Рыцарская культура средневековья

Содержание

Введение 4

1. История рыцарства 5

2. Традиция рыцарских турниров 8

3. Идеал рыцарской верности и традиции обета 13

4. Богатство и щедрость в рыцарском сознании 16

5. Рыцарь и женщина. Культ Прекрасной Дамы 20

Заключение 25

Список литературы 26

Введение

В средневековой культуре наряду с доминирующем  религиозным  идеалом начиная  с  X  века  складывается  рыцарское  движение.    Рыцарство - особый привилегированный социальный слой средневекового общества. Рыцарство как военное и землевладельческое сословие возникло у франков в связи с переходом в VIII веке от народного пешего войска к конному войску вассалов.

Рыцарское движение хотя и  формировалось  вокруг  выполнения  военной функции (защита синьора, война  за веру), однако помимо культивирования  духа воинственности,  силы,  мужества,  самоотверженности,  презрения  к  смерти, рассматривались  и  раскрывались  общезначимые  устремления  как   преданное служение  прекрасной  даме,  культ  естественной  любви,  право  на   земное счастье, благородство, обостренное чувство личного  достоинства, прямодушие.

Цель реферата - как  можно  глубже  изучить рыцарскую культуру.

Главные   задачи, возникающие передо мной, состоят в том,  чтобы:

1. Рассмотреть историю рыцарства;
2. Охарактеризовать традицию рыцарских турниров;
3. Изучить идеал рыцарской верности и традиции обета;
4. Изучить богатство и щедрость в рыцарском сознании;
5. Охарактеризовать рыцаря и женщину, а также культ Прекрасной Дамы.

Методами  изучения  и  анализа  послужат дошедшие до нас исторические и художественные материалы, всевозможная учебная литература  по средневековой  культуре.

1. История рыцарства

«Рыцарь»  в  переводе  с немецкого означает «всадник». Рыцарство своими корнями уходит в варварскую эпоху, что наложило существенный отпечаток на его мироощущение, образ жизни и культурные ценности. Об этих истоках проговариваются рыцарские прозвища и геральдика. Генрих Лев, Альбрехт Медведь, Ричард Львиное Сердце – имена известных исторических персонажей, которые не нуждаются в дополнительных комментариях.

Не следует забывать, что  рыцарь – это, прежде всего воин. Неслучайно многие авторы отмечают, что  в основе своей рыцарское сословие представляло собой так называемых milites – совокупность воинов. Именно так называли рыцарей в XII веке клирики. Профессиональная принадлежность вкупе с природной данностью и определили приоритет физической силы в рыцарских глазах. Рыцарь по определению должен был обладать данным достоинством. И дело не только в том, что рыцарь классического средневековья вынужден был нести на себе латы и оружие весом в 70-80 килограммов, что было под силу только очень сильному человеку. Образ жизни, технология военных действий того времени не могли не определить особую ценность мускульной силы, физической подготовки для рыцаря. Неудивительно, что воспитание рыцаря было в первую очередь подчинено задаче сделать из юноши сильного воина.

Подготовка такого воина осуществлялась и регулировалась посредством обычая, составлявшего обязательный элемент  в жизни каждого представителя  этого сословия. Это обычай ученичества, когда до шестнадцати-двадцатитрехлетнего  возраста юноши, начиная с десяти- двенадцати лет проходили соответствующую  выучку под началом определенного  наставника. Как правило, молодого человека отдавали в руки могущественного  покровителя, при дворе которого существовало нечто вроде «рыцарской школы». В этой «школе» обучались  военному мастерству и иным рыцарским  доблестям сыновья вассалов того или иного сеньора, его протеже  и менее состоятельные родственники. Лишь освоив соответствующие навыки воинской профессии – владение оружием (мечом и копьем), тактические приемы конного боя и т.д. – юноша мог быть посвященным в рыцари.

Обряд посвящения мог проходить  как в военное, так и в мирное время. Естественно, что церемония, проведенная на поле боя в канун  сражения или после него, приобретала  особый престиж в глазах участников этого культурного действа. Равно  как имело большое значение то, кто посвящал в рыцари. Посвящение в мирное время приурочивалось к каким-либо знаковым событиям – религиозному празднику, свадьбе сеньора или правителя, рождению особы королевского рода и т.д. Светской части обряда предшествовал особый религиозный ритуал – исповедь, причастие и ночь размышлений в часовне или церкви, который должен был очистить посвящаемого от дурных помыслов, укрепить в вере, словом, подготовить его духовно к вступлению в ряды воинов Христовых. Следует подчеркнуть, что и сам ритуал непосредственного посвящения был исполнен сакрального характера и начинался с освящения оружия. Посвящаемый получал из рук своего наставника – «крестного отца» - меч и шпоры, кольчугу и шлем, копье и щит, облачался в них, прочитывал несколько молитв и клялся блюсти рыцарские заповеди. И, наконец, обряд завершался процедурой, получившей название «алап» или «коле» - символический удар по шее, наносимый рукой или посредством меча в ножнах. В идеале предполагалось, что это был первый и последний удар, который посвящаемый рыцарь оставлял без ответа.

Обращает на себя внимание особое, исполненное сакрального смысла, отношение к оружию (прежде всего  к мечу). Пришедшее из варварского  мира оно нашло свой расцвет в  среде средневекового рыцарства. Как  прежде, на клинке приносились торжественные  клятвы. Только теперь это были клятвы не во славу Одина, но во славу Христова дела, которому обязан был служить  рыцарь. Это нашло отражение в  существовании обычая (существовавшего  как в реальной жизни, так и  в эпической поэзии и рыцарских  романах) вделывать в эфес меча мощи святых

Отзвуки особого отношения к  оружию встречаем и в законодательстве – закон ограничивает пользование  мечом и копьем для простолюдинов. Например, в Германии в 1157 году странствующим  торговцам было разрешено иметь  меч в повозке или при седле. Однако во время остановок на постоялых  дворах они обязаны были отложить меч в сторону. Строго воспрещалось носить какое бы то ни было оружие презираемым, маргинальным группам – таким, как  евреи.

Ношение и владение оружием напрямую связывалось с понятиями благородства и чести. Эта связь ощущалась  на протяжении очень длительного периода времени.

2. Традиция рыцарских турниров

И после посвящения в рыцари повседневная жизнь воина представляла собой  непрерывный тренинг физических и воинских достоинств. Охота и  турнир являлись своеобразными культурными  субститутами сражений, способствовавшими  приращению соответствующих навыков  и самоутверждению рыцаря в собственных  глазах и глазах окружающих. Сражение с раненным вепрем или медведем было столь же опасным, как и единоборство с вооруженным врагом. Кроме того, преследование диких зверей развивало  искусство верховой езды, необходимое  рыцарю.

Турниры также способствовали совершенствованию воинского искусства  рыцаря, не говоря уже о том, что  создавали благоприятную возможность  блеснуть личной отвагой, быть замеченными  и помимо всего прочего добиться материального вознаграждения, подтверждающего  рыцарскую доблесть. Изначально это  были полувоенные поединки. В них  четко прослеживались основные цели такого состязания: самоутверждение  воина и захват добычи. Схватка  велась, как правило, оружием, не отличавшимся от боевого, причем допускались практически  любые виды вооружения, вплоть до луков  и арбалетов. Господствовала массовая схватка. Побежденный лишался всего  вооружения и коня в пользу победителя. Нередко побежденный на турнире  становился пленником своего удачливого соперника и, как в условиях настоящей  феодальной войны, обязан был заплатить  выкуп.

К XIII веку турнир начал приобретать более символико-ритуализированный, игровой характер. Это выражалось, прежде всего, в попытках регламентировать сражение. Вокруг четырехугольного ристалища возводился двойной деревянный барьер, рядом воздвигали помосты, где сидели судьи и зрители, среди которых было немало дам, охочих до подобного рода кровавых развлечений. Герольды провозглашали имена участвовавших в турнире рыцарей, перечисляли подвиги, прославившие их ранее. Условия турниров были разнообразными. Как правило, в классическую эпоху они начинались с поединка отдельных рыцарей, получивших во Франции название «жюте». Задача могла заключаться в нанесении противнику удара копьем в определенное место (в грудь или центр щита) или в том, чтобы повергнуть противника на землю, выбить его из седла. В XIII веке создается Status Armarium – свод турнирных правил. В нем запрещается направлять удар копья в ноги или в правую руку противника.

Тем не менее, турниры продолжали оставаться опасным мероприятием, дававшим выход  природной агрессии воинов. Импульсивный характер человека той эпохи нередко  приводил к тому, что разгоряченные  противоборством рыцари забывали о  том, что это всего лишь праздничная  имитация военной авантюры. Нередко  такие турниры оборачивались  жертвами. Бывали случаи, когда в  ход турнирного сражения вмешивались  вооруженные слуги и оруженосцы участников. Поэтому со временем мечи и копья для турниров стали  притуплять и появился запрет зрителям и слугам участников турнира появляться возле поля в доспехах и с оружием. Ограничивается время проведения турниров – нельзя преломлять копья с пятницы  по понедельник и в большие  церковные праздники. Символической  стала и награда победителю –  теперь он получал лишь часть доспеха  своего неудачливого соперника - шпору  или плюмаж со шлема.

Если на раннем этапе спонтанность турнира допускала участие и  простолюдинов, то в классическую эпоху  благородное происхождение участника  поединка также превратилось в необходимое  условие. «Гербовой король» и  герольды строго следили за составом участников. Более того, постепенно для турниров начали использовать специальный  доспех - более закрытый и тяжелый, чем боевой. Появились и разные доспехи для разных видов поединков  – конных и пеших. Стоимость такого снаряжения автоматически исключала  из рядов участников неимущих.

Одновременно турниры стали  ярче и зрелищнее. Большую роль начали играть дамы – иногда они определяли победителя турнира (кон. XIV в.). С XIII века в среде рыцарства появилась традиция носить цвета своей дамы и прикреплять к шлему или копью вещицы дам, дарованные как знак расположения – это могли быть вуаль, рукав, платок. К XIV веку стало модным открывать турнир процессией, в которой дамы вели своих рыцарей на золотых или серебряных цепях.

Со временем пышность, церемониальность рыцарских поединков начали подвергаться осмеянию. Многочисленные маргиналии пародируют рыцарский поединок как  состязание обезьян, скачущих на козлах навстречу друг другу с копьями  наперевес, в шлемах, с гербами  на щитах. В маргиналиях на страницах  рыцарского романа «Ланселот Озерный», рыцарь изображен скачущим верхом на петухе. А чего стоит образ Дон  Кихота в знаменитом романе Сервантеса - вместо реального противника «рыцарь  печального образа» сражается с  ветряными мельницами, источником вдохновления становится простая селянка, превращенная воображением чудака в Прекрасную Даму – Дульсинею Тобосскую. Несмотря на это осмеяние и трансформацию  обычая (дуэли Нового времени не поставили точку в его истории), он продолжал жить и в более  поздние эпохи. Живучесть традиции придавало и придает одно - желание  утвердить свое «Я» в прямом и  честном противоборстве с противником.

Неудивительно, что бюргерская среда, отринувшая многие ценности рыцарской  культуры, тем не менее, позаимствовала культурную символику рыцарских  поединков. Так, в Магдебурге на протяжении XIII-XV веков в последнюю субботу накануне Великого поста неженатые «дети» богатейших бюргеров – так называемые кунстабелен, «имели обычай» организовывать рыцарскую игру, «как это делал Роланд». В рамках одного из таких праздников «сотоварищ» кунстабелен, поэт Брун фон Шенебек соорудил «Грааль» - замок на острове Эльбы около Магдебурга. Поединки начались после богослужения и совместного праздничного застолья, победителю была предназначена в качестве приза благосклонность Прекрасной Дамы – все это выглядит как формальное соответствие рыцарским обычаям. Хотя пародирование обычая налицо – Дамой была горожанка далеко не безупречного поведения, но сами поединки носили нешутейный характер.

В зените средневековья стремление к самоутверждению, лежавшее в основании  традиции турнирных сражений дает о  себе знать постоянно, в том числе  и в повседневной жизни, будь то будни  мирного времени, будь то военные  действия. Герцог Бургундский Филипп Добрый поклялся на кресте, что готов  когда угодно один на один сразиться  с Великим Турком, если тот примет вызов. Фруассар описывает поединок во время Столетней войны Эдуарда  III с французским дворянином Эсташем де Рибмоном. Английский король выбирает в первой схватке с французами именно этого рыцаря, имевшего репутацию сильного и смелого воина. Несмотря на достоинства противника, Эдуарду III удалось одержать над ним победу. О том, что он сражался с королем, рыцарь узнал только после того, как получил в дар новую одежду и приглашение отужинать в замке Кале со своим могущественным соперником.

Обычай устраивать личные поединки накануне сражения перед строем двух войск сохранился вплоть до конца  средневековья. Так знаменитый Баярд  в сражении за Италию в 1501 году вызвал Сотомайора на поединок, который получил  название «Вызов при Барлетте». Нередко  на месте памятного поединка ставился камень, к которому рыцари совершали  своеобразные паломничества.

Подобного рода поединки – явление, известное многим культурным мирам. Гектор и Ахилл, Пересвет и Челубей  – этот перечень имен может быть с легкостью продолжен. Однако европейская  средневековая цивилизация являет их в своеобразии собственного социокультурного ландшафта. Такого рода событие как  поединок правителя и поданного, пусть рыцаря, пусть дворянина, но человека, стоявшего в системе  иерархических отношений безусловно ниже властителя - явление достаточно органичное на европейской почве. Нечто  подобное трудно представить себе в  арабском, китайском, древнерусском  обществах. Рыхлость европейской средневековой  государственности, относительная сила феодальной элиты во взаимоотношениях с королевской властью, породившая идею рыцарей круглого стола, создавали особую атмосферу эгалитаризма, в которой и возможен был поединок между королем и дворянином как  символически равными фигурами на игровом поле европейской культурной традиции.

Этот эгалитарный дух отражают и рыцарские праздники. Пример тому – празднества Артурова цикла  в английском королевстве (сочетание  пиршеств за круглым столом с рыцарскими поединками), в ходе которых утверждался  союз между королем и его рыцарями.

3. Идеал рыцарской верности и традиции обета

Кодекс рыцарской чести предполагал  в качестве непреложного правила  поведения членов этого сословия их верность слову. Подобно тому, как  члены варварского комитата служили  своему вождю во многом в силу необходимости  защищать интересы своей групповой  идентичности, что чаще всего осознавалось как долг перед тем или иным конунгом, вождем и племенем, так  и рыцарские сообщества, группировавшиеся в ордена, братства, линьяжи, осмысливали  свой групповой интерес через  призму долга верности слову. Эта  ценностная установка рыцарского мира находила различного рода выражения  в самых разных обычаях и ритуалах. Именно с ней был связан обычай рыцарского обета, находившего самые  причудливые формы.

Несомненно, рыцарский обет своими истоками восходит к временам варварства. Вспомним рассказ Тацита о том, как  хатты вдевали в ноздри кольца и не вынимали их, пока не убьют врага. Не сдержать данного слова или  обета означало обнаружить свою слабость. Аскетическая составляющая также роднит рыцарский обет с варварским обычаем. Воздержание призвано было стимулировать  скорейшее выполнение обещанного. При  этом родство варварского и рыцарского обычаев прослеживается в их нередко  магической подоплеке. Зачастую как  знак обета используются оковы. Так, герцог Жан Бурбонский вместе с шестнадцатью другими рыцарями и оруженосцами дает обет в течение двух лет каждое воскресенье носить на левой ноге цепи, подобные тем, что надевают на пленников, пока не отыщут они шестнадцати  рыцарей, которые пожелают сразиться  с ними в пешем бою.

Эта магическая форма, роднившая рыцаря с варваром, в средневековую эпоху  получила новое смысловое наполнение благодаря христианству. Й. Хейзинга проводит параллель между веригами, которые носили кающиеся грешники во время паломничества, а также  кандалами, в которые заковывали себя благочестивые подвижники и  аскеты, и emprises (путами) рыцарей. В идеале обет приносился во имя исполнения божьего дела. Христианская этика способствовала закреплению на ценностном уровне понятия верности как одного из важнейших структурообразующих идеалов социума. Вольфрам фон Эшенбах начинает свой знаменитый роман «Парцифаль» вступлением о верности и неверности. Тот, кто был неверен, не имел ничего святого, неминуемо попадет в ад.

Верность слову, выраженная в клятве, стоит за таким ритуалом как оммаж. Оммаж являлся обрядом, скреплявшим  личный договор между рыцарем  и его сеньором. Рыцарь при этом объявлял себя «человеком» сеньора, его вассалом (отсюда и происхождение  термина (hommagium от homo). Кладя соединенные руки в ладони сеньора и произнося формулу: «Сир, я становлюсь вашим человеком», рыцарь приносил присягу на верность на мощах святых. Предательство рыцарем своего господина было сродни предательству Иуды. Во имя исполнение этого долга чести рыцарь в идеале должен был пожертвовать всем, включая дружеские узы и даже жизнь.

В «Песне о Нибелунгах» воплощение рыцарской чести, маркграф Рюдегер  Бехларенский вынужден выбирать между  дружбой с Хагеном и вассальной верностью Этцелю и Кримхильде. После  мучительной внутренней борьбы он решает погибнуть, защищая дело своих господ. При этом он уплачивает последний  долг дружбе с бургундами – вручает  Хагену свой щит. Величие этого жеста, отмечает А.Я Гуревич, по достоинству  оценивается окружающими, глаза  которых покраснели при виде передаваемого  им щита.

Отстаивая честь своего сеньора, Хаген  идет на убийство Зигфрида, не раскаивается в содеянном (несмотря на то, что  врага своих господ – бургундских  королей – он одолевает хитростью, а не в честном рыцарском бою, в котором Зигфрид был бы явным  победителем), открыто признает, что  он убийца Зигфрида. Более того, Хаген  выполняет свой вассальный долг, даже узнав о пророчестве, гласящем, что  никто из бургундов, стало быть, и  он сам, не возвратится живым из державы  гуннов. И доблестно сражается  и умирает за честь своих королей.

Верность сеньора вассалу не менее значима, чем верность вассала  сеньору. Сеньор, не заботящийся о  жизни своего вассала, имел мало шансов приобрести других военных слуг. В критический момент сражения с гуннами бургундские короли, чьи воины истекают кровью, получают шанс спастись самим и спасти свои дружины ценой выдачи Хагена, их вассала – этого требует Кримхильда, жаждущая отомстить за Зигфрида. Могучий Гернот на это ей отвечает: 

Да не попустит бог,

Чтоб нашего вассала мы отдали в  залог.

Мы тысячею братьев пожертвуем скорее,

Чем предадим хоть одного из верных нам  людей.

Верность распространяется и на отношение рыцаря с Богом. Причем верность понимается рыцарским сословием  как взаимное обязательство. Господь  мыслился не только Богом верных рыцарей, но и верным Богом. В рыцарском  сознании он предстает как защитник и даритель благ тем рыцарям, которые праведно исполняют свой долг.

4. Богатство и щедрость в рыцарском сознании

Литература рыцарской среды  выявляет органичную связь понятий  чести, могущества и богатства. Чем  сильнее и могущественнее рыцарь, тем, как правило, он и богаче. Богатство  являлось знаком не только могущества, но и удачливости.

Щедрость – оборотная сторона  удачи и могущества. Кодекс чести  включал в себя щедрость как обязательную максиму поведения рыцаря. Чем  сильнее был сеньор, чем могущественнее был его линьяж, тем, как правило, богаче он был. Как правило, и щедрее. Следует особо подчеркнуть, что  идеал щедрости, как и идеал  мужества, особенно в раннюю эпоху  носил некий избыточный характер. Хрестоматийный пример о рыцаре, засеявшем  поле серебром, невольно приходит на ум в качестве примера экстремального выражения характера этой ценности.

Традиции рыцарской среды, с  присущей ей склонностью публично демонстрировать  и «расточать» богатство, были сильны даже в условиях, когда жизнь диктовала  новые требования. Это особенно ярко видно в повседневной жизни. Так, в XV веке тирольский эрцгерцог Сигизмунд мог задаривать кубками, наполненными до краев серебряными самородками, своего знатного гостя и племянника, молодого короля, Максимилиана I.

Эта избыточная, нерациональная щедрость проявляла себя в пышных пирах, празднествах. Не случайна английская поговорка XIII века – «сеньор не садится за стол один». Не случайны и такие атрибуты убранства рыцарского замка как длинные столы и длинные скамьи. За обильными пирами нередко следовали (по крайней мере, для не особо богатой части рыцарства) дни скудного рациона и вынужденного воздержания. Безусловно, в темные века, когда Европа представляла собой натурально-хозяйственный мир деревень и замков, в которых ценность сокровищ, особенно денег, была принципиально иной, нежели в современном мире, непросчитываемое расточение сокровищ, шире – богатства, было органично рыцарскому мироощущению с его гипертрофированной потребностью в публичном самоутверждении. Однако и в более позднюю эпоху, когда развивавшийся товарно-денежный уклад начал диктовать необходимость счета денег, идеал избыточной щедрости продолжал быть значимым императивом поведения людей, что нередко оборачивалось курьезами трагикомического, с точки зрения современного человека, характера. Свадьба, которую устроили ландсхутские герцоги в Баварии в 1475 году (а они были настолько богаты, что ходили упорные слухи, будто бы в их владениях есть башня, набитая доверху деньгами), была настолько пышной, что собрала всю знать Германии. Однако затраты были столь велики, что казначей герцогов, получив отчет о расходах, повесился.

Богатые пиры, роскошная одежда, дорогое  оружие, подарки – публичные знаки  могущества и удачливости. Вместе с  тем богатство имело не только психолого-символический и знаковый смысл. Оно являлось и средством  привлечения вассалов.

Безусловно, что дары, которые получали рыцари за свою службу, были различными. Рыцари более знатные и могущественные получали от тех, кто стоял выше их на иерархической лестнице и был  богаче, соответствующие ленные владения. Безлошадные, как их называли, то есть небогатые рыцари, могли служить  за кров, лошадей, словом за определенное содержание и т.д. Важно подчеркнуть, что идеал рыцарской щедрости получил столь широкий резонанс в культурном обиходе западноевропейского  мира на почве вполне определенных социальных практик. Гранды, говорится  в уже приводимом отрывке из сирвенты Бертрана де Борна, становятся во время  войны щедрее.

Социальная структура рыцарского сословия в Западной Европе была такова, что выполнение рыцарской феодальной элитой военных функций, невозможное  без обретения новых вассалов и соответствующего материального  вознаграждения их, способствовало закреплению  психологической установки в  качестве культурного идеала щедрости. Какие бы сложные мутации не претерпел  этот идеал, встретившись с реалиями жизни Нового времени, заставившего не только простолюдина, но и рыцаря рассчитывать свои траты, ему суждено  было пополнить культурный багаж  европейца. Этот идеал будет востребован и в более поздние эпохи, не исключая и прагматичную современность.

Безусловно, стремление к обогащению, табуированное христианской этикой того времени, являлось одним из важнейших  мотивов поведения рыцарства, мотивов, маскировавшихся в самые разные культурные мифы. Во время крестовых  походов жажда обогащения, особенно мелкого безземельного рыцарства, найдет свое обоснование в необходимости  освобождения гроба Господня и братьев  во Христе. Причем, богатая добыча рассматривалась  как естественный дар Господа, отблагодарившего рыцаря за верную службу.

Собственное стремление рыцаря к обогащению, вытесняемое в подсознание, переносилось на врага – мусульманам, как и  евреям, приписывалась особая страсть  к стяжанию. Грабеж Константинополя, в ходе которого ограблению была подвергнута  одна из главных святынь христианского  мира – собор Святой Софии - оправдывался тем, что рыцари наказывали схизматиков. Робер де Клари в своей хронике  «Завоевание Константинополя», описывая несметные сокровища столицы  Византии («две трети земных богатств», по его словам, были собраны в  этом городе), оправдывает разгром  и грабеж его тем, что греки  отошли от истинной веры.

Стремления к богатству, воинской славе, табуированные христианской этикой и оцениваемые церковью как  греховные алчность и гордыня, подсознательно всегда определяли те или иные поиски рыцарства. Средневековый социум давал  возможность примирять эти устремления  с интересами самого общества, подчинив его эгоистические устремления  идеям «справедливой» войны, помощи слабым, что работало на нравственное самосовершенствование рыцаря. Нередко  эти устремления обретают в рыцарской  поэзии и романе сублимированно-утонченный, казалось бы, отвлеченный смысл - рыцарь ищет нечто, что не имеет прямого  практического значения для его  жизни или жизни окружающих, скажем, легендарный Грааль. Грааль – чаша причастия, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь распятого Христа. Грааль превратился в олицетворение мистического рыцарского начала, стал культурным символом высшего совершенства.

Именно такой путь проходит главный  герой романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль». Сын короля Гамурета, погибшего  в рыцарских странствиях на Востоке, Парцифаль был воспитан матерью  в лесу, чтобы его не постигла участь отца. Но от судьбы не уйти. В  лесу же Парцифаль встречается с  рыцарями короля Артура и решает стать  одним из них. Побывав при дворе  короля Артура, Парцифаль сражается  с Красным рыцарем и побеждает  его. Поворотный момент его судьбы –  встреча с «королем-рыбаком» Амфортасом, который и «подсказывает» ему  путь к Граалю. Однако долгое время  Парцифаль не может достичь цели, мешает разлад с Богом. Наконец, появляется вестник и сообщает рыцарю, что  он прошел свой путь искупления. В итоге, минуя все препятствия, Парцифалю  удается достичь мистической  цели, и он становится королем Грааля.

Если в период раннего и классического  средневековья стремление рыцарства  к обогащению по большей части  вытеснялось, переносилось на «чужаков» (в широком смысле этого слова) или утонченно сублимировалось, то ближе к «осени средневековья» отношения, связанные с богатством, все более десакрализуются, богатство  приобретает вполне мирской характер, все более рационализируется  его материальная значимость для  рыцаря.

5. Рыцарь и женщина. Культ Прекрасной Дамы

Природная данность вкупе с духовной ограниченностью социокультурной  среды раннего средневековья  отчетливо проявляют себя в отношении  к женщине в этот период. Как  и в древнегерманской поэзии, в  литературе раннего средневековья  женщина занимает чрезвычайно малое  место. В этой литературе отсутствует  всяческая куртуазность, авантюрность, сколько-нибудь внятный интерес  к «жизни сердца». В «Песне о Роланде» «высокое» чувство главного героя  в последние минуты его жизни  обращено не к его невесте Альде, лишь мельком упоминаемой в тексте, но к его «верной подруге» - спате (мечу) Дюрандаль.