «Ревизора» и «Мертвых душ» «ужасной исповедью современной России». Не только названные Герценом, но все произведения Гоголя — «паталого-анатомический курс» о русском обществе, безрадостная, жестокая правда о России. 
На упреки в том, что в комедии «Ревизор» нет ни одного положительного персонажа. Гоголь устами Автора пьесы ответил в «Театральном разъезде»: «Мне жаль, что никто не заметил честного лица, бывшего в моей пьесе. Да, было одно честное благородное лицо, действовавшее в ней во все продолжение ее. Это честное благородное лицо было — смех». 
Снова русская литература обращалась к сильнейшему своему оружию, снова звучал Великий смех, ставший героем комедии Грибоедова и теперь подхваченный новым представителем «фаланги великих насмешников». Раздался «смех, очищающий душу» (Белинский), «громкий и грозный смех Гоголя» (Герцен). 
Гоголь считал: «Драма живет только на сцене. Без нее она, как душа без тела». Он боролся за театр, где «могущественный лицедей потрясающим словом подымает выше все высокое человечества в человеке», но воплощать его произведения должен был тот театр, который уже существовал и которому только предстояло пройти гоголевскую школу. Естественно, что с задачей сценического воплощения его комедий этот театр справился плохо. 
Первая постановка «Ревизора» в Петербурге произвела на автора впечатление тягостное. «Мое же создание мне показалось противно, дико и как будто вовсе не мое»,— писал он. С похвалой отозвался Гоголь только о Сосницком, который играл Городничего. Добчинский и Бобчинский, по его мнению, «оказались до такой степени кривляками, что просто было невыносимо». Но наибольшие огорчения доставил автору Хлестаков. «Дюр ни на волос не понял, что такое Хлестаков», который сделался «чем-то вроде целой шеренги водевильных шалунов, которые пожаловали к нам повертеться с парижских театров. Он сделался просто обыкновенным вра-лем». 
Точнее поняли и сыграли «Ревизора» в Москве, хотя и там некоторые актеры «думали быть смешны», но ансамбль в целом был более точен в ощущении автора, особенно Щепкин в роли Городничего. Первое представление было дано в Большом театре для абонементной публики, которая оказала «Ревизору» прием весьма холодный. Во всяком случае, как свидетельствует «Молва», после спектакля «ни один актер не был вызван». Последующие спектакли шли с нарастающим успехом, но реакция зала была неоднородной — как писал Щепкин, «все в восхищении, а остальные морщатся». 
5 февраля 1843 года в бенефис Щепкина «Женитьба» шла вместе с «Игроками» в Большом театре в Москве, но поначалу и на этот раз спектакль не задался. Щепкин взял себе роль Подколесина, а Кочкарева играл Живокини «с привычными для него фарсами». Позднее роль Кочкарева стал играть Щепкин, а Подколесина — П. Садовский, отчего спектакль зазвучал совершенно по-другому. 
Таким образом, актерам не сразу удалось постичь художественную природу произведений Гоголя, своеобразие его стиля. Новая драматургия требовала нового актера. 
В 1842 году Гоголь написал «Предуведомление для тех, которые пожелали бы сыграть как следует «Ревизора». Оно не только содержит ряд интересных характеристик, но и позволяет понять особенности взгляда писателя на актерское искусство. Вместе с другими его высказываниями эти взгляды составляют театральную программу Гоголя. 
Сколь большое значение придавал он сценической правде, понятно уже из того, что свое «Предуведомление» он начал предупреждением: «Больше всего надобно опасаться, чтобы не впасть в карикатуру. Ничего не должно быть преувеличенного или тривиального даже в последних ролях... Чем меньше будет думать актер о том, чтобы смешить и быть смешным, тем более обна-ружится смешное взятой им роли». 
Что же представлялось ему главным в актерском исполнении? В одном из писем он просит Щепкина «ввести актеров в понятие», что на сцене «нужно не представлять, а передавать прежде мысли, позабывши странность и особенность человека». Не представлять, а передавать мысли — это и есть один из главных принципов гоголевской программы актерского творчества. К этой мысли он возвращается и в «Предуведомлении»: «Умный актер, прежде чем схватить мелкие причуды и мелкие особенности внешние доставшегося ему лица, должен стараться поймать общечеловеческое выражение роли... должен рассмотреть, зачем призвана эта роль, должен рассмотреть главную и преимущественную заботу каждого лица, на которую издерживается жизнь его, которая составляет постоянный предмет мыслей, вечный гвоздь, сидящий в голове». 
Большое значение придает, он работе над речью действующих лиц, считая, что «смысл всякой фразы» может измениться «от одного ударения, перемещенного на другое место или на другое слово». 
Как от карикатуры, удерживает Гоголь актеров и от излишнего переживания. «Храни вас бог слишком расчувствоваться»,— предупреждал он Щепкина, советуя так произносить слова, чтобы «зритель видел, что вы стараетесь удержать себя от того, чтобы не заплакать... Впечатление будет от того несколько раз сильней». 
Превыше всего ценил Гоголь талант, для которого ничего не остается «необъяснимым в роли» и которого предложенный автором рисунок не ограничивает, а только делает более целеустремленным. «Талант не остановят указанные ему границы,— писал он,— как не остановят реку гранитные берега; напротив, вошедши в них, она быстрее и полнее движет свои волны. И в данной ему позе чувствующий актер может выразить все». 
Станиславский говорил, что Гоголь «обнаружил в своих письмах задатки замечательного режиссера». Элементы режиссуры выразились прежде всего в требовании ансамбля. «Нет выше того потрясения, которое производит на человека совершенно согласованное согласие всех частей между собою, которое доселе мог только слышать он в одном музыкальном оркестре»,— писал Гоголь. И при постановке своих Пьес он больше всего заботился именно об этом «согласованном согласии всех частей». 
Неоднократно повторяется в его письмах мысль о том, что работой над спектаклем должен руководить «первоклассный актер», и трагедии — первый трагик, в комедии — первый комик, потому что все будет сделано «истинно так, как следует» только тогда, «когда они будут исключительные хоровожди такого дела». Возвращаясь постоянно к задачам «хоровождя», Гоголь, по существу, говорит о режиссуре в ее современном понимании, о режиссере как создателе художественного единства в спектакле. 
Продолжая традиции Пушкина и Грибоедова, Гоголь «указал дорогу, по которой со временем пойдет наша драматическая литература»,— предсказал И. С. Тургенев. Этой «дорогой» был критический реализм, в историческом движении которого творчество Гоголя составляет важнейший этап, потому что он не только создал гениальные произведения,, но и заложил теоретические основы для дальнейшего развития русского театра. 
Значение Гоголя понимали все великие художники России. Точнее всех его определил Н. Г. Чернышевский: «Давно уже не было в мире писателя, который был бы так важен для своего народа, как Гоголь для России».  

И. С. ТУРГЕНЕВ (1818-1883)

Иван Сергеевич Тургенев отдал дань театру в самом начале творческого пути. Все пьесы были написаны им до 1852 года, то есть до выхода «Записок охот-ника», после чего он к драматургии не возвращался. 
В 1840-е годы в русской литературе родилось новое направление, названное «натуральной школой». Ее принципы были сформулированы Белинским, эсте-тическая программа которого определялась его общественно-политическими взглядами революционного демократа. Основным требованием этой программы было «воспроизведение действительности во всей ее истине», что означало прежде всего обнажение социальных противоречий, борьбу против крепостного права и других уродливых явлений русской жизни. К «натуральной школе» под влиянием Белинского примыкал и молодой Тургенев. 
В 1840-е годы Тургенев занимался преимущественно театром — писал пьесы, статьи по истории и теории драматургии, рецензии. Он резко критиковал пьесы Кукольника и Гедеонова за отсутствие в них жизненной правды, за «злоупотребление патриотическими фразами», за их язык «маленько мужицкий», смешанный с «языком новейшей французской мелодрамы», за подражательность. В своих оценках современной сцены он обнаруживал полное единомыслие с позицией Белинского. Обоих глубоко тревожило положение русского театра, который переживал тяжелую пору: не было Пушкина, Грибоедова, Лермонтова, их пьесы, часть из которых находилась под запретом, остальные игрались крайне редко, не могли оказать серьезного влияния на репертуар. Только Гоголь воздействовал на современный театр достаточно активно. Путь, предложенный им, Тургенев считал наиболее перспективным и высказывал оптимистическую уверенность, что русская сцена даст вскоре на этом пути замечательные всходы и «молодой лесок вырастет около одинокого дуба...». 
Одним из первых в этом «молодом леске» был сам Тургенев, перу которого принадлежит десять пьес. 
Первое его драматическое произведение «Неосторожность» (1843)—пародия на современные ему романтические драмы с их пристрастием к испанским сю-жетам, сверхбурными страстями, с убийствами и т. п. «Безденежье» (1845) —проба в жанре комедии, сделанная не без влияния «Ревизора». 
К гоголевской традиции возвращается Тургенев и в ряде других пьес, в частности в «Нахлебнике» (1848), где развитие гоголевских идей дано в жанре мелодрамы. Произведение было написано под влиянием проходящей красной нитью в статьях Белинского мысли о необходимости «пробуждения в народе чувства человеческого достоинства». Эта тема особенно остро будет раскрыта в «Записках охотника». «Нахлебник» — первое прикосновение к ней. 
В образе бедного дворянина Кузовкина, нахлебника в доме крупного чиновника Елецкого, автор показывает, как социальные условия калечат человека, развивают в нем качества, от природы ему не свойственные. Посто-янная зависимость превратила доброту Кузовкина в заискивание, угодничество, он стал домашним шутом и свыкся со своим положением. Образ этот — распространенный в литературе «натуральной школы» образ «маленького человека», «униженного и оскорбленного» в этом мире,— обладает большой социальной остротой, что ставит его в один ряд с героями Пушкина, Гоголя, Достоевского. С большой обличительной силой нарисо-вано Тургеневым и общество «благородных» людей, унижающих человека, подкупающих его, выгоняющих из дома и при этом чувствующих себя благодетелями; общество аморальное по сути своей, как аморальна сама природа социального неравенства. 
Закончив комедию, автор отправил ее Щепкину, рассчитывая, что она пойдет в его бенефис. Однако цензура расценила пьесу как «совершенно безнравственную и наполненную выходками против русских дворян, пред-ставляемых в презрительном виде» и запретила ее к представлению и печатанию. Впервые она появилась в «Современнике» только в 1857 году под названием «Чужой хлеб», а на сцену попала в 1862 году. 
После запрещения «Нахлебника» Тургенев пишет в 1849 году новую пьесу для Щепкина — «Холостяк». По социальной остроте она значительно уступала «Нахлебнику», но и в ней по-своему раскрывалась тема «малень-кого человека». Глубоким состраданием проникнуто отношение автора к судьбе Мошкина и его воспитанницы Маши. 
В «Завтраке у предводителя» (1849) Тургенев возвращается к жанру комедии и даже прибегает к несвойственным ему приемам художественного преувеличения, чтобы подчеркнуть нелепость конфликта между братом и сестрой, которые никак не поделят доставшееся им в наследство имение. Особенно ярко написан образ помещицы Кауровой, доводящей всех собравшихся помирить ее с братом до отчаяния железным упорством и тупостью, за которыми стоит лишь желание не продешевить, не прогадать. 
Пьеса эта была разрешена к постановке в Александринском театре и прошла с большим успехом. Однако опубликована была только в 1856 году в «Современнике». 
Другое направление в творчестве Тургенева представляют пьесы, действие которых происходит в «дворянских гнездах». И в тематическом, и в жанровом плане это произведения совершенно особенные, не имевшие аналогов в драматической литературе. Они начинали новое направление в театре — психологический реализм, который получит развитие и в более поздних пьесах самого Тургенева и особенно в творчестве А. П. Чехова. 
Первой пьесой такого плана была комедия «Где тонко, там и рвется» (1847)—небольшой психологический этюд, единодушно принятый революционными демократами и редакцией «Современника». «Тут столько наблюдательности, таланта и грации, что я убеждён в будущности этого человека, он создаст что-нибудь важное для Руси»,— писал Н. П. Огарев. 
В образе Горского автор показал типичного для того времени рефлексирующего дворянина, человека, не способного к активному действию, «темного и запутанного», по его самохарактеристике. Горскому противостоит Вера, отличающаяся редкой цельностью натуры, душевной ясностью, отсутствием притворства, решительностью поступков. Этот образ — предтеча тургеневских героинь, судьба и характер которых будут предметом исследования в его романах. 
В 1850 году Тургенев создал главное свое драматическое произведение — пятиактную комедию «Месяц в деревне», где круг интересовавших писателя проблем, как и его эстетическая программа, выразились наиболее полно. 
Два мира — умирающий и нарождающийся — столкнулись в пьесе, определив ее конфликт. В Наталье Петровне и Ракитине, который являет -тип чуть постаревшего Горского, раскрывается преждевременная старость души, хотя ему всего тридцать, а ей и того меньше, вызванная пустотой жизни. Оба они — порождение немощного общества, выражение духовного оскудения, умирания «дворянских гнезд». Им противостоит студент Беляев, человек из другого мира. Это первый в русской драматургии образ разночинца. Его появление отражало реальный процесс, происходящий в жизни. Душевное здоровье Беляева, его молодость отражали молодость его сословия, активно вступающего в жизнь. Личная драма соединилась в пьесе с драмой социальной, что придало конфликту масштаб. 
Интересны образы комедии, особенно Наталья Петровна, нимало не напоминающая традиционную помещицу, женщина умная, тонкая, неординарная, она переживает действительную и глубокую, не выдуманную драму. Сложный процесс переживает и Верочка, превращаясь из беззаботного подростка в человека, самостоятельно решающего свою судьбу. Она выходит замуж за Большинцова, чтобы обрести независимость от своей «благодетельницы» — так продолжает писатель тему «чужого хлеба» на новом материале. И в то же время поступок этот свидетельствует о решительности ее характера. 
Закончив 22 марта 1850 года работу над пьесой, которая первоначально называлась «Студент», Тургенев отправил ее Некрасову для «Современника», но цензура ее не пропустила. Осенью того же года автор попытался напечатать пьесу под другим названием — «Две женщины»,- но тоже безуспешно. Впервые она была опубликована в 1855 году с авторским объяснением, что пьеса «никогда не назначалась для сцены», и с большими изменениями. В первоначальном своем виде «Месяц в деревне» был напечатан лишь в 1869 году. 
Из множества замыслов Тургенев осуществил еще только три: в конце 1850 года написал «Провинциалку», в 1851 году — «Разговор на большой дороге» и в году — «Вечер в Сорренто». 
В «Провинциалке» автор снова обращается к теме «маленького человека», но разрешает ее неожиданным образом. Дарья Ивановна, жена провинциального чиновника, энергичная молодая женщина, мечтающая вырваться из захолустья в столицу с помощью графа Любина,— уже не просто «маленький человек», а маленький хищник, умеющий приспособиться к обстоятельствам и извлечь из них пользу. Однако писатель далек от мысли осудить или осмеять Дарью Ивановну. Ему импонирует ее жизненная энергия, ее ум, талант, обаяние, ее достоинство, наконец, в ней нет угодливости, приниженности. В своеобразном поединке Дарьи Ивановны со старым ловеласом графом Любиным симпатии автора определенно на ее стороне. 
Чуткий ко всему новому, только нарождающемуся в жизни, Тургенев в этой пьесе в образе Миши воплощает тип «благомыслящего человека», который прочно войдет в жизнь и литературу и станет Белогубовым у Островского, героем рассказов Чехова. 
Отсутствие в «Провинциалке» очевидной социальной остроты открыло ей путь на сцену и на страницы «Отечественных записок». 
«Разговор на большой дороге» автор назвал просто «сценой». Никакого сюжета здесь нет, только диалог. Персонажи характеризуются исключительно словом, но в ходе их разговора раскрываются и личные свойства людей и их взаимоотношения. 
«Сцена» была посвящена П. Садовскому, с которым Тургенев познакомился во время своего прощального обеда перед отъездом за границу в 1851 году. На другой день он с восторгом писал о «комическом актере, человеке большого таланта», у которого «правдивость игры, интонации и жеста такая полная, какой я раньше никогда не встречал. Нет ничего более приятного чем искусство, ставшее природой». «Разговор на большой дороге» вошел в репертуар Садовского еще до того, как появился в печати. 
«Вечер в Сорренто» — одноактная пьеса о соперничестве двух женщин — изящный психологический этюд, лишенный социального содержания. 
Пьесы Тургенева, за немногим исключением, в 1840—1850-е годы большого успеха не имели. Современники признавали в них достоинства литературные, но в сценичности им отказывали. Написав десять пьес, и сам Тургенев пришел к мысли, что «драматическим талантом» он не обладает. 
Между тем писатель создал свой театр, который отличался новой и смелой эстетической программой. Ее художественные особенности наиболее полно оформились в определенный творческий метод в «Месяце в деревне». Главным признаком этого метода было построение сюжета не на внешних событиях, а на раскрытии человеческих характеров и взаимоотношений. В пьесах Тургенева внутренние, психологические процессы преобладают над интригой. Он считал: «Поэт должен быть психологом, но тайным: он должен знать и чувствовать корни явлений, но представлять только самые явления — в их расцвете или увядании». Тончайшие душевные нюансы писатель передает в изящном, легком диалоге, причем слова героев не всегда раскрывают их мысли, часто, напротив, помогают скрыть их — а это уже новое качество драматургии. Важное значение в таком «двойном диалоге» имеют наполненные содержанием паузы. Переживаниям персонажей в пьесах Тургенева часто аккомпанирует природа, созданию необходимой атмосферы помогает музыкальное сопровождение. Душевное состояние героев автор передает в подробных, развернутых ремарках. 
Сценическая история пьес Тургенева складывалась не просто. Театр его времени не угадал в этой драматургии нового качества и воплощал ее старыми средствами. Те произведения, которые попали на сцену, Имели в основном отдельные актерские удачи. Ни одного целостного спектакля создано не было, для этого необходим был театр нового типа, а он появится только накануне XX века. 
Первым из тургеневских пьес попал на сцену «Холостяк», он был поставлен в бенефисы Щепкина в 1849 году в Петербурге, а в январе 1850 года — в Москве. 
«Провинциалка» тоже была сыграна в 1851 году в бенефис Щепкина, который выступил в роли Ступендьева. Остальные пьесы успеха не имели, кроме «Завтрака у предводителя». 
«Нахлебник» пролежал под запретом двенадцать лет. «Месяц в деревне» прождал первой премьеры двадцать два года. 
Новое сценическое рождение драматургии Тургенева связано с творчеством М. Г. Савиной, которая играла Верочку и Наталью Петровну в «Месяце в деревне», и Дарью Ивановну в «Провинциалке» и обе женские роли в «Вечере в Сорренте». 

М. С. ЩЕПКИН (1788—1863)

Михаил Семенович Щепкин — не просто великий актер, творец незабываемых сценических образов, он театральный деятель, теоретик, мыслитель, создатель школы, определившей развитие русского актерского искусства в XIX веке. 
Отец его был крепостным графа Волькенштейна, собственностью которого и Щепкин оставался до 1822 года, когда он, уже будучи известным актером, был выкуплен по подписке. 
В Курске, куда его отдали в 1801 году в губернское училище, он часто посещал театр и даже бывал в доме антрепренеров — братьев Барсовых, благодаря которым стал получать роли в переписку, а потом и суфлировать. 
В ноябре 1805 года в бенефис актрисы П. Г. Лыковой в драме Мерсье «Зоа», которую он часто суфлировал, Щепкин вызвался заменить выбывшего исполнителя и сыграть роль Андрея Почтаря. Так он впервые вышел на профессиональную сцену. 
Став актером, он играл в разных провинциальных труппах, популярность его быстро росла и к началу 1820-х годов достигла Москвы. Драматург Загоскин был послан, чтобы познакомиться со Щепкиным, и после его восторженного отзыва — «Актер чудо-юдо!» — талантливому провинциалу был предложен дебют в Москве, который и состоялся 20 сентября 1822 года. После выступления Щепкина в роли Богатонова в комедии Загоскина «Господин Богатонов, или Провинциал в столице» С. Т. Аксаков писал: «Московская публика обрадовалась прекрасному таланту и приняла Щепкина с живейшим восторгом». С 6 марта 1823 года началась служба Щепкина в императорском театре, продолжавшаяся более сорока лет. 
Большой талант, как магнит, притягивает к себе людей. Щепкин же, по природе человек общительный, сам тянулся к интересным людям и с первых же дней работы в Москве он сблизился с передовой русской интеллигенцией. Он был связан дружескими узами с Тургеневым и Кольцовым, Белинским и Герценом, Огаревым и Писемским, входил в кружок профессора Московского университета Грановского. Пушкин в последнее десятилетие своей жизни, приезжая в Москву, часто встречался со Щепкиным, любил слушать его рассказы и однажды подарил ему тетрадь, где своей рукой написал первые слова его «Записок». Гоголь передал актеру права на все свои пьесы, которые ставились в бенефисы Щепкина, и поэтому автор никаких денег за них не получал. 
Такой же сильной, как любовь к театру, была у Щепкина ненависть к крепостному праву — эти две страсти и составляли основу его мировоззрения. Он не имел никакого отношения к политике, к революционному движению, но держал себя независимо, а порой и не без вызова. Он первый приехал к Тургеневу, высланному за статью о Гоголе. Несмотря на преклонный возраст, посетил Шевченко в Нижнем Новгороде и Герцена в Лондоне. Когда директор императорских театров Гедеонов, к которому Щепкин поехал в Петербург хлопотать за друзей-актеров, отказал ему в просьбе, Щепкин заявил, что передаст дело в «Колокол». Директор пригрозил непокорному актеру арестом, но незаконно удержанные деньги выплатил. Не случайно в секретной записке шефу жандармов московский генерал-губернатор характеризовал Щепкина так: «Желает переворотов и готов на все». 
За первые дна года в Москве Щепкин сыграл шестьдесят восемь ролей, выступив в 193 спектаклях. В основном это были пустенькие комедии и водевили, о которых Белинский писал, что актер «пересоздает их», ибо, «если автор не вдохновляет актера, то актер может вдохнуть душу в его мертвые создания». «Вдыхать душу» Щепкину приходилось довольно часто. Но время от времени выпадало на его долю актерское счастье: то Фонвизина поставят, то Капниста или Крылова, а то и до Мольера дело дойдет. Но вершинами в его творчестве стали два образа, созданные в 1830-е годы Фамусов в «Горе от ума» и Городничий в «Ревизоре». 
Когда в 1831 году было, наконец, дано разрешение на постановку комедии Грибоедова и Щепкина назначили на роль Фамусова, он неожиданно от нее отказался, несмотря на то, что Грибоедов, будучи в Москве, по словам самого актера, читал с ним роль Фамусова и давал пояснения по поводу того, как ее следует играть. Щепкина пугало главным образом то, что Фамусов — барин, аристократ. «Я не Фамусов,— говорил он.— Нет, не Фамусов. Не забудьте, что Фамусов, какой он ни пошляк с известных точек зрения, как ни смешон он своим образом мыслей и действий — все-таки барин, барин в полном смысле слова, а во мне нет ничего барского, у меня нет манер барских, я человек толпы, и это ставит меня в совершенный разлад с Фамусовым, как с живым лицом, которое я должен представлять собою в яве». 
Однако то обстоятельство, что «барина» играл «человек толпы», обернулось в спектакле преимуществом, придало ему особую социальную остроту. Актер-демократ, актер-антикрепостник судил крепостника. 
Фамусов Щепкина не был аристократом, он дослужился до высокого казенного поста не иначе, как пользуясь средствами собственного дяди Максима Петровича, о котором он говорил с восторгом: 
Когда же надо прислужиться, 
И он сгибался в перегиб. 
Щепкин обнаруживал в своем Фамусове это неизжитое внутреннее лакейство, которое выражалось в смеси чванства и подобострастия, в зависимости от того, с кем он разговаривал. Со Скалозубом он был льстив и любезен, Хлестовой просто боялся, когда же в финале вспоминал княгиню Марью Алексеевну, то наклонял «свою еще недавно гордо поднятую напудренную голову, и из его груди вырывался вопль фамусовских страданий», по словам современника. Зато с Молчалиным он был важен, с Чацким насмешлив и презрителен, а порой едва сдерживал переполнявшую его ненависть. Видавшие в этой роли Щепкина вспоминают «искаженное злобою лицо» его героя. 
А. А. Стахович в «Клочках воспоминаний» рассказывает, как в последнем акте, увидав Софью с Чацким, Фамусов — Щепкин кричал: 
Дочь! Софья Павловна, срамница, 
Бесстыдница! Где, с кем! 
 
«Это «с кем...» ключ ко всей роли! Будь на месте Чацкого... другой, подходящий, хотя бы полковник Скалозуб, Фамусов прошел бы мимо, ничего не заметив...» 
Фамусов стал не только одним из высших актерских достижений Щепкина, но и явлением серьезного общественного значения. 
25 мая 1836 года состоялась в Москве премьера «Ревизора». Городничий в исполнении Щепкина был образом огромной обличительной силы. Все в роли было подвластно актеру, знавшему жизнь «от дворца до лакейской». Зная силу художественного обобщения, он понимал: чем крупнее будет фигура городничего, тем выше полетят стрелы его сценической сатиры. Сыграть просто провинциального самодура или мелкого мошенника, каким часто играли городничего после Щепкина, актеру его дарования ничего не стоило, но он искал в роли другой масштаб. Его Сквозник-Дмухановский был «высоким, идеальным образом умного мошенника», полного «глубокого сознания своего официального величия». «То был героический, величавый мошенник, одаренный государственной мудростью и удивительной на-ходчивостью»,— вспоминал современник. При таком решении объектом обличения становилась вся чиновничья система России. 
Не случайно, когда Гоголь дописал Городничему реплику «Чему смеетесь? Над собой смеетесь!», Щепкин произносил ее обычно в зрительный зал, обращаясь к партеру, заполненному людьми, многие из которых были сродни гоголевскому персонажу. Актер своим исполнением старался максимально обнажить социальную остроту произведения. II если Гоголя потрясла реакция на петербургскую премьеру, то Щепкина она радовала. «Со стороны же публики, писал он автору пьесы,— чем более будут на нас злиться, тем более и буду радоваться, ибо это будет значить, что она разделяет мое мнение о комедии и вы достигли своей цели». 
Поднявшись с помощью Гоголя в своем обличительном искусстве на небывалую высоту, Щепкин был ошеломлен и даже оскорблен, получив от своего друга «Развязку Ревизора». Он долго молчал, а потом написал автору гневное письмо, которое и сегодня поражает силой душевной боли и от души идущего, страстного желания защитить, спасти великое творение от самого же творца: «...я так свыкся с Городничим, Добчинским и Бобчинским в течение десяти лет нашего сближения, что отнять их у меня и всех вообще — это бы-ло бы действие бессовестное. Чем вы их мне замените? Оставьте мне их, как они есть. Я их люблю, люблю со всеми слабостями, как и вообще всех людей. Не давайте мне никаких намеков, что это-де не чиновники, а наши страсти; нет, я не хочу этой переделки: это люди настоящие, живые люди, между которыми я вырос и почти состарился. Видите ли, какое давнее знакомство? Вы из целого мира собрали несколько человек в одно сборное место, в одну группу; с этим в десять лет я совершенно сроднился, и вы хотите их отнять у меня. Нет, я их вам не дам! Не дам, пока существую. После меня переделайте хоть в козлов; а до тех пор я не уступлю вам Держиморды, потому что и он мне дорог». 
Великий актер-реалист так и не принял гоголевских аллегорий, продолжая играть «Ревизора» в первоначальном варианте. 
В свой бенефис в 1843 году Щепкин поставил «Женитьбу» и «Игроков» Гоголя. В «Женитьбе» он играл Подколесина, по единодушному признанию современников, неудачно. Аксаков считал, что актер «по свойству своего таланта... не может играть вялого и нерешительного творения». Вероятно, также думал и сам Щепкин, потому что очень скоро он стал играть Кочкарева и имел в этой роли большой успех. Когда в 1844 году он сыграл ее в Петербурге, Белинский написал: «Публика Александринского театра благодаря Щепкину наконец взяла в толк, что «Женитьба» Гоголя — не грубый фарс, а исполненная истины и художественно воспроизведенная картина нравов петербургского общества средней руки». 
Комедия, однако, была не единственным жанром, в котором Щепкин не знал себе равных. В репертуар его входили образы и иного плана. Исполнение Щепкиным главной роли в «Матросе» натолкнуло Белинского на мысль, что «разделение драматических произведений на трагедию и комедию в наше время отзывается анахронизмом», что «назначение драматического произведения — рисовать общество, страсти и характеры и что трагедия так же может быть в комедии, как и комедия в трагедии». В особую заслугу актеру ставил великий критик не только то, что он «в одно и то же время умеет возбуждать и смех и слезы», но то, что «он умеет заинтересовать зрителей судьбою простого человека и заставить их рыдать и трепетать от страданий какого- нибудь матроса, как Мочалов заставляет их рыдать и трепетать от страданий принца Гамлета или полководца Отелло...» 
В пьесе французских драматургов Соважа и Делурье «Матрос», названной «драматическим водевилем», Щепкин играл наполеоновского солдата Мартына Симона, который после двадцатилетнего пребывания в плену возвращается на родину. Но дома его никто не ждет, ему поставлен памятник как погибшему герою, жена его давно замужем за другим. Не желая разру-шать ее счастье, Симон, не раскрыв своего инкогнито, уходит. Переход от радостного волнения, предчувствия счастья встречи с близкими к страданиям отвергнутого, чужого, никому ненужного человека Щепкин передавал с огромным драматизмом, вызывая в зале искреннее сочувствие и сопереживание. И еще — уважение к простому человеку, восхищение его благородством, самоотверженностью, душевной красотой. Актер превращал матроса в героя, а водевиль в трагедию. 
В другой французской пьесе «Жакар, или Жакардов станок» Фурнье, где рассказывалось о злоключениях бедного ремесленника Жакара, усовершенствовавшего ткацкий станок, исполнение Щепкина было проникнуто не только состраданием к «простому человеку», но и уважением к его труду. Куплеты— 
 
Слава каждой капле пота! 
Честь мозолистым рукам... 
пели повсюду и долго после того, кик спектакль уже сошел со сцены. Куплеты превратились в своеобразный «Гимн труду». 
Именно в таких спектаклях, как «Матрос» или тургеневский «Холостяк», где защита девушки-сироты была для Мошкина — Щепкина не просто проявлением душевной доброты, но и актом справедливости, с особой силой начинала звучать в творчестве актера-демократа, актера-гуманиста тема «маленького человека», в них был сделан решительный поворот трагедии от героя к простому человеку. Образы, созданные Щепкиным, дали начало новому этапу развития трагедии — они делали этот жанр реалистическим. 
С особой силой драма «маленького человека» прозвучала в роли Кузовкина в «Нахлебнике», в которой Щепкину довелось выступить лишь в самом конце жизни, в 1862 году. Добившись снятия цензурного запрета, актер сыграл пьесу в свой бенефис. В образе «нахлебника» демократические устремления Щепкина раскрылись как ни в одном другом, тема унижения человеческого достоинства обрела характер общественного протеста. Трогательный и добрый старик, плачущий под шутовским колпаком, вызывал не только сочувствие, но и гнев. Искусство актера достигало здесь силы небывалой, оно взывало к совести и человечности, оно утверждало право человека на равенство, на уважение. Это и дало повод Герцену назвать искусство Щепкина «школой гуманизма». 
Щепкин добился разрешения на постановку и впервые в истории русского театра воплотил на сцене пушкинского «Скупого рыцаря». В 1852 году он поставил пьесу в свой бенефис в Петербурге, хотя и не рискнул пока нарушить традицию и сыграть Барона, отдав эту роль В. Каратыгину, сыгравшему ее, впрочем, без успеха. Было очевидно: трагический канон для драматургии Пушкина не годится. И в следующий бенефис, 9 января 
года в Москве, Щепкин «перешел Рубикон»: «первый комический актер» императорской труппы выступил в трагедии. 
Журнал «Пантеон» свидетельствовал: «В роли «Скупого рыцаря» Щепкин был выше, нежели во всех своих прежних ролях, выше того, что только можно вообразить». 
Заслуга актера в том, что он дал жизнь многим новым произведениям своих современников. Он был поистине глашатаем передовых идей времени, выраженных I) пьесах Грибоедова, Гоголя, Пушкина, Тургенева. 
Вместе с тем он выступал и в пьесах Мольера, Шекспира, Шиллера, внося в хорошо известные всем образы новые, порой неожиданные черты. 
Щепкин вошел в историю русского театра не только как великий актер, но и как реформатор сцены. Существо его реформы замечательно сформулировал Герцен: «Он создал правду на русской сцене, он первый стал нетеатрален на театре». 
Щепкин пришел на провинциальную сцену в то время, когда там «никто не говорил своим голосом, когда игра состояла из крайне изуродованной декламации, слова произносились как можно громче и почти каждое слово сопровождалось жестами» — так он сам писал в своих «Записках». Первый урок «нетеатральности» исполнения получил он от князя П. В. Мещерского, которого Щепкин, уже будучи профессиональным актером, увидел в домашнем спектакле — в комедии Сумарокова «Приданое обманом»,— и был поражен тем, что князь «ничего не играл». Позднее Щепкин писал: «Мещерский первый в России заговорил на сцене просто», «он первый посеял во мне верное понятие об искусстве и показал мне, что искусство настолько высоко, насколько близко к природе». 
Но самому ему простота эта долго не давалась, пока он не понял, что быть простым — значит быть правдивым. Над поисками сценической правды Щепкин работал всю жизнь. И всю жизнь помнил он роль, в которой впервые удалось ему добиться нескольких мгновений простоты,— Сганареля в «Школе мужей» Мольера. И будто в благодарность за то давнее открытие актер полюбил этого драматурга всей душой и охотно выступал всегда в его пьесах. Однако от «сказать несколько слов просто» до высокой художественной простоты, которая несет в себе черты образного обобщения, лежал огромный путь длиной в целую жизнь. 
Щепкин никогда не полагался на «нутро», на вспышки вдохновения. Он работал. Он был великий труженик в искусстве, «вечный ученик», как назвал его Гоголь. Не получив никакого театрального образования, он до «сего доходил «своим умом» и, делая выводы по поводу собственного творчества, но существу, сформулировал законы реалистического актерского торчества. 
Итак, первым и величайшим открытием Щепкина был закон сценической правды, требование не «подделаться», а «сделаться» тем лицом, которое написал автор. Позднее Станиславский назовет это искусством пе-ревоплощения. Щепкин формулировал проще: «влазь, так сказать, в кожу действующего лица, изучай хорошенько его особенные идеи, если они есть, и даже не упускай из виду общество его прошедшей жизни». 
Главным источником творчества Щепкин считал жизнь, поэтому она и стала объектом его постоянного познания. Ученикам своим он тоже прививал вкус к изучению жизни. «Старайся быть в обществе,— советовал он Шуйскому,— сколько позволит время, изучай человека в массе, не оставляй ни одного анекдота без внимания». Но в то же время предостерегал своего ученика от увлечения мелочами, так как «не они составляют главный предмет». Даже в Мочалове не находил он порой «идеального достоинства», когда созданный им образ делался «простым зеркалом жизни». 
Степень собственного вклада Щепкина в образ, благодаря пристальному изучению жизни, была так велика, что Белинский называл его «не помощником автора, но соперником его в создании роли». 
В творчестве актера, в его взаимоотношениях с партнерами впервые на русской сцене возникли элементы ансамбля. Аксаков вспоминает, что Щепкин «никогда не выставлял своей роли напоказ, ко вреду играющих с ним актеров, ко вреду цельности и ладу всей пьесы». Когда однажды во время спектакля «Горе от ума» он вызвал смех зрителей в том месте, где их внимание должно быть сосредоточено на Чацком, он после спектакля извинился перед исполнителем, которому помешал. 
Поиски гармонии, требование ансамбля, уважение к партнеру — важнейшие принципы новой театральной этики, утверждение которой тоже началось со Щепкина, а окончательно было сформулировано Станиславским. 
Одним из обязательных требований актера было абсолютное знание авторского текста. «Избави бог не знать текста или передавать своими словами: как публика и критика могут судить о языке автора, если мы будем сочинять по-своему». 
К каждому спектаклю он тщательно готовился, даже если играл роль много лет. Подготовка состояла главным образом в повторении текста. Как бы ни был труден сыгранный спектакль, Щепкин никогда не ложился спать, не поработав над ролью, которую будет играть завтра. Вставал он обычно в шесть-семь часов утра и после чая шел на прогулку, во время которой снова повторял текст, искал новые детали, подробности. Даже старые роли он от спектакля к спектаклю изменял и совершенствовал. 
Щепкин всегда приходил на репетицию первым и работал в полную силу. Никогда не отменял спектаклей, даже если был болен. И даже бывало так, что искусство его исцеляло — он начинал играть больным, а заканчивал спектакль здоровым. 
Он никогда не отказывался от ролей, как бы незначительны они ни были. И не было для него судьи строже, чем он сам. Недовольство он испытывал даже после самых больших своих удач. 
Щепкин был истинным жрецом искусства, до конца дней сохранял восторженную любовь к театру. Он не уставал повторять: «Театр для актера храм. Это его святилище!.. Относись с уважением к этому храму и заставь уважать его других. Священнодействуй или убирайся вон». 
Понимание сценической правды было у Щепкина особым: оно обязательно включало в себя театральный элемент, момент возвышения над бытом, ибо, по его мнению, «действительная жизнь и волнующие страсти должны в искусстве проявляться просветленными». 
Поэтому он не принял Островского и Садовского с их «неумытыми» героями. Достоинств нового драматурга он не признавал даже в «Грозе» из-за ряда «неприличных мест». 
Большов в комедии «Свои люди — сочтемся» был первой купеческой ролью Щепкина. Современники считали, что актеру не доставало в ней «чисто купеческой турнюры и угловатости в выговоре». Но главный недостаток его исполнения заключался в том, что актер стремился «очеловечить» Большова, сделать его помягче, отчего образ утрачивал социальную остроту. Считая, что роль Любима Торцова в комедии «Бедность не порок» у Садовского просто грязна, Щепкин во время гастролей в Нижнем Новгороде решил показать, как надо ее играть по-настоящему, и создал образ романтический, очищенный от бытовых черт. 
Конфликт Щепкина с новыми веяниями — конфликт исторический. «Сошлись в стык две эпохи, два театральных поколения, два рода понятий и вкусов, которые наследовали одно другому, но не поняли этого» — так определил суть этого конфликта современный исследователь творчества Островского В. Лакшин. 
Все это не снижает заслуг Щепкина перед русской сценой, которую он своей неустанной деятельностью подготовил к новому шагу по пути сценического реализма. Но шаг этот предстояло сделать уже не ему, а представителям следующего театрального поколения — Островскому и Садовскому, а также многочисленным ученикам, которых Щепкин оставил после себя. 
Он умер 23 августа 1863 года по дороге в Крым, куда направлялся на отдых после гастрольной поездки. 
И не является ли символичным тот факт, что в год смерти Щепкина родился Станиславский?..