Следствие и суд над декабристами

   Содержание

1. Введение
2. Доносы на декабристов
3. Следствие
4. Верховный уголовный суд
5. Приговор
6. Заключение
7. Список литературы

Введение

   Декабристы  — так называли русских дворянских революционеров, поднявших восстание  против самодержавия и крепостного  права. Почти все организаторы восстания были участниками Отечественной войны 1812 г. Последующие заграничные походы русской армии (1813—1814 г.г.) стали для будущих декабристов политической школой.

   В 1816 г. группа молодых офицеров основала первое тайное политическое общество — «Союз спасения» (всего около 30 человек). Поиски способов ликвидации самодержавия и отмены крепостного права привели в 1818 г. к закрытию «Союза спасения» и основанию нового, более широкого общества — «Союза благоденствия» (около 200 человек). Главной силой свержения монархии члены союза считали армию.

   Идейная борьба внутри тайной организации между  сторонниками республиканской формы государственного устройства и конституционной монархией предопределила распад «Союза благоденствия». В 1821 г. на Украине образовалось «Южное общество» во главе с Павлом Пестелем, а в Петербурге — «Северное общество» во главе с Никитой Муравьевым. Программы действий были оформлены в виде документов: «Русская правда» («Южное общество») и «Конституция» («Северное общество»). Согласно «Русской правде» Россия должна была в результате революционного переворота стать республикой, крепостное право отменялось без каких-либо условий. По «Конституции» Россия объявлялась конституционной монархией, а крепостное право отменялось постепенно, за выкуп, при чем значительная часть пахотной земли оставалась в собственности помещиков. Оба документа содержали и общие моменты, на пример, объявление общегражданских свобод — слова, печати, собраний, вероисповедания, передвижения и пр.

   В ноябре 1825 г. внезапно умер император Александр I. Сразу же после смерти Александра I, в силу того, что отречение законного наследника престола — цесаревича Константина — держалось в секрете, российская армия и государственные структуры были приведены к присяге на верность Константину. В витринах магазинов уже выставили его портреты, началась чеканка денег с изображением нового императора Константина I. Сам Константин тем временем престола не принимал, ожидая обнародования императорского завещания, в котором наследником престола объявлялся его младший брат Николай. В стране создалась крайне напряженная ситуация. «Братья Николай и Константин играют короной в волан», — говорили дворяне. «Корону подносят как чай, да никто пить не хочет», — острил простой народ.

   На 14 декабря была назначена вторая присяга, или, как говорили в войсках, «переприсяга», на этот раз уже Николаю I. Этой неразберихой на высочайшем государственном уровне решили воспользоваться руководители «Северного общества» Рылеевым и «Южного общества».

   Основные события развернулись в Петербурге на Сенатской площади. Войска, отказывающиеся давать новую присягу, построились у памятника Петру I. Руководители восстания намеревались не допустить сенаторов к «переприсяге», заставить их объявить царское правительство низложенным и издать революционный манифест к русскому народу. Однако выяснилось, что Сенат уже принес присягу Николаю I, и сенаторы разъехались. План восстания надо было срочно менять. В ходе восстания возникла заминка, оказавшаяся для восставших роковой. В решительный момент «диктатор» восстания Трубецкой не явился на Сенатскую площадь, оставив восставших без руководства. Ожидание «диктатора», затем выборы нового руководителя восстания растянулось до вечера. По распоряжению Николая I Сенатская площадь была окружена верными войсками, и восставшие расстреляны картечью.

   Это восстание перепугало нового императора. Суд над декабристами происходил при закрытых дверях. Всего по делу декабристов было привлечено около 600 человек. Пятеро главных участников (Пестеля, Рылеева, Бестужева-Рюмина, Муравьева-Апостола и Каховского) приговорили первоначально к четвертованию, но затем эту средневековую казнь заменили повешением. В ночь на 13 июля 1826 г. на кронверке Петропавловской крепости приговор был приведен в исполнение. 

   Доносы  на декабристов

   Из  известных доносов на декабристов  три наиболее обстоятельных (Шервуда, Бошняка и Майбороды) касались Южного общества. Доносы И.В. Шервуда и А.К. Бошняка относятся к лету-осени 1825 г.; А.И. Майборода послал свой донос  уже после смерти Александра I, 25 ноября. И если Майборода лишь воспользовался неосмотрительной доверчивостью своего полкового командира П.И. Пестеля, то Шервуд и Бошняк приложили специальные усилия, чтобы проникнуть в тайны заговора. Несомненно, что для этого они должны были заранее знать о его существовании.

   Оба шпиона развернули свою деятельность весной 1825 г. и оба довольно быстро оказались в Каменке, имении Давыдовых. Шервуд еще в декабре 1824 г. подслушал  разговор Я.Н. Булгари с Ф.Ф. Вадковским о конституции и с помощью Булгари встретился с Вадковским в Каменке; Бошняк же в записке, составленной им в марте 1826 г. для Следственного Комитета по делу декабристов, писал: «Граф Витт открыл мне, что ему высочайше препоручен надзор за полуденным краем России; что ему известно семейство Давыдовых, как скопище врагов правительства; что он давно старается проникнуть в тайны его, но что поныне он успеха не имел; наконец, что одного меня находит он способным рассеять мрак, которым окружают себя злодеи, и что именем правительства требует от меня безусловного повиновения»14. Это лишнее свидетельство того, что Каменка заранее находилась на сильном подозрении.

   18 октября 1825 г. граф Витт доложил  результаты наблюдений Бошняка  Александру I. На основании доклада  Витта было составлено донесение начальника Главного штаба И.И. Дибича от 4 декабря, адресованное уже Константину и Николаю Павловичам. В нем читаем: «Существует таковое общество, которое значительно увеличилось в обеих армиях и старалось, но тщетно, помощью генерал-майора Михаила Орлова и сыновей генерала Раевского заразить и Черноморский флот, что бывают часто подобные собрания в фамилии Давыдовых, кои все заражены сим духом, и что из числа деятельнейших членов объявлены ему <Витту> гвардейского генерального штаба капитан Муравьев, гвардейский офицер Бестужев, служивший прежде во флоте, некто Рылеев (вероятно, секундант покойного поручика Чернова на дуэли с флигель-адъютантом Новосильцовым), что 18 пехотная дивизия в особенности заражена сим духом, и что в оной играет главную роль командир Вятского пехотного полка полковник Пестель, что адъютант графа Витгенштейна Крюков и генерал-лейтенанта Рудзевича Шишков - также члены, и что, наконец, один из главных членов - подпоручик квартирмейстерской части Лихарев, который недавно женился на дочери сенатора Бороздина».

   Таким образом, доносчик подтверждал ходившие слухи. Показательна последовательность названных имен. Первыми упоминаются  Орлов и Раевские, преувеличено значение Лихарева, послужившего основным источником информации для Бошняка, Пестель же называется членом, влиятельным в своей дивизии, а вовсе не главой общества.

   В доносе Майбороды, поданном им через  генерала Рота, говорилось только, что  он заметил в своем полковом командире  «наклонность к нарушению всеобщего  спокойствия», и что Пестель и Юшневский, а в Петербурге - служащий в генеральном штабе Муравьев заняты сочинением конституций. От себя Рот прибавлял немногие подробности, которые смог узнать от доносчика: например ту, что «из слов его можно было заключить, что полковник Пестель имеет около себя довольно значительное число сообщников». Если прибавить, что известное письмо Вадковского к Пестелю от 2 декабря, переданное им через Шервуда, также не содержало в себе прямых указаний на то, что именно Пестель является главой Южного общества, то станет ясно, что общепринятое в литературе мнение, будто «все доносчики согласно называли Пестеля главным руководителем антиправительственного заговора на юге России и «сочинителем конституции», поэтому и было решено нанести первый удар по руководству Южного общества, начав с ареста Пестеля», не соответствует ситуации декабря 1825 г., когда подобной информацией власти не обладали. Очевидно, Пестель был арестован не как глава заговора, а как человек, на причастность которого к обществу имелись не только ясные указания, но и письменные доказательства, и который мог послужить источником более точных сведений о тайных обществах.

   Когда Майборода 20-22 декабря дал подробные  показания генералам Чернышеву  и Киселеву и написал список членов общества, то на первом месте в этом списке он поместил генерала Орлова. Пестель был под пятым номером, 21 и 22-м - братья Раевские, а, например, С. Муравьев-Апостол назван 25-м, Бестужев-Рюмин и вовсе 45-м из 46 названных фамилий. При этом в показаниях Майбороды содержится любопытнейшее изложение истории Московского съезда 1821 года: он пишет, что после происшествия в 16 дивизии, «когда Михайло Орлов удалился в Москву, Бурцов и Комаров под предлогом отпуска ездили туда к нему Орлову в качестве депутатов, посланных от Тульчинской управы; что Орлов чрез сих депутатов предложил Тульчинской управе какие-то решительные меры, коих они не приняли». Одним словом, сам доносчик был вполне убежден в руководящем положении Орлова в обществе. Нам остается только гадать, исходил ли он при этом только лишь из бытовавшей во 2 армии репутации Орлова, или слухи об опальном генерале использовал и Пестель для придания большей значительности тайному обществу.

   Арест Пестеля в Тульчине 13 декабря  встревожил членов Южного общества. С.Г. Волконский, немедленно занявшийся устройством своих семейных дел и приехавший в связи с этим к тестю, генералу Н.Н. Раевскому, сказал его брату, В.Л. Давыдову, «что открытие о существовании общества было сделано государю императору чрез письмо капитана Майбороды, что с генерал-адъютантом Чернышевым доставлен господину главнокомандующему список о многих членах общества, и что вероятно арестованию и розыску бумаг, что случилось с Пестелем, подвергнутся Муравьев и Давыдов, а потом и мы все». Но генералы А.И. Чернышев и П.Д. Киселев, арестовав Пестеля, Юшневского и Н.А. Крюкова и произведя несколько обысков и допросов в Тульчине, не сочли возможным продолжать следствие без специальных санкций верховной власти «как лица, оговариваемые Майбородою в дерзновенном сообщничестве, находятся в разных местах государства и под разными управлениями, то предпринятие общих мер для истребления угрожающего зла, по мнению нашему, должно зависеть непосредственно от верховной власти; ибо частное преследование сокровенных злоумышленников может только ставить их в вящую осторожность, не обнаруживая виновных». Когда же в 20-х числах декабря начались систематические аресты южных декабристов, то последовательность их была иной, чем ожидали руководители общества, но зато в точности соответствовавшей представлениям о значительности отдельных заговорщиков, отраженным в донесении Дибича и показаниях Майбороды. Так, например, Волконский был арестован только 7 января, В.Л. Давыдов - 14-го, зато в числе первых, наравне с активнейшими членами тульчинской управы, 27 декабря забрали Н.Н. Раевского-младшего, а 29-го, одновременно с С. Муравьевым-Апостолом, - А.Н. Раевского, В.Н. Лихарева.

   Известно, что Александр I не сообщал ни Константину  Павловичу, ни Николаю о существовании  в империи тайных политических обществ. Николай узнал об этом только из донесения Дибича, которое он получил 12 декабря. Чтобы представить себе, до какой степени он был лишен информации, надо учесть, что в декабре рядом с ним не было никого из доверенных лиц покойного императора, посвященных в расследование заговора: И.И. Дибич и П.М. Волконский находились еще в Таганроге, введенные ими в курс дела и начавшие аресты А.И. Чернышев и П.Д. Киселев - в Тульчине; все они, кроме Волконского, прибыли в столицу лишь в первых числах января; А.А. Аракчеев был полностью отстранен от дел и передал имевшиеся у него сведения (первый донос Шервуда) Следственному Комитету только 22 декабря. Итак, в Петербурге имелось только донесение Дибича, рассмотренное на первом же заседании Комитета 17 декабря. Было принято решение об аресте лиц, названных примерно в том же порядке, что и в донесении. Послали в Москву за М.Ф. Орловым. Но в то время, когда власти юга России и начальство 2 армии давно уже были убеждены в том, что Каменка есть одно из главных гнезд вольнодумства, в Петербурге постановляли: «Как граф Витт отозвался, что в фамилии Давыдовых часто бывают подобные собрания, то на сие обратить внимание генерал-губернатора тамошнего края, ибо теперь неизвестно, у кого именно из Давыдовых и где таковые собрания, а потому и нельзя определить, кого из них взять должно». Имя Василия Львовича Давыдова появилось в протоколе заседания Комитета 25 декабря; через два дня было послано распоряжение о его аресте. К этому времени Комитет получил показания С.П. Трубецкого, назвавшего Давыдова членом общества, и рапорт Чернышева и Киселева об аресте Пестеля со списком членов, составленным Майбородой. Тут-то и произошел курьезный случай, обнаруживший всю степень неосведомленности и растерянности власти: приказ об аресте Давыдова был послан 30 декабря московскому военному генерал-губернатору кн. Д.В. Голицыну, ибо в доносе Майбороды было указано, что Давыдов живет в с. Каменке Звенигородского уезда. 4 января Голицын ответил: «Отставного полковника Василья Львова сына Давыдова в губернии мне вверенной не оказалось», но по собранным сведениям, Давыдов живет в с. Каменке Киевской губернии, близ местечка Звенигородка. Эта переписка и оттянула арест Василия Львовича до 14 января. В то же время секретный агент 31 декабря доносил из Киева в штаб 1 армии, что в городе ходят слухи об аресте сыновей генерала Раевского, полковника Пестеля и Василия Давыдова.

   Не  менее характерно и принятое было Следственным Комитетом 7 января решение  об аресте Бошняка; на следующий день И.И. Дибич разъяснил, что тот действовал «вследствие мер, принятых по воле покойного императора, почему и брать его, Бошняка, под арест не должно».

   Следствие

   Следствие было сосредоточено не на идеологии  декабристов, не на их политических требованиях, а на вопросе цареубийства.

   Поведение декабристов на следствии было различно. Многие из них не проявили революционной  стойкости, потеряли почву под ногами, каялись, плакали, выдавали товарищей. Но были случаи и личного геройства, отказа давать показания и выдавать заговорщиков. В числе стойких и державших себя с достоинством были Лунин, Якушкин, Андреевич 2-й, Петр Борисов, Усовский, Ю. Люблинский и другие. Пестель сначала отвечал на все вопросы полным отрицанием: «Не принадлежа к здесь упоминаемому обществу и ничего не знав о его существовании, тем еще менее могу сказать, к чему стремится истинная его цель и какие предполагало оно меры к достижению опой»,— отвечал он, например, на вопрос о цели тайного общества. Позже, многими выданный, он был вынужден давать подробные ответы.

     «Я никем не был принят в число членов тайного общества, но сам присоединился к оному,— гордо отвечает следователям декабрист Лунин.- Открыть имена их [членов] почитаю противным моей совести, ибо должен бы был обнаружить Братьев и друзей».

   Замечательно  одно место следственного дела Михаила Орлова. Даже под  арестом,  во время допросов, прорвалась у него внезапно мысль о том, что восстание могло бы победить при других обстоятельствах. На вопрос, почему он не выдал заговорщиков, хотя знал об их планах и даже в самое последнее время, Михаил Орлов ответил: «Теперь легко сказать:  «Должно было донести», ибо все известно и преступление совершилось. Но тогда не позволительно ли мне было, по крайней мере, отложить на некоторое время донесение. Но, к нещастию их, обстоятельства созрели прежде их замыслов и вот отчего они пропали». Набранные курсивом слова Николай I дважды подчеркнул,  а  над  словами    «но    к    нещастию»    поставил одиннадцать восклицательных знаков, причем справа, на полях около этого места поставил еще один, дополнительный — двенадцатый — восклицательный    знак    огромного размера.

   Но  вместе с тем многие следственные дела декабристов содержат многочисленные покаянные обращения к царю и  членам комиссии, слезливые письма раскаявшихся «Преступников», клятвы заслужить прощение. Почему так много членов общества не проявили стойкости? Ответ представляется ясным. За заключенными в Петропавловской крепости участниками восстания 14 декабря не стояло революционного класса. За стенами тюрьмы они не чувствовали опоры, и многие упали духом. В тюрьме происходили и случаи самоубийства (так, разбил себе голову о стену тюремной камеры декабрист Булатов). Заковывание «в железа» было формой физической пытки (других форм, по-видимому, не применяли), но не менее тяжелы были и моральные пытки — запугивание, обнадеживание, влияние на семью, угрозы смертной казни и пр.

   Царские власти были заинтересованы в широком  оповещении дворянского общества  о  якобы   «глубоком   раскаянии»  заключенных, признающих-де ошибочность  выступления и восхваляющих  милосердие  царской власти. Между прочим, для этой цели широко распространялся через полицию и губернскую администрацию один документ, представлявший  собой  объединение  трех   писем — предсмертного письма Рылеева к жене, письма декабриста Оболенского к отцу и покаянного письма Якубовича, также к своему отцу. Все три письма распространялись правительством  официальным путем:  об этом  ярко свидетельствует   особое   «дело»   канцелярии  петербургского гражданского губернатора, в котором эти покаянные письма  аккуратно подшиты   к   официальным   сообщениям   о следствии  и суде,  выдержкам   из  сенатских   ведомостей и пр.

   Во  время следствия очень быстро — при первых же допросах - прозвучало имя А. С. Пушкина. Открылось, какое  огромное значение имели для декабристов его стихи. Немало вольнодумных стихов — Рылеева, Языкова и других известных и безвестных поэтов — нашлось при обыске и было записано при допросах. Открылись неизвестные армейские поэты (Жуков и др.), сочинявшие стихи в подражание Пушкину и Рылееву.

   Николай 1 особенно боялся стихов; они   могли   легко распространиться,  их  могли  списать или   запомнить   наизусть даже  писцы Следственной  комиссии.  Поэтому  во время следствия  царь отдал приказ, который  никогда  не забудет история русской литературы:  «Из дел  вынуть и сжечь все возмутительные стихи». Приказ был выполнен, стихи были сожжены; среди  них, вероятно,   было   много произведений, так и оставшихся  нам  не известными,  немало  и   пушкинских   стихов.   Случайно   уцелела   запись лишь одного пушкинского стихотворения  «Кинжал».  Его записал   на  память   по требованию  следствия   декабрист Громнитский  (член Общества  соединенных   славян).   Бестужев-Рюмин, показал он, «в разговорах своих выхвалял сочинения Александра Пушкина и прочитал наизусть одно... не  менее вольнодумное.  Вот оно...»  Далее следовал записанный наизусть текст пушкинского «Кинжала». Его не удалось «вынуть и сжечь» согласно царскому приказу: он расположился на двух смежных страницах показаний, обороты которых были заняты важными текстами допроса, не подлежавшими уничтожению. Тогда военный министр Татищев, председатель Следственной комиссии, все же нашел выход из положения: он густо зачеркнул текст пушкинских стихов, в начале и конце поставив «скрепу» следующего содержания: «С высочайшего соизволения  вымарал военный  министр Татищев».

     «В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать в твою пользу,— писал Жуковский поэту, томившемуся в ссылке в Михайловском.— Ты ни в чем не замешан, это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством».

   Верховный уголовный суд

   Верховный уголовный суд был создан по манифесту  от 1 июня 1826 г. и работал с 3 июня по 12 июля 1826 г. Всего в вынесении  приговоров принимало участие 68 человек. В состав суда вошли находившиеся на тот момент в Петербурге члены  Государственного совета (17 человек), сенаторы (35), члены Святейшего Синода (3) - эти категории носили название «сословий», - а также лица, специально назначенные императором (таковых было 13).

   Суд формировался в соответствии с традицией, сложившейся в России еще в XVIII в., когда крупнейшие политические процессы, такие как дело Гурьева и Хрущева (1762), дело Мировича (1764), дело Пугачева и его сподвижников (1775), подлежали ведению особых судов в составе виднейших сановников империи, назначаемых монархом. Собственно юридической квалификации от этих "судей" не требовалось. Они давали оценку деяниям подсудимых на основе подготовленных для них справок о существующем законодательстве и прецедентах, а также собственных представлений о степени опасности преступления и адекватном наказании. Затем приговор поступал на высочайшую конфирмацию, обычно означавшую некоторое смягчение наказаний вообще и в особенности для второстепенных подсудимых. Таким образом, вырабатывая свою шкалу наказаний, суд изначально исходил из того, что предложенные им меры могут быть изменены. Невозможно с полной уверенностью определить, в какой степени сознание этого влияло на судей, однако следует отметить наличие атмосферы некоторой неопределенности, в которой протекала их деятельность.

   На  момент деятельности Верховного уголовного суда систематизация и кодификация действующего законодательства России еще не была завершена. Формально продолжало действовать Соборное Уложение 1649 г., согласно которому едва ли не все подсудимые подлежали смертной казни и вопрос стоял только о способе экзекуции. Действовавшие петровские законы (Воинский регламент, Морской устав и др.) отличались такой же суровостью. Кроме того, петровское законодательство ввело такое специфическое наказание, как политическая смерть - полное лишение человека правового статуса («ошельмованного» нельзя было только убить). Поскольку действующее уголовное право строилось на разграничении степеней потери правового статуса, во второй половине XVIII в. была введена мера, промежуточная по отношению к политической смерти - лишение прав состояния, которое также предусматривало прекращение имущественных и семейных отношений, однако без «шельмования». Главным же отличием политической смерти от лишения прав состояния, также подразумевающего потерю сословного статуса, оставались элементы позорящего наказания (возведение на виселицу, положение головы на плаху). Обе эти меры (политическая смерть и лишение прав состояния) первоначально подразумевали ссылку на каторжные работы, а к началу XIX в. и ссылку на вечное поселение в Сибирь. Эти наказания не были четко разграничены в законодательстве; не было ясно определено, являются они самостоятельным наказанием или предшествуют другим. В большинстве случаев они применялись в качестве составных частей сложных комплексных мер наказаний, конструирование которых всецело отдавалось на усмотрении суда. Поэтому не случайно в ходе работы Верховного уголовного суда возникало большое количество вариантов наказаний, предлагаемых отдельными судьями, что весьма затрудняло итоговые подсчеты и принятие окончательного решения. Это заставило организаторов суда прибегнуть к так называемому «рейтинговому» голосованию, то есть принимать решение не абсолютным большинством голосов, а большинством, высказавшимся за ту или иную меру или близкие по содержанию меры.

   Что же касается юридической подготовки членов суда, то она по-прежнему оставалась низкой. Большинство сановников знакомились  с юридическими нормами уже в  процессе службы. Становление правового  сознания этих людей приходится на конец XVIII в. - на период господства «казуального» мышления, нацеленного на разрешение конкретного, изолированного случая. Переход к современному типу правового мышления еще только начинался. Все это создавало большие трудности при определении наказаний большому числу подсудимых, степени вины которых значительно различались и деяния которых зачастую не подходили ни под один из известных прецедентов.

   Вынесение приговоров по делу декабристов происходило  в несколько этапов. Первоначально  выделенная из состава суда Разрядная  комиссия определяла количество разрядов, на которые соответственно тяжести вины распределялись подсудимые, и производила предварительное распределение подсудимых по разрядам в соответствии с составом преступления. После этого суд принимал предложенное количество разрядов и на основании материалов, полученных от Верховной следственной комиссии и проверенных Ревизионной комиссией, выносил приговоры сначала по каждому разряду в целом, а затем, в целях уточнения индивидуальных мер наказания, - по каждому подсудимому в отдельности. В завершение всего приговор поступал на утверждение Николаю I.

   Согласно  манифесту, монарх «вверил» Верховному уголовному суду участь обвиняемых и  объявил, что «по поднесении... доклада  приговор оного со всеми обстоятельствами будет предан во всеобщее известие». Ознакомившись с манифестом, часть судей решила, что вынесенный ими приговор будет окончательным, «другие же, вероятно, сожалея преступных, толкуют, что после приговора верховного судилища, непременно последует особенная высочайшая конфирмация, вероятно, облегчающая участь виновных», третьи «полагали» манифест «не совсем ясным». Автору цитированного донесения сенатору Болгарскому, одному из наиболее суровых судей, уже на одном из первых заседаний стало ясно, что часть его коллег сочувствует подсудимым и надеется на смягчение приговора при конфирмации.

   Исходным  материалом для исследователей деятельности Верховного уголовного суда над декабристами обычно служили итоговые протоколы  заседаний, опубликованные в 1980 г. в XVII томе «Восстания декабристов». Они составлялись делопроизводителями суда по окончании каждого заседания и утверждались членами суда в начале следующего заседания. Именно эти протоколы становились основой для подсчетов и окончательного определения приговора по каждому разряду или подсудимому. Однако эти материалы обладают лишь относительной ценностью. Они содержат ряд ошибок (например, один из судей был пропущен, другой вписан дважды, третий предлагал совсем не ту меру, которая оказалась зафиксированной в протоколе), но главное в том, что они, представляя интерес в качестве официального обоснования принимаемых судом приговоров, однако в недостаточной степени отражают сложность процесса принятия решений, в частности, внутреннюю борьбу группировок в суде. Разнообразие предлагаемых членами суда формулировок и вариантов наказаний значительно нивелировано.

   Важнейшими  из материалов первичного голосования являются так называемые баллотировочные листы, посредством которых, собственно и осуществлялось голосование. Баллотировочные листы представляют собой изготовленные типографским способом списки членов суда, по всей видимости, соответственно местам, занимаемым ими за столом (об этом говорят пометки на листах «правой стороны в первой половине», «левой стороны во второй половине» и т.п.). Первыми в каждом списке перечислялись члены Государственного совета или Синода, замыкали его сенаторы (это размещение не совпадало с тем, что наблюдали декабристы при объявлении приговора; тогда члены суда сидели по «сословиям»). В эти списки судьи должны были собственноручно вписывать предлагаемые ими наказания. Таким образом, первичные материалы каждого голосования представлены четырьмя баллотировочными листами (два по «первой половине» и два по «второй половине»).

   Вторым  типом первичных материалов голосования являются отдельные записки с указанием предлагаемых мер наказания, подававшиеся некоторыми членами суда, по какой-то причине не пожелавшими зафиксировать свое мнение в общем порядке. Эти записки составлялись собственноручно и скреплялись подписями. Собственно говоря, подача подобных записок представляла собой нарушение утвержденных императором 1 июня 1826 г. «Дополнительных статей обряда в заседаниях Верховного уголовного суда», гласивших: «Мнения членов, с большинством голосов не согласных, означаются в протоколе; каждому остается полная свобода изъявлять их, но письменные мнения не допускаются». Что заставило организаторов процесса пойти на это нарушение, остается неизвестным. Популярность особых записок увеличивалась с каждым следующим голосованием, так что баллотировочные листы по последним разрядам выглядят значительно менее заполненными, чем по первым.

   Наряду  с индивидуальными записками  появляются и такие, в которых  ряд судей ставили свои подписи  под мерой, предложенной одним из них, вступающим в данном случае в роли лидера некоторой группы единомышленников. Тем не менее, некоторые члены суда, присутствовавшие на заседаниях, не зафиксировали своего мнения ни в баллотировочных листах, ни на особых записках. В таких случаях авторы настоящей работы были вынуждены пользоваться, за неимением лучшего, рабочими сводными таблицами мер наказаний, предлагаемых по каждому разряду. Эти таблицы составлялись делопроизводителями после заседаний суда, а на их основе были написаны черновики итоговых протоколов.

   Следует заметить, что судьи могли узнать мнения друг друга по ходу обсуждения на заседании, в кулуарных разговорах, по баллотировочному листу, на котором каждый мог прочитать предложение своего коллеги, но результаты голосования по каждому разряду в течение всего дня им были неизвестны. Если вспомнить, что наказания разрядам были определены в один день, а протоколы составляли вечером и ночью - к следующему заседанию, то станет ясным, что гибко реагировать на какие-либо отклонения в работе суда его организаторы, не имея необходимой информации, были просто не в состоянии - только задним числом. Это значит, что судьи, по сути, получили полную «свободу мнений». Работа по корректировке «предварительного приговора» и подгонке его к желательному результату (а такие возможности были, в том числе и высочайшая конфирмация) развернулась уже после того, как судьи вечером 29 июня разъехались по домам.