Сталінські Репресії

Маріупольський  державний університет

Кафедра історичних дисциплін

 

 

 

 

Індивідуальне науково-дослідне завдання

з дисципліни: «Історія України»

на тему: «Сталінські репресії»

 

 

 

Виконав:

студент І  курсу

групи 103

ОКР «Бакалавр»

спеціальності 6.030402 «Правознавство»

Онищук Олексiй Євгенович

 

Науковий  керівник:

Сальнікова  Н.В.

 

 

Введение

1. Идеологическая основа репрессий
2. Политика «Красного террора»
3. Культ личности
4. Последствия политических процессов
5. Реабилитация

  Заключение

  Список  использованной литературы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Политические репрессии 20-50-х гг. ХХ века отложили большой отпечаток  на историю Украины. Это были годы произвола, беззаконного насилия. Этот период Сталинского главенства историки оценивают по-разному. Одни из них называют это «черным пятном в истории», другие - необходимой мерой для укрепления и возрастания могущества Советского государства.

Само понятие репрессия в  переводе с латинского означает подавление, карательная мера, наказание. Иными  словами, подавление путём наказания.

На сегодняшний момент политические репрессии является одной из актуальных тем, так как они коснулись  почти каждого жителя нашей страны. Каждый неразрывно связан с этой трагедией. В последнее время очень часто  всплывают страшные тайны того времени, увеличивая тем самым важность этой проблемы.

Цель данной работы заключается  в рассмотрении политических репрессий  на протяжении всего руководства  Иосифа Виссарионовича Сталина.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Идеологическая  основа репрессий

Идеологическая база сталинских репрессий (уничтожение «классовых врагов», борьба с национализмом и «великодержавным шовинизмом» и т. д.) сформировалась ещё в годы гражданской войны. Самим Сталиным новый подход (концепция  «усиления классовой борьбы по мере завершения строительства социализма») был сформулирован на пленуме  ЦК ВКП (б) в июле 1928 года:    

«Мы говорим часто, что развиваем  социалистические формы хозяйства  в области торговли. А что это  значит? Это значит, что мы тем  самым вытесняем из торговли тысячи и тысячи мелких и средних торговцев. Можно ли думать, что эти вытесненные  из сферы оборота торговцы будут  сидеть молча, не пытаясь сорганизовать  сопротивление? Ясно, что нельзя.

Мы говорим часто, что развиваем  социалистические формы хозяйства  в области промышленности. А что  это значит? Это значит, что мы вытесняем и разоряем, может быть, сами того не замечая, своим продвижением вперёд к социализму тысячи и тысячи мелких и средних капиталистов-промышленников. Можно ли думать, что эти разорённые люди будут сидеть молча, не пытаясь  сорганизовать сопротивление? Конечно, нельзя.

Мы говорим часто, что необходимо ограничить эксплуататорские поползновения  кулачества в деревне, что надо наложить на кулачество высокие налоги, что  надо ограничить право аренды, не допускать  права выборов кулаков в Советы и т. д., и т. п. А что это значит? Это значит, что мы давим и тесним постепенно капиталистические элементы деревни, доводя их иногда до разорения. Можно ли предположить, что кулаки будут нам благодарны за это, и  что они не попытаются сорганизовать  часть бедноты или середняков против политики Советской власти? Конечно, нельзя.

Не ясно ли, что всё наше продвижение  вперёд, каждый наш сколько-нибудь серьёзный  успех в области социалистического  строительства является выражением и результатом классовой борьбы в нашей стране?

Но из всего этого вытекает, что, по мере нашего продвижения вперёд, сопротивление капиталистических  элементов будет возрастать, классовая  борьба будет обостряться, а Советская  власть, силы которой будут возрастать всё больше и больше, будет проводить  политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления  эксплуататоров, создавая базу для  дальнейшего продвижения вперёд рабочего класса и основных масс крестьянства.

Нельзя представлять дело так, что  социалистические формы будут развиваться, вытесняя врагов рабочего класса, а  враги будут отступать молча, уступая дорогу нашему продвижению, что затем мы вновь будем продвигаться вперёд, а они - вновь отступать  назад, а потом "неожиданно" все  без исключения социальные группы, как кулаки, так и беднота, как  рабочие, так и капиталисты, окажутся "вдруг", "незаметно", без  борьбы и треволнений, в лоно социалистического  общества. Таких сказок не бывает и  не может быть вообще, в обстановке диктатуры-пролетариата - в особенности.

Не бывало и не будет того, чтобы  отживающие классы сдавали добровольно  свои позиции, не пытаясь сорганизовать  сопротивление. Не бывало и не будет  того, чтобы продвижение рабочего класса к социализму при классовом  обществе могло обойтись без борьбы и треволнений. Наоборот, продвижение  к социализму не может не вести  к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а  сопротивление эксплуататоров не может  не вести к неизбежному обострению классовой борьбы.»

 

Политика «Красного  террора»

Создание 7 (20) декабря 1917 г. Всероссийской  чрезвычайной комиссии по борьбе с  контрреволюцией и саботажем  при Совете Народных Комиссаров явилось  закономерным этапом эволюции советского государства в послеоктябрьский период.

18 декабря 1917 г. по ордеру, подписанному Ф.Э.Дзержинским и  И. К. Ксенофонтовым, членом  коллегии ВЧК С. Е. Щукиным  был произведен арест 12 членов  «Союза защиты Учредительного  собрания». Среди арестованных  были видные представители партии  эсеров, меньшевиков и трудовой  группы: В. М. Чернов, А. Р. Гоц,  И.Г.Церетели, Ф. И. Дан, Л. М.  Брамсон и другие. Основанием  для ареста послужило очередное  собрание «Союза защиты Учредительного  собрания», на котором было  принято решение о начале подготовки  политической манифестации.

Начало красного террора  можно считать убийство 30 августа 1918 г. председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого в Петрограде и тяжелое  ранение в Москве вечером этого  же дня В. И. Ленина. Эти два события  обозначили начало нового этапа в  карательно-репрессивной политике советской  власти. Совершенные в двух столицах в один день террористические акты убеждали советское руководство  в существовании заговора против всех видных большевиков, в возможности  новых покушений. В этих условиях прежний подход к политическим противникам  представлялся уже допущенной ошибкой, которую необходимо исправить самыми резкими и суровыми мерами. Отличительной  чертой нового периода являлась особая роль чрезвычайных комиссий в разворачивании масштабных репрессий. Еще до постановления  о красном терроре по России прокатывается  первая волна террора, масштабы которого не сопоставимы ни с каким другим аналогичным периодом гражданской  войны.

Значительные масштабы красный  террор принял в Поволжье, где до 30 августа 1918 г. смертная казнь применялась  чаще, чем в целом по России. Нижегородская  губчека, которой руководил в  то время М. Я. Лацис, уже 31 августа 1918 г. телеграфировала в Москву о  расстреле 41 человека, в ответ на названные террористические акты. Среди  расстрелянных было 2 священнослужителя  высшего ранга, 18 офицеров, 10 бывших жандармов, 4 предпринимателя и 2 чиновника  царской России. Через несколько  дней в том же Нижнем Новгороде  был произведен новый массовый расстрел с тем же обоснованием, на этот раз 19 человек. Двое из приговоренных к  высшей мере наказания были осуждены за контрреволюционную деятельность, остальные 17 человек — за уголовные  преступления, отягощающим фактом которых  была их рецидивность.

Наиболее крупные масштабы политика красного террора в первую неделю его осуществления приобрела  в Петрограде. Особую роль в разворачивании репрессий сыграла непримиримая позиция руководства Северной Коммуны, в первую очередь Г. Е. Зиновьева  и отдельных представителей коллегии Петроградской губчека, в том  числе Н.К. Антипова. Общее количество жертв красного террора в Петрограде к октябрю 1918 г. достигло почти 800 человек  расстрелянных и 6229 арестованных. Массовые расстрелы в городе преследовали цель запугивания населения и  предотвращения новых террористических актов.

С 5 сентября политика красного террора приобрела законодательный  характер. В «Постановлении о красном  терроре», принятом 5 сентября 1918 г., были изложены методы террора, его направленность и организация. В постановлении  говорилось: «Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Всероссийской  Чрезвычайной комиссии по борьбе с  контрреволюцией, спекуляцией и  преступлением по должности о  деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью, что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей, что необходимо обезопасить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, что необходимо опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.

После 5 сентября 1918 г. репрессии  приняли более организованный и  упорядоченный характер. В первую очередь удар был нанесен по офицерству и генералитету бывшей царской армии, а также по лицам, служившим в  жандармерии.

Вследствие этого офицерство составило значительную часть из взятых по постановлению заложников. В Петрограде из 476 заложников 407 были офицеры. Значительную часть среди  расстрелянных офицеров занимают жандармские  чины. В списке приговоренных к  высшей мере наказания 17 сентября 1918 г. Западной областной ЧК числилось 5 жандармов  и 10 офицеров. 18 офицеров и 10 жандармских  чинов. Среди расстрелянных ПЧК  в сентябре 1918 г. также было много  офицеров139. Большое количество офицеров оказалось среди казненных заложников. Из 152 расстрелянных заложников в  Пензе (в ответ на убийство И. Е. Егорова) — 52 офицера от подпоручика до полковника. В числе жертв красного террора  в Москве в первые сентябрьские дни  оказались 70 жандармских чинов, арестованных еще в середине августа 1918 г. Из 102 казненных Царицынской ЧК за сентябрь-октябрь 1918 г. числилось 24 жандарма и 28 офицеров царской армии, из которых лишь двое расстреляны за уголовные преступления.

Другим объектом террора  стала буржуазия. При этом не делалось особого различия между сельской и городской буржуазией, зачастую к ней причислялось даже духовенство  и интеллигенция. По сравнению с  офицерством расстрелы коснулись  этих категорий в меньшей степени. В основном террор коснулся буржуазии  в виде мер изоляции: концлагерей  и заложничества, а также в  виде многочисленных контрибуций, налогов  и других денежно-товарных поборов.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                         КУЛЬТ ЛИЧНОСТИ

 

Вряд ли вообще стоит вычленять начало этого  сложного  процесса, пытаться выяснить, что именно считать началом культа личности: самого Сталина, внесшего наибольший вклад в создании бюрократии тоталитарного  типа, или эту бюрократию, по мере своего развития утверждающую абсолютную власть Вождя.

Значительно важнее другое: не зная  никаких  ограничений  в своем стремлении к власти, бюрократия тоталитарного  типа не имеет и никаких гарантий своего существования, независимых  от  воли Вождя. Между тем, для  него единственным способом утверждения  абсолютной власти над бюрократией  было постоянное ее  перетряхивание, чистка бюрократического аппарата. Это, если хотите, предупредительная мера самозащиты: верхушка бюрократического  аппарата тоталитарного типа точно  так же склонна к пожиранию  Вождя,  как он сам - к истреблению  своих возможных конкурентов  и преемников. А это создает  внутри  аппарата  ситуацию  постоянной  предельной напряженности, которая  с помощью этого  самого аппарата создавалась внутри общества в целом, когда  в  нем «срезали» один слой за другим.

Было бы упрощением считать, что такого рода механизм расширенного воспроизведения бюрократии (через  ее перетряхивание) сперва существовал  в голове ее создателя в виде «проекта»  и только затем был реализован уже в действительности. Этот механизм отрабатывался по мере роста бюрократии,  сопровождавшегося - уже после смерти В.И. Ленина - все более отчетливым  пожеланием видеть во главе «своего  человека», плоть от плоти аппарата.

Фракционная борьба, ставшая очевидной сразу  же после смерти В.И.Ленина, очень  скоро раскрылась как борьба за власть над  аппаратом, борьба, в которой  победителя определил сам аппарат. Это совершенно специфическое социальное  образование.  Оно  способно обеспечить  людям,  его  составляющим,  определенные  привилегии (имеющие, впрочем, бесконечное  число градаций), однако неспособно гарантировать им самое главное - личную безопасность и  более или  менее продолжительное функционирование.  Чем  большими  были привилегии аппаратчиков высшего эшелона бюрократической  власти, тем более реальным становился риск в любую минуту  заплатить  за них длительным лагерным заключением  или  даже  жизнью.  С  одной  стороны, утверждая себя как орудие политической  власти,  проникавшей  во все поры общества, этот парадоксальный социальный  аппарат увеличивал власть своего Вождя. Однако чем абсолютнее становилась эта власть, тем менее  гарантированным было простое  существование  каждого нового поколения  тоталитарной бюрократии.

Некоторые функции  тоталитарного аппарата иногда  рассматривают как его функциональное оправдание. Прежде всего  имеется  в виду «наведение порядка», а также  сосредоточение человеческих  и  материальных ресурсов на том или  ином узком  участке.  При  этом почему-то каждый раз забывают о главном критерии оценки социальной функции - о цене, которую приходится платить стране и народу за ее исполнение.

Когда сегодня  слышишь: «При Сталине был порядок!», то всегда хочется спросить - какой  ценой был достигнут этот  «порядок». И был ли это действительно  «порядок». За десятилетия своего функционирования сталинская  бюрократия доказала, что  она способна  «наводить  порядок»  лишь  одним единственным способом: сначала общество или отдельный  его «участок» приводят в социально-аморфное состояние, разрушают все  его  связи, всю сложную структуру, а  затем вносят в него «элемент организации», чаще всего взяв за образец военную  организацию. Причем военную организацию  опять-таки совершенно особого типа, где, например, «красноармеец должен  страшиться  карательных  органов  новой власти больше, чем пуль врага».

Но такой  способ социальной организации можно  назвать  наведением порядка  только  в  очень  условном  смысле.  Как у А.К.Толстого: «Такой навел  порядок - хоть  покати  шаром».  Там, где все многообразие межчеловеческих  взаимоотношений сводится  к одной  единственной  зависимости  казарменного  характера,  ценой «порядка» становится беспорядок,  социальная  дезорганизация  не преодолевается, а лишь загоняется вглубь. Во-первых, для поддержания  такого «порядка» необходимо искусственно создавать в стране обстановку предельной напряженности, обстановку чрезвычайного  положения, необъявленной внутренней  либо  даже  внешней  войны.

Во-вторых, можно  ли, допустимо ли забывать о невообразимом  беспорядке, возникающем оттого, что  тоталитарная бюрократия  вламывается  в тонкие механизмы  общественной  и  хозяйственной  жизни страны, некомпетентно подчиняя их  одной-единственной  логике  - логике физической силы?

Теперь об «ускоренной модернизации» промышленности и сельского хозяйства, осуществление  которой кое-кто ставит в заслугу  нашей тоталитарной бюрократии, считая ее главным героем ликвидации вековой  отсталости России. Первоисточник этой концепции можно найти в докладах И.В.Сталина, который завораживающими  цифрами - миллионами тонн угля, чугуна, стали хотел вытеснить из  народного  сознания даже повод думать о других миллионах - о миллионах изгнанных  из родных мест, погибших от голода, расстрелянных  или догнивающих в лагерях.

Обращение В.И. Ленина к нэпу говорит о  том,  что  он  видел возможность  иной, не тоталитарной модернизации экономики  дореволюционной России. Однако эта  возможность представляла  собой  вполне реальную угрозу для бюрократического аппарата.  Ибо  там, где между  хозяйственными звеньями складывались рыночные экономические отношения, нужда в специальной фигуре бюрократического посредника и контролера отпадала. В ходе существования  бюрократических  и  экономических  способов  хозяйственного  развития страны последние явно демонстрировали  свои преимущества - как  с точки  зрения гибкости, так и с точки  зрения рациональности и дешевизны.

Новая бюрократия, развращенная сознанием всевластия и  бесконтрольности, яростно сопротивлялась  углублению  и  расширению нэпа, нагнетая страхи по поводу «мещанского перерождения».

Выбор между  двумя моделями модернизации экономики,  в  особенности же между двумя  путями развития  тяжелой  промышленности (которую новая бюрократия воспринимала прежде  всего  и  главным образом  в аспекте усиления своей собственной  власти), совершался совсем не гладко. Грубо говоря, вопрос стоял так:  за  чей  счет будет осуществляться это развитие? За счет народа, которому после некоторых послаблений, пришедших  вместе  с  нэпом,  придется вновь  затягивать пояса? Или за счет  новой  бюрократии,  которой предстояло либо поступиться своей политической властью, переквалифицировавшись в  рационально функционирующую администрацию, либо вообще уйти со сцены? Решать и  делать выбор  предстояло  тем, кто  имел власть, то есть все той же бюрократии, присвоившей себе право говорить от имени народа.

Однако сделать  выбор было гораздо легче,  чем  его  осуществить. Бертольд Брехт  как-то сказал: «Если диктатор современного типа замечает, что не пользуется доверием народа, то  первое  же его поползновение - уволить в отставку сам  народ,  заменив  его другим, более лояльным». Нечто вроде такой «отставки» предложили Вождь и тоталитарная бюрократия российскому крестьянству,  когда поняли, что народ не примет модель ускоренной  индустриализации. Насильственная коллективизация была способом тотальной перековки крестьянства, дабы в итоге получить народ, достаточно  послушный Вождю.

          Проходят  годы, тоталитарная бюрократия торжествует  свои победы в коллективизации  и индустриализации, призывая признать  их крупными победами народа, победившим социализмом. Однако,  аплодируя своему Вождю, объявившему  о победе социализма,  бюрократия  плохо представляла, что означает  эта победа  для  нее  самой.  В первую очередь, для ее  высшего эшелона. Все в стране  оказывалось теперь во власти  бюрократического аппарата, и поэтому   «внутреннего врага», без которого  функционирование этого самого  аппарата немыслимо, уже негде  было искать, кроме как внутри, в своей среде. Эта тенденция  пробивала себе дорогу неотвратимо  - борьба с «просочившимся» врагом  становилась для Вождя основным  средством управления непомерно  разросшимся аппаратом. Ему ничего  не  оставалось делать, кроме как  утверждать власть  средствами  террора, при возрастающих подачках  тем, кто приходил на место  репрессированных.

В числе обвинений  в адрес Сталина можно слышать, что он дошел до края - стал бить своих.  Дальнейшее  развитие  этой  темы приводит кое-кого к резкому возражению - мол, Сталин в 30-е годы никак не мог  бить по своим, так как сам уже  успел переродиться и стать чужим  для всех, продолжавших дело социалистической революции. Думается, обе эти крайние  точки зрения  далеки  от  истины. Сотни тысяч функционеров, репрессированных по распоряжению  Сталина (во многих случаях заверенного его личной подписью), не были для него ни «своими», ни «чужими». Это был аппарат, созданный  как инструмент тотальной власти. В качестве малых деталей  аппарата его функционеры оказывались для Сталина «своими», коль скоро это был «его» аппарат. И они же  становились  «чужими»,  коль скоро в этом механизме он начинал обнаруживать тенденцию к «самодвижению», не совпадающему с его волей. А могло ли быть иначе?

Ведь Вождь  должен был оказаться чужим  даже  самому  себе,  коль скоро в  нем сохранилась хоть капля человеческого, того, что  мешало борьбе за абсолютную власть.

Последний рубеж  защитников «дела Сталина» -  победа  нашего народа в Великой Отечественной  войне.  Однако  и  этот  аргумент рассыпается в прах, как только мы задаемся вопросом: а какой ценой  была достигнута эта победа? Сталин был убежден, что «победителей не судят», а  потому  руководствовался  одним-единственным способом ведения  войны: «любой ценой». Между тем основным  принципом военного искусства всегда считалось:  добиться  наибольших результатов с наименьшими потерями. И победители подлежат  суду, причем не только нравственному, но и суду военной науки, для которой принцип  «любой ценой» неприемлем хотя бы  потому,  что  он превращает науку в головотяпство, уравнивая  гениального  полководца с посредственностью, способной  добиться тех же результатов одной  лишь бесчеловечностью, готовностью  заплатить за них  сколь угодно дорогую цену. Поэтому если победа, достигнутая благодаря величайшему  самопожертвованию народа, была и  останется в веках его победой, то астрономическое число жертв, которое он понес, является  неоспоримым  свидетельством поражения тоталитарно-бюрократической  системы. Это она поставила народ  перед необходимостью столь  дорого заплатить за победу и тем самым  обнаружила  свою  неспособность  вести войну иначе, чем за счет чудовищного  перерасхода  человеческих жизней. Особо трагично, что даже в  военное  время  много жертв  было принесено не борьбе с врагом, а традиционному  устрашению своих.

Трибунал, который, по словам А. Твардовского, во время  войны «в тылу стучал машинкой», не только не прекратил своей  деятельности, но, наоборот, даже расширил ее после  войны. Ведь  тоталитарно-бюрократический  аппарат остался тем же самым,  а,  значит, должны были существовать и объекты его деятельности - внутренние «враги», которые вновь вышли  на первый план  после  исчезновения внешних. На них был снова обращен  огонь карательных органов.

Тягчайшие кары обрушивались на тех, кто «сдался  врагу», как бы честно ни воевал он до пленения: из немецких лагерей военнопленные  перемещались в советские «исправительные».

Различие  послевоенной судьбы тоталитаризма  в  стране  победившей и в побежденных  странах свидетельствует о  справедливости утверждения известного немецкого  мыслителя К. Ясперса о том,  что тоталитаризм не обладает внутренней способностью к самопреодолению. Но философ оказался не прав, предположив, что причиной  крушения тоталитаризма  может быть  только  его  военное  поражение, сопровождающееся оккупацией. Есть, оказывается, и  другая  сила, способная создать условия для  преодоления тоталитаризма. Вождь  тоталитарной бюрократии - это не только ее движущая и направляющая сила, но и самый уязвимый ее пункт. В  руках  Вождя сосредотачивается столько нитей, с помощью которых он приводит в движение необъятный бюрократический аппарат, что его смерть грозит разрушением этого аппарата, коль скоро не будет тут же  найдена соответствующая замена. Соответствующая в том  смысле,  что новый Вождь должен быть готов осуществить новую - и немедленную! - встряску аппарата, очередное кровопускание.

В связи с  этим после смерти Вождя должна была  резко  обостриться конкуренция  претендентов на его пост, так как  проигравший рискует оказаться  в числе первых  жертв  Преемника.  В  этой связи нужно всегда помнить  о смелости и решительности Н.С. Хрущева, особенно если учесть, какие  опытные, коварные,  могущественные претенденты на лидерство ждали  момента, чтобы взять на  себя роль умершего Вождя. Победа Н.С. Хрущева  в этом единоборстве имела для  страны ни с чем ни сравнимое значение, ибо он  понял,  и, видимо, уже  давно, абсолютную необходимость  уйти  от  созданной Вождем жестокой и  бессмысленной структуры  тоталитарной  власти.

Именно с  учетом этого нужно говорить об историческом значении XX съезда КПСС и доклада  на нем Н.С. Хрущева «О  преодолении  культа личности». Дело не только в  разоблачении чудовищных преступлений Сталина, потрясших страну и партию. Дело в том, что,  назвав  их преступлениями, руководство партией и государством публично  отказывалось от массовых репрессий, без которых в принципе  немыслим тоталитаризм. Даже в том  случае, если не сломаны еще тоталитарные структуры, опутывающие  своими  щупальцами  политическую, хозяйственную  и культурную жизнь страны. Тоталитаризм без  регулярных массовых репрессий - это уже не тоталитаризм, а авторитаризм, и тоталитарные структуры постепенно перерождаются в  авторитарные.

При этом, разумеется, сохраняется еще постоянная  опасность  тоталитаризма, но уже нет особой атмосферы всеобщего  страха,  о котором, слава Богу, не имеет  представления тот, кому  не  пришлось жить во времена сталинского террора.

Н.С. Хрущев сохранял многие  привычки  руководства  прежнего типа, он мог принимать  непродуманные решения, мог стучать  кулаком, разговаривая с западными  дипломатами или отечественной  интеллигенцией. Но он был противником  самого главного и основного, что  составляло суть тоталитарного руководства, - он не  допускал расстрелов по политическим мотивам. Это было  уже  много,  очень много для страны, еще  не успевшей забыть страшные  времена  сталинского террора. Закончилась  гражданская  война,  которую  вела против «своего» народа тоталитарная бюрократия.  Новое  руководство  отказалось платить за «социалистический  прогресс» кошмарную цену, какая  уплачивалась в предыдущие десятилетия. И все  же  не было достаточно глубокого  понимания, что  нельзя  ограничиваться полумерами, что, отказавшись от основного  инструмента тоталитарно-бюрократического руководства, нельзя оставить  без  изменения все остальное.

Необходимость реформ - это слово витало в атмосфере  хрущевской оттепели - связывалась  в основном лишь с экономической  стороной: с их помощью пытались залатать зияющие дыры в  хозяйстве, обнаружившиеся в связи с отказом  от  устрашения  как  основного стимула к труду.

Но тоталитарная экономика, десятилетиями  приводимая в  движение посредством  устрашения, не могла быть реформирована  чисто экономическими средствами,  коль  скоро  оставались  неизменными  опутавшие ее политические структуры. Даже «чисто  экономическое» мероприятие  традиционно превращалось  в  командное,  волюнтаристское, ориентированное  на сохранение власти аппарата  любой  ценой. Аппарат продолжал разрастаться, осуществляя свою волю к самосохранению. Он-то и «съел» Н.С. Хрущева, поддержав  более  удобную для себя фигуру руководителя авторитарного типа, который  был готов «царствовать», не управляя, не вмешиваясь в процесс  саморазвития аппарата, потерявшего в 1953 году своего «Вождя и  Учителя».

 

ПОСЛЕДСТВИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ

 

Для начала мне хочется привести некоторые цифры, связанные с  проведением политических процессов  в 30-х – 50-х годах:

 

Всего расстреляно: около 80 тысяч человек

Заключено в лагеря на длительные сроки: около 180 тысяч человек

Исключено из партии: около 40 тысяч  человек

 

Воистину страшные цифры! Сколько  невинных душ загублено! Совершенно очевидно, что эти смерти имели  катастрофические последствия для  будущего страны.

 

Почти все политические процессы 30-х  – 50-х годов были направлены против неординарных, свободно мыслящих людей. Власть давила любое проявление инициативы, не вписывающееся в установленный  политический курс. Страна была лишена лучших управленцев, что привело  к глубокому внутрипартийному кризису, к кризису всего государства. Не хватало людей, умеющих принимать  ответственные решения и контролировать ситуацию. Все это сказывалось  на социальном и экономическом положении  страны.