Рыцарская культура в средневековье

ВВЕДЕНИЕ

Этим текстом авторы продолжают задуманную серию учебных пособий  по истории западноевропейской средневековой  культуры. Первая часть этой серии  – «Культура варварского мира» - вышла в 2001 году. Предваряя раскрытие  образа и текстов культуры рыцарской  среды, следует оговорить, что понимается в пособии под понятиями «культура» и «культура рыцарской среды».

Начнем с того, что культура не являет собой лишь некий перечень известных литературных текстов, архитектурных  ансамблей и стилей, полотен живописи и образчиков скульптуры. Культура – это поток и одновременно система неких взаимосвязанных  артикулируемых и скрытых, не явленных смыслов, формирующихся в контексте  исторического бытия того или  иного социума и одновременно трансформирующих его. Поэтому нас  будет интересовать не столько внешнее  описание тех или иных ритуалов, литературных произведений и др. культурных текстов «рыцарской» Европы, сколько  смысловой алгоритм рождения и бытования  этих культурных текстов. Исходя из посылки о культуре как некоей целостной системе идей и образов, конституируемой процессами, происходящими в глубинных пластах бытия социума, авторы пособия ставят своей задачей показать культуру рыцарской среды средневекового Запада как взаимосвязанный стиль мышления и мироощущения, являющий себя как в повседневном, обыденном поведении, так и празднично-репрезентативном, как в визуальных образах замков, маргинальных рисунков и скульптур, так и словесных конструкциях поэтических текстов. В этом смысле преследуется двоякая цель – с одной стороны, такой подход сулит возможность проникнуть «вглубь» социокультурной ткани процессов, понять взаимосвязь интеллектуально-психологической оснастки культуры того или иного общества и его социальных практик, с другой стороны – увидеть органическую связь явлений культуры внешне разрозненных, дискретных, на деле представляющих некую целостность, явленную в образе и духе того, что принято именовать рыцарской культурой.

Ставя перед собой цель, показать данную целостность, авторы пособия  в качестве сверхзадачи видят  рассмотрение культуры рыцарской среды  как явления менявшегося во времени  и в пространстве, неоднородного  для различных рыцарских слоев  и групп. В этом смысле необходимо определиться с самим понятием «рыцарь». Как правило, оно используется в самом широком смысле этого слова для характеристики представителя военного сословия Средневековья, вне зависимости от имущественного положения, знатности, этнополитической принадлежности. Именно в таком расширительном смысле большей частью и будут трактоваться проблемы рыцарской культуры в пособии. Однако, совершенно очевидно, что смысловая наполненность культурных идеалов рыцарства на заре становления средневекового общества и на закате того, что именуют средневековой эпохой, существенно трансформировалась во времени. Равно как очевидно и то, что ценностные ориентиры рыцарского сословия варьировались в зависимости от групповой или национальной идентичности его носителей.

Менялся мир, пушечные выстрелы, прозвучавшие во время Столетней  войны в 1329 году в битве при  Камбре, явились символическим предзнаменованием утраты рыцарством монополии на военное дело. Бюргерское сословие, набирая силу, поставило под вопрос безусловность многих рыцарских установок сознания и поведения, которые в эпоху, именуемую вслед за Й. Хейзингой как «осень средневековья», вступили в диалогический конфликт с реалиями времени и олицетворявших их слоев. Трансформировавшийся мир европейской цивилизации, превращавшейся из Европы рыцарских замков в Европу городов, стимулировал приращение рациональности, «расколдовывание» многих сакральных понятий и ценностей. Эти процессы десакрализации мировидения европейского общества, образно обозначенные Ж. Ле Гоффом, как процесс спускания с небес на землю, повлекут за собой и изменение в ценностных ориентациях рыцарской среды. И, тем не менее, в снятом виде рыцарский идеал останется значимым ориентиром в духовной жизни европейского общества более поздних времен, причем не только в среде феодальной элиты. Во многих своих составляющих он будет воспринят растущим и богатеющим бюргерством, в трансформированном виде усвоен культурными традициями Нового и новейшего времени.

В рамках учебного пособия  невозможно воссоздать сколько-нибудь полную картину этих исторических мутаций, равно как невозможно показать все  ракурсы национальной специфики  культурных установок рыцарства. Все  это большие исторические проблемы, над которыми наверняка предстоит  большая научная работа исследователей. Авторы пособия лишь попытаются обозначить смысловую изменчивость культуры рыцарской среды, как в синхронии, так и в диахронии, концентрируя внимание на классической эпохе средневековья и на «классической» рыцарской среде, имея в виду, прежде всего французское, а точнее англо-французское рыцарство.

И, наконец, авторы пособия  надеются показать своеобразие культуры рыцарского сословия в контексте  тех процессов индивидуализации, расширения границ человеческой свободы, которые определяли специфику цивилизации средневекового Запада. Социоисторический интерьер бытования рыцарской культуры в западноевропейском обществе можно охарактеризовать как особо благоприятствовавший проявлению автономии личности. «Великие герцоги Запада» - термин, устоявшийся и хорошо известный историкам. За ним, равно как и за другим, хорошо известным фактом организации феодального сословия в Западной Европе, нашедшим выражение в формуле «вассал моего вассала – не мой вассал», скрывается своеобразие социально-психологического, политического и материального положения рыцарства в средневековом европейском обществе. Природа становления западноевропейской цивилизации была такова, что здесь создались некие важные предпосылки для обретения крупными феодальными магнатами большой земельной собственности, широкой военной и политической автономии, а также судебных прерогатив. Не будучи жестко связанными королевской или императорской властями, эти представители рыцарского сословия, являвшие его верхний этаж, элиту, задавали тон стилю жизни рыцарства, обусловливали полноту самовыражения, независимости «Я» его членов.

Оборотной стороной их свободы  явилась достаточно широкая автономия  мелкого рыцарства, имевшего возможность  лавировать, искать себе более выгодного  покровителя и получать за счет этого  особые писаные и неписаные возможности  материального и культурно-знакового  самоутверждения. Словом, уже на этапе  средневековой истории, военно-рыцарское  сословие на Западе сформирует те культурные установки, ценностная наполненность которых определялась мироощущением автономной личности. Вне смыслового контекста этих установок, равно как и установок бюргерского сознания, представителей возрожденческой интеллигенции, вряд ли возможно адекватное понимание истоков и природы европейского гуманизма, отличающегося ярко выраженным персонализмом, акцентированием индивидуальности человеческого «Я».

«Быть посвященным» – от milites темных веков к рыцарю классического средневековья

Рыцарство своими корнями  уходит в варварскую эпоху, что наложило существенный отпечаток на его мироощущение, образ жизни и культурные ценности. Об этих истоках проговариваются  рыцарские прозвища и геральдика. Генрих Лев, Альбрехт Медведь, Ричард Львиное  Сердце – имена известных исторических персонажей, которые не нуждаются  в дополнительных комментариях. «Воин-зверь», отчетливо просматриваемый по культурным текстам варварской Европы, не исчез  вместе с эпохой военной демократии и варварских королевств. Его ментальный след вполне ощутим и в рыцарском  культурном облике, несмотря на рафинированный характер рыцарского идеала. Последний служил регулятором поведения рыцаря, в основе которого лежала природная данность. Однако эта природная данность не являла собой некую константу. Социоисторический ландшафт бытования рыцарского сословия во многом определял как наработку определенных культурных идеалов, так и возможности моделей поведения его членов в соответствии или в разладе с этими культурными образцами.

Не следует забывать, что  рыцарь – это, прежде всего воин. Неслучайно многие авторы (например, Ж. Флори), отмечают, что в основе своей рыцарское сословие представляло собой так называемых milites – совокупность воинов. Именно так называли рыцарей в XII веке клирики. Профессиональная принадлежность вкупе с природной данностью и определили приоритет физической силы в рыцарских глазах. Рыцарь по определению должен был обладать данным достоинством. И дело не только в том, что рыцарь классического средневековья вынужден был нести на себе латы и оружие весом в 70-80 килограммов, что было под силу только очень сильному человеку. Образ жизни, технология военных действий того времени не могли не определить особую ценность мускульной силы, физической подготовки для рыцаря. Неудивительно, что воспитание рыцаря было в первую очередь подчинено задаче сделать из юноши сильного воина. Немецкий поэт Гартман фон Ауэ повторял поговорку каролингских времен: «Кто до двенадцати лет остается в школе, не садясь верхом, годится только на то, чтобы стать священником».

Подготовка такого воина  осуществлялась и регулировалась посредством  обычая, составлявшего обязательный элемент в жизни каждого представителя  этого сословия. Это обычай ученичества, когда до шестнадцати-двадцатитрехлетнего возраста юноши, начиная с десяти- двенадцати лет проходили соответствующую выучку под началом определенного наставника. Во Франции такой юноша назывался демуазо. Как правило, молодого человека отдавали в руки могущественного покровителя, при дворе которого существовало нечто вроде «рыцарской школы». В этой «школе» обучались военному мастерству и иным рыцарским доблестям сыновья вассалов того или иного сеньора, его протеже и менее состоятельные родственники. Лишь освоив соответствующие навыки воинской профессии – владение оружием (мечом и копьем), тактические приемы конного боя и т.д. – юноша мог быть посвященным в рыцари.

Обряд посвящения мог проходить  как в военное, так и в мирное время. Естественно, что церемония, проведенная на поле боя в канун  сражения или после него, приобретала  особый престиж в глазах участников этого культурного действа. Равно  как имело большое значение то, кто посвящал в рыцари. Так, например, французский король Франциск I пожелал получить посвящение в рыцари только из рук прославленного «рыцаря без страха и упрека» Пьера дю Терай Байяра. Его героизм и благородство были широко известны - в битве при Гарильяно он оборонял мост в одиночку против двухсот воинов, в своем последнем бою, получив смертельную рану, Байяр умер стоя, прислонясь к дереву и обратив лицо к противнику. Его настолько уважали даже враги, что дважды выпускали из плена без выкупа.

Посвящение в мирное время  приурочивалось к каким-либо знаковым событиям – религиозному празднику, свадьбе сеньора или правителя, рождению особы королевского рода и  т.д. Светской части обряда предшествовал  особый религиозный ритуал – исповедь, причастие и ночь размышлений  в часовне или церкви, который  должен был очистить посвящаемого от дурных помыслов, укрепить в вере, словом, подготовить его духовно к  вступлению в ряды воинов Христовых. Следует подчеркнуть, что и сам  ритуал непосредственного посвящения был исполнен сакрального характера и начинался с освящения оружия. Посвящаемый получал из рук своего наставника – «крестного отца» - меч и шпоры, кольчугу и шлем, копье и щит, облачался в них, прочитывал несколько молитв и клялся блюсти рыцарские заповеди. И, наконец, обряд завершался процедурой, получившей название «алап» или «коле» - символический удар по шее, наносимый рукой или посредством меча в ножнах. В идеале предполагалось, что это был первый и последний удар, который посвящаемый рыцарь оставлял без ответа.

Обращает на себя внимание особое, исполненное сакрального  смысла, отношение к оружию (прежде всего к мечу). Пришедшее из варварского  мира оно нашло свой расцвет в  среде средневекового рыцарства. Как  прежде, на клинке приносились торжественные  клятвы. Только теперь это были клятвы не во славу Одина, но во славу Христова дела, которому обязан был служить  рыцарь. Это нашло отражение в  существовании обычая (существовавшего  как в реальной жизни, так и  в эпической поэзии и рыцарских  романах) вделывать в эфес меча мощи святых

Отзвуки особого отношения  к оружию встречаем и в законодательстве – закон ограничивает пользование  мечом и копьем для простолюдинов. Например, в Германии в 1157 году странствующим  торговцам было разрешено иметь  меч в повозке или при седле. Однако во время остановок на постоялых  дворах они обязаны были отложить меч в сторону. Строго воспрещалось носить какое бы то ни было оружие презираемым, маргинальным группам – таким, как евреи.

Ношение и владение оружием  практически напрямую связывалось  с понятиями благородства и чести. Эта связь ощущалась на протяжении очень длительного периода времени. Уже на излете Средневековья, в середине XVI века Джироламо Музио в своем дуэльном трактате признает право рядового солдата, не-рыцаря, на поединок, поскольку оружие аноблирует (делает благородным) человека в случае, если военная профессия – его единственное занятие в мирное и военное время

Традиция рыцарских  турниров

И после посвящения в рыцари повседневная жизнь воина представляла собой непрерывный тренинг физических и воинских достоинств. Охота и  турнир являлись своеобразными культурными  субститутами сражений, способствовавшими  приращению соответствующих навыков  и самоутверждению рыцаря в собственных  глазах и глазах окружающих. Сражение с раненным вепрем или медведем было столь же опасным, как и единоборство с вооруженным врагом. Кроме того, преследование диких зверей развивало искусство верховой езды, необходимое рыцарю.

Турниры также способствовали совершенствованию воинского искусства  рыцаря, не говоря уже о том, что  создавали благоприятную возможность  блеснуть личной отвагой, быть замеченными  и помимо всего прочего добиться материального вознаграждения, подтверждающего  рыцарскую доблесть. Изначально это  были полувоенные поединки. В них  четко прослеживались основные цели такого состязания: самоутверждение  воина и захват добычи. Схватка  велась, как правило, оружием, не отличавшимся от боевого, причем допускались практически  любые виды вооружения, вплоть до луков  и арбалетов. Господствовала массовая схватка. Побежденный лишался всего вооружения и коня в пользу победителя. Нередко побежденный на турнире становился пленником своего удачливого соперника и, как в условиях настоящей феодальной войны, обязан был заплатить выкуп.

К XIII веку турнир начал приобретать более символико-ритуализированный, игровой характер. Это выражалось, прежде всего, в попытках регламентировать сражение. Вокруг четырехугольного ристалища возводился двойной деревянный барьер, рядом воздвигали помосты, где сидели судьи и зрители, среди которых было немало дам, охочих до подобного рода кровавых развлечений. Герольды провозглашали имена участвовавших в турнире рыцарей, перечисляли подвиги, прославившие их ранее. Условия турниров были разнообразными. Как правило, в классическую эпоху они начинались с поединка отдельных рыцарей, получивших во Франции название «жюте». Задача могла заключаться в нанесении противнику удара копьем в определенное место (в грудь или центр щита) или в том, чтобы повергнуть противника на землю, выбить его из седла. В XIII веке создается Status Armarium – свод турнирных правил. В нем запрещается направлять удар копья в ноги или в правую руку противника.

Тем не менее, турниры продолжали оставаться опасным мероприятием, дававшим выход природной агрессии воинов. Импульсивный характер человека той  эпохи нередко приводил к тому, что разгоряченные противоборством  рыцари забывали о том, что это  всего лишь праздничная имитация военной авантюры. Нередко такие  турниры оборачивались жертвами. Бывали случаи, когда в ход турнирного сражения вмешивались вооруженные слуги и оруженосцы участников. Поэтому со временем мечи и копья для турниров стали притуплять и появился запрет зрителям и слугам участников турнира появляться возле поля в доспехах и с оружием. Ограничивается время проведения турниров – нельзя преломлять копья с пятницы по понедельник и в большие церковные праздники. Символической стала и награда победителю – теперь он получал лишь часть доспеха своего неудачливого соперника - шпору или плюмаж со шлема.

Если на раннем этапе спонтанность турнира допускала участие и  простолюдинов, то в классическую эпоху  благородное происхождение участника  поединка также превратилось в необходимое  условие. «Гербовой король» и герольды строго следили за составом участников. Более того, постепенно для турниров начали использовать специальный доспех - более закрытый и тяжелый, чем боевой. Появились и разные доспехи для разных видов поединков – конных и пеших. Стоимость такого снаряжения автоматически исключала из рядов участников неимущих.

Одновременно турниры  стали ярче и зрелищнее. Большую роль начали играть дамы – иногда они определяли победителя турнира (кон. XIV в.). С XIII века в среде рыцарства появилась традиция носить цвета своей дамы и прикреплять к шлему или копью вещицы дам, дарованные как знак расположения – это могли быть вуаль, рукав, платок. К XIV веку стало модным открывать турнир процессией, в которой дамы вели своих рыцарей на золотых или серебряных цепях.

Со временем пышность, церемониальность рыцарских поединков начали подвергаться осмеянию. Многочисленные маргиналии пародируют рыцарский поединок как состязание обезьян, скачущих на козлах навстречу друг другу с копьями наперевес, в шлемах, с гербами на щитах. В маргиналиях на страницах рыцарского романа «Ланселот Озерный», рыцарь изображен скачущим верхом на петухе. А чего стоит образ Дон Кихота в знаменитом романе Сервантеса - вместо реального противника «рыцарь печального образа» сражается с ветряными мельницами, источником вдохновления становится простая селянка, превращенная воображением чудака в Прекрасную Даму – Дульсинею Тобосскую. Несмотря на это осмеяние и трансформацию обычая (дуэли Нового времени не поставили точку в его истории), он продолжал жить и в более поздние эпохи. Живучесть традиции придавало и придает одно - желание утвердить свое «Я» в прямом и честном противоборстве с противником.

Неудивительно, что бюргерская среда, отринувшая многие ценности рыцарской  культуры, тем не менее, позаимствовала культурную символику рыцарских  поединков. Так, в Магдебурге на протяжении XIII-XVвеков в последнюю субботу накануне Великого поста неженатые «дети» богатейших бюргеров – так называемые кунстабелен, «имели обычай» организовывать рыцарскую игру, «как это делал Роланд». В рамках одного из таких праздников «сотоварищ» кунстабелен, поэт Брун фон Шенебек соорудил «Грааль» - замок на острове Эльбы около Магдебурга. Поединки начались после богослужения и совместного праздничного застолья, победителю была предназначена в качестве приза благосклонность Прекрасной Дамы – все это выглядит как формальное соответствие рыцарским обычаям. Хотя пародирование обычая налицо – Дамой была горожанка далеко не безупречного поведения, но сами поединки носили нешутейный характер.

В зените средневековья стремление к самоутверждению, лежавшее в основании  традиции турнирных сражений дает о  себе знать постоянно, в том числе  и в повседневной жизни, будь то будни  мирного времени, будь то военные  действия. Герцог Бургундский Филипп Добрый поклялся на кресте, что готов  когда угодно один на один сразиться  с Великим Турком, если тот примет вызов. Фруассар описывает поединок во время Столетней войны Эдуарда III с французским дворянином Эсташем де Рибмоном. Английский король выбирает в первой схватке с французами именно этого рыцаря, имевшего репутацию сильного и смелого воина. Несмотря на достоинства противника, Эдуарду III удалось одержать над ним победу. О том, что он сражался с королем, рыцарь узнал только после того, как получил в дар новую одежду и приглашение отужинать в замке Кале со своим могущественным соперником.

Обычай устраивать личные поединки накануне сражения перед строем двух войск сохранился вплоть до конца  средневековья. Так знаменитый Баярд в сражении за Италию в 1501 году вызвал Сотомайора на поединок, который получил название «Вызов при Барлетте». Нередко на месте памятного поединка ставился камень, к которому рыцари совершали своеобразные паломничества.

Подобного рода поединки –  явление, известное многим культурным мирам. Гектор и Ахилл, Пересвет и Челубей – этот перечень имен может быть с легкостью продолжен. Однако европейская средневековая цивилизация являет их в своеобразии собственного социокультурного ландшафта. Такого рода событие как поединок правителя и поданного, пусть рыцаря, пусть дворянина, но человека, стоявшего в системе иерархических отношений безусловно ниже властителя - явление достаточно органичное на европейской почве. Нечто подобное трудно представить себе в арабском, китайском, древнерусском обществах. Рыхлость европейской средневековой государственности, относительная сила феодальной элиты во взаимоотношениях с королевской властью, породившая идею рыцарей круглого стола, создавали особую атмосферу эгалитаризма, в которой и возможен был поединок между королем и дворянином как  символически равными фигурами на игровом поле европейской культурной традиции.

Этот эгалитарный дух  отражают и рыцарские праздники. Пример тому – празднества Артурова цикла в английском королевстве (сочетание пиршеств за круглым столом с рыцарскими поединками), в ходе которых утверждался союз между королем и его рыцарями.

Воинские ценности и культурные идеалы

Рыцарство жило войной и  неудивительно, что в культурных текстах эпохи война предстает  в качестве самоценности. Известный трубадур эпохи Бертран де Борн оставил немало сирвент, воспевающих войну:

Ради чего весною ранней

Расцветают повсюду

Цветы и травы?

Чтобы дать всем знать:

Пришел славный сезон  войны 

Или же:

Мир мне не в сладость,

Война мне в радость.

Воспевание войны обнаруживают многие культурные феномены средневековой  Европы. Так, в рамках праздничных  служб при Бургундском дворе  в XV веке рождается традиция l΄homme arme («песня о воине»). В качестве музыкальной эмблемы это песнопение поначалу распространилось среди членов ордена Золотого Руна. Затем было перенято капеллами итальянских княжеских дворов и даже использовано хоралами папской капеллы в Риме.

Характерная деталь – именно в литературной и поэтической  лексике рыцарства, принадлежащего к той категории, что называлась вальвассорами и шателенами (представителями мелкого рыцарства), но никак не грандами, самоценность войны была исполнена очевидного и непреходящего смысла. Важно подчеркнуть, что уже в XII веке, когда Бертран де Борн писал свои знаменитые сирвенты, для многих эти смыслы были не безоговорочны. Неслучайно Данте поместил этого доблестного глашатая рыцарской воинственности в восьмой круг своего «Ада» в виде всех проклинаемого сторонника раздоров, носящего, как фонарь, свою собственную отсеченную голову. Видимо, отмечает Ю.Л. Бессмертный, осуждение войн и раздоров становится характерным в конце XII века не только для рыцарских писателей из королевского окружения (внутри которого один из современных Борну королей, Людовик VII, именуется, например, rex pacificus). Важно подчеркнуть, что по мере того как в Европе росли города, развивалась торговля, укреплялись позиции королевской власти, все чаще и целенаправленнее прибегавшей к политическим, а не только силовым способам отстаивания своих интересов, идеалы воинственности начали утрачивать былую силу, как, впрочем, и весь комплекс рыцарских ценностей, с ними связанных.

Эта новая ментальность явит себя в устах не только знаменитого  «вселенского паука», французского короля Людовика XI, предпочитавшего искусству войны искусство политического слалома. Он, в ответ на укоры тех, кто не одобрял его нежелания в открытом бою встретиться со своим заклятым врагом, английским королем Эдуардом IV, сказал, что гораздо проще изгнал англичан, чем его отец, «накормив пирогами с дичиной и напоив добрым вином». Мы увидим разные лики этого нового ментального склада в поведении и установках многих представителей рыцарского сословия «осени средневековья». Однако в среде мелкого, небогатого рыцарства война как таковая представляла особую ценность не только в ранний период средневековья, но и значительно позже. Только благодаря войне эта категория рыцарей могла пополнить свое состояние. Но, что не менее важно, именно во время военных действий эта часть рыцарства имела особый шанс самоутвердиться. Тексты Бертрана де Борна прозрачно на это указывают:

Я, право, не зачинщик смут,

Хоть грандов побуждаю биться,

Ведь вальвассоры смогут тут

(И шателены) отличиться.

Для Радости причины есть:

Щедрее гранды и любезней,

Коль о войне заслышат весть.

И мира тем война полезней!

Щедрость смыкается со всем стилем общения грандов и  рыцарей. Ю.Л. Бессмертный справедливо  подчеркивал, что именно за этими  строками культурного текста эпохи  скрывается некий социальный контекст. Идеал отношений взаимопомощи и  взаимоуважения, которые в реалии имели шанс дать о себе знать именно на бранном поприще, имел вполне определенную социально-психологическую почву. Именно война позволяла рыцарской молодежи и мелкому, небогатому рыцарству  не только подтвердить свою воинскую удаль, но и оправдать свое социальное призвание, наконец, отстоять свое личное достоинство, доказать магнатам, что  они люди «одной крови», равной смелости, отстоять свою независимость.

И здесь мы видим опять-таки явление специфически европейского происхождения. Своеобразие социальной почвы средневекового Запада, характерной  чертой которого был определенный эгалитаризм  как в отношениях правителей и  тех, кого принято именовать великими герцогами Запада, так и в отношениях магнатов и рядового рыцарства, дало жизнь тем культурным смыслам, что  прочитываюся в строках де Борна, посвященных воспеванию войны. Эти ценности имели большой культурный резонанс в перспективе «большого времени». Именно они стоят за культовым для европейской традиции образом д´Артаньяна, именно они вносят свою интонацию в нравственный императив европейского гуманизма – идеал свободной личности.

Одно из неписаных правил рыцарского кодекса чести подразумевало, что рыцарь должен быть мужественным. В идеале рыцарь не рыцарь, если он лишен  этой родовой черты сословия, если он не готов к геройскому подвигу. Обращает на себя внимание тот факт, что этот идеал, особенно на заре становления рыцарского сословия имел специфически избыточный характер. Любой ценой рыцарь должен был доказать свою силу и мужество, даже ценой жизни. В «Песне о Роланде» ее главный персонаж в критический момент отказывается протрубить в рог, чтобы позвать помощь (как советует Роланду его друг Оливье), для него важнее утвердить личную доблесть, доказать свою безоговорочную готовность сражаться до последней капли крови. Причем постыдно прибегнуть к чьему-либо содействию. Чем сильней и доблестней противник, тем больше собственная слава.

Этот комплекс установок, лежащий в основе рыцарского идеала, имел под собой «варварскую» составляющую – самоутверждение силы, закреплявшейся в качестве ценностного императива поведения, так как социум мог  оградить себя от врагов лишь при наличии  того профессионального слоя военников, готовых, по крайней мере, в идеале, пожертвовать всем, даже жизнью, ради его благополучия. Данный идеал некоего избыточного мужества, доблести, героизма транслировался во многих других поведенческих императивах рыцарского поведения. Зазорно было сражаться со слабым или плохо вооруженным противником. И, напротив, особую честь можно было стяжать, выбирая заведомо сильного противника. Отсюда многочисленные обычаи рыцарского сословия – обычай обязательности равенства вооружения во время турнира, равенства вспомогательных сил во время поединка. Во время второго крестового похода Саладдин, слывший доблестным рыцарем, несмотря на принадлежность к врагам христианского мира, узнав, что под Ричардом Львинное Сердце пал конь, послал ему двух отменных скакунов. В «Песни о Нибелунгах» Зигфрид во время состязанья в беге с Гунтером и Хагеном дает им фору: За вами гнаться сзади

Я собираюсь в полном охотничьем наряде,

На руку щит повесив, с  колчаном за спиной

В то время как бургунды сняли одежду вплоть до сорочки, нидерландец, бежавший при полном вооружении добрался до цели первым, продемонстрировав особую доблесть. В этом же тексте другой герой – прославленный Дитрих Бернский, ранив в поединке врага, не менее доблестного Хагена, говорит про себя:

Тебя, - подумал бернец, - усталость доконала.

С тобой покончить просто, да чести в этом мало.

Хочу, чтобы достался ты, Хаген, мне живой,

И ради этого рискну, пожалуй, головой.

Отбросив щит, он вормсца руками обхватил….

Демонстрация того, что  может быть названо избыточным героизмом  и без чего невозможно представить  рыцарский идеал, чем ближе к  закату средневековья, тем явственнее обнаруживает свою неадекватность реалиям  времени. Перед битвой при Нахере (Наваррете), где Бертран дю Геклен оказывается в плену, Генрих Трастамарский любой ценой хочет сразиться с противником на открытом месте. Он добровольно отказывается от преимуществ, которые давал ему рельеф местности, и проигрывает сражение.

В позднее средневековье  нарабатываются определенные знания того, что в Новое время получит  название тактики и стратегии. Й. Хейзинга на простом примере иллюстрирует столкновение интересов стратегии и тактики с рыцарскими установками, оборачивающимися предрассудками. За несколько дней до битвы при Азенкуре король Англии, продвигаясь навстречу французской армии, в вечернее время миновал по ошибке деревню, которую его квартирьеры определили ему для ночлега. У него было время вернуться, он так бы и сделал, если бы при этом не были затронуты вопросы чести. Король, «как тот, кто более всего соблюдал церемонии достохвальной чести», как раз только что издал ордонанс, согласно которому рыцари, отправляющиеся на разведку, должны были снимать свои доспехи, ибо честь не позволяла рыцарю двигаться вспять, если он был в боевом снаряжении. Так что, будучи облачен в свои боевые доспехи, король уже не мог вернуться в означенную деревню. Он провел ночь там, где она застала его, распорядившись лишь выдвинуть караулы и, невзирая на опасность, с которой он мог бы столкнуться.