Тема пророчества в лирике Пушкина
Тема поэта и поэзии, образ поэта-пророка достаточно широко представлены в русской лирике первой половины 19 века, поэтому именно этот период будет охвачен в ходе исследования. Мы избрали лирические произведения для анализа, потому как лирика - это тот род литературы, в котором ярко отражается авторское «я», в котором граница между самовыражением автора и позицией героя не столь отчётлива.
Если мы ставим перед собой задачу поиска и раскрытия в лирике мотива пророчества, то очевидной становится необходимость определить, что подразумевается под самим этим термином. «Пророчество – то, что предсказано»[1]. «… при относительной неясности в частных и второстепенных вопросах истинное пророчество не может быть неопределённым и двусмысленным в главном и существенном своём содержании.»[2] Тема пророчества является одной из наиболее характерных и значимых для заданного периода, в частности для таких авторов, как В.К. Кюхельбекер («Пророчество» 1822г), А.С. Грибоедов («Давид» 1823 г), А.С. Пушкин («Пророк» 1826г), М.Ю. Лермонтов («Пророк» 1841г) и некоторых других. Необходимо сказать, что между всеми текстами есть историко-биографическая связь. Первым обращается к теме пророка Кюхельбекер в своём «Пророчестве», затем её продолжает Грибоедов, поэтически интерпретируя библейский образ Давида. Пушкин, написавший в 1826 году «Пророка», вновь основывается на библейском тексте: книге пророка Исайи, уже испытав на себе роль поэта-изгнанника, странника, томимого «духовной жаждой». Лермонтов пишет своё одноимённое стихотворение, ориентируясь на пушкинский текст и переосмысляя его.
В нашем реферате, обращаясь к стихотворениям Кюхельбекера, Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, мы акцентируем внимание на исследовании стихотворения «Пророчество» Кюхельбекера, потому как он первым из названных авторов обратился к теме пророчества, тем самым определив во многом дальнейшее развитие этой темы. Исследованием темы пророчества в русской литературе первой половины 19 в. занимались литературоведы Б.В. Томашевский, В.С. Непомнящий, И.А. Вацуро, С.А. Фомичёв и многие другие, обращая особое внимание на стихотворение А.С.Пушкина «Пророк» (1826г.). Эти исследователи рассматривали пророка как человека, обладающего способностью пророчества, то есть знанием высшей истины, предназначенной для того, чтобы её познали другие.
Ещё до пушкинского стихотворения мы встречаем авторов, для которых образ пророка в их творчестве оказывается значимым. В том числе В.К.Кюхельбекер, друг и соратник Пушкина, со своим стихотворением «Пророчество», написанным почти за четыре года до пушкинского «Пророка» и А.С.Грибоедов (стихотворение «Давид»). Надо сказать, что традиция отождествления поэта с пророком берёт своё начало в гораздо более раннем периоде, нежели тот, который мы охватываем в ходе исследования, в том числе достаточно определённые мысли по этому поводу мы находим в статье Кюхельбекера «Отрывок из путешествия по полуденной Франции», написанной в 1821 году: «Поэт – принимаю это слово в самом высоком значении – всегда говорит то, что чувствует: искренность – первое условие вдохновения. Итак, в то мгновение, когда он учит времена и народы и разгадывает тайны провидения, он точно есть полубог, без слабостей, без пороков, без всего земного»[3].
Также в ходе работы мы будем обращаться к творчеству А. С. Грибоедова, а конкретно, к наиболее интересующему нас стихотворению «Давид». Необходимо заметить, что его творчество и взгляды очень высоко ценил Кюхельбекер. И если в отношениях между поэтами Пушкиным и Кюхельбекером присутствовало своего рода соперничество, то Грибоедова Кюхельбекер считал своим литературно — эстетическим и жизненным наставником. В связи с этим, будем учитывать преемственность во взглядах между этими авторами.
Таким образом, целью нашего реферата является исследование темы пророчества в русской литературе первой половины 19 века. Но у каждого автора было своё понимание и истолкование этой темы. Наша задача – найти особенности в раскрытии темы пророчества у Кюхельбекера, Грибоедова, Пушкина и Лермонтова, которые по-разному трактовали мессианское значение поэзии. Именно эти авторы определили путь развития русской поэзии, основой которого является глубокое духовное, религиозное начало.
Стихотворение Кюхельбекера «Пророчество» было написано им в Тифлисе в 1822 году и опубликовано в журнале «Мнемозина». С запада к поэту пришла новость о взятии греками Триполиццы – главного города Мореи, который во время войны с турками неоднократно переходил из рук в руки.
Начать анализ стихотворения целесообразно с его заглавия, несущего основную идею всего текста. «Пророчество по точному его значению есть определённое предведение и предсказание будущих совершенно случайных событий, которые ни сами по себе, ни в своих сокровенных причинах не могли быть предусмотрены из настоящего и с несомненной достоверностью не предсказаны никаким ограниченным существом, а только по откровению всеведущего существа могли быть сообщены кому-либо из людей»[4]. Исходя из такого определения, можно сделать вывод, что стихотворение посвящено предсказанию будущего, конкретной вести или предвиденью чего-либо.
В произведении можно выделить определённую композиционную структуру и условно разделить его на три части.
Первые строфы - это обращение Господа, данное через сознание лирического героя.
За цепью гор на бреге Кира.[5]
Следующие строки, вероятно, несут негативную окраску и даже некоторый упрёк со стороны Господа, такой эффект достигается с помощью слов «мертвящий», «влачишь», «леностный», передающих отрицательные стороны человеческого существования. Более того, леностным в произведении назван мир, в котором находится герой, и его пребывание в нём сравнивается со сном. Явно то, что мир горний, небесный противопоставляется земному, суетному миру. Однако мы видим взаимосвязь между двумя этими сферами:
И силу воздвигать народы?.[6]
Очевидно, герой, существующий в «мертвящем сне», некогда получил дар свыше – «силу воздвигать народы». Но, следует заметить, до сих пор не воспользовался им, поскольку и сейчас «дни влачит» на земле, среди обыкновенных людей. Слово «влачить» указывает на некоторую бессмысленность и растянутость жизни героя. По Далю, влачить означает «мешкать, медлить, оттягивать дело. Влачить время – то же, что мешкать, убивать по-пустому. Влачить жизнь, (что, несомненно, относится к тексту), - значит маяться, жить не на радость себе»3. Однако жалкому существованию лирического субъекта автор противопоставляет ответственную широкомасштабную миссию – «воздвигать народы», возложенную на героя самим Господом. Полученный призыв к пробуждению проникнут пафосом. При чтении последних строк:
Вспрянь, возвести, что я вещал![7]
интонация невольно становится всё торжественнее. Также определённые черты высокого духовного стиля привносит слово «пророк», ассоциирующееся с книгами библейских пророков.
Во второй строфе речь идёт о борьбе за свободу Эллады. Господь пробуждает Грецию ото сна, разломив железный хомут рабства, ига, сковавшего человека. Заметим, что Греция наделена душой:
Она очистится мечом[8]
Очевидно, под словом «душа» подразумевается народ, люди, которые вновь поднимут над Элладой символ свободы, и она «возблещет в новой силе!».
Таким образом автор даёт нам понять, что единственный путь к освобождению есть сражение: «очистится мечом» – значит очистится в бою, в схватке. Для того чтобы показать, насколько тяжела и унизительна жизнь народов в неволе, Кюхельбекер сравнивает их мрачное существование с пребыванием в аду. Однако по тексту Господь предвещает воскрешение Эллады и посылает с этой вестью к народу своего пророка. Пройдя через многочисленные страдания, сломив гнёт Османской империи, Греция вновь обретёт независимость и силу. Можно здесь назвать освобождение перерождением, обретением нового смысла жизни. Исходя из воли Господа, можно заключить, что в данном случае назначение пророка конкретизируется и одновременно с этим приобретает глобальный характер: он должен не просто предсказать будущее, но донести до людей известие от Бога об освобождении целого государства.
И, искушенная в горниле,
Она воскреснет предо мной. [9]
Надо сказать, для достижения эффекта старины Кюхельбекер прибегает к частому использованию церковнославянизмов. Поэтому освободительное восстание воспринимается читателем как нечто большее, как духовное очищение и преображение, к которому человечество может прийти, только отдав жизни в бою: «Её подымет смертный бой».
После описания смертельного боя автор показывает не упадок сил, а сияние, блеск и одухотворённость с помощью слова «возблещет», несущего в себе оттенок цвета, даже нотку звука, и означающего светлое торжественное провозглашение победы. Поэт уводит читателя от описания огромных потерь и разрушений, которые обычно сопровождают любую битву. Господь предвещает возрождение Эллады, а страдания и смерть в бою остаются разумеющимися и естественными этапами на пути к жизни. К тому же, после жестокого сражения мы видим не обессилевший народ, а народ воспрянувший, полный новых сил, на что также указывает и словосочетание «подымет смертный бой».
С завершением второй строфы заканчивается первая часть произведения. Если принять слова Господа в стихотворении за квинтэссенцию пророчества, то, начиная с третьей строфы, мы видим реально происходящие события, которые видит и описывает пророк, как бы подталкивая читателя к мысли о том, что предсказание, переданное им от Бога людям, сбывается. Однако лирический герой не просто указывает нам на действительность, предвещенную им, но и в деталях воссоздаёт масштабную картину сражения:
Беснуясь, варвары текут
Следует заметить, что первое слово строфы – «беснуясь» происходит от слова «бес», означающего чёрта, нечистого. И, исходя из этого, можно сказать, что при описании турецких воинов (вероятно именно их автор определяет как варваров), Кюхельбекер придаёт им явно отрицательную окраску, о чём также говорят слова «кровь», «огонь», «варвары», стоящие рядом в двух стихах. Надо сказать, что слово «варвар» в разных словарях толкуется по-разному, и если у С.И.Ожегова мы не находим оттенков резкой отрицательности и низменности: «Варвар у древних греков и римлян - пренебрежительное название чужеземца»[11], то в истолковании этого слова В.И.Далем как раз видны категорически отрицательные качества и даже черты животного: «Варвар – человек необразованный, грубый, невежа и невежда; свирепый, жестокий, немилосердный»[12]. В связи с этим мы с уверенностью можем утверждать, что автор поддерживает народ Эллады, а главное, поддерживает восстание за свободу, отрицая, принижая и называя варварами османов.
Напротив, характеристика греков, звучащая из уст пророка, проникнута одобрительной оценкой, даже в какой-то мере святостью:
На страшный и священный труд
Примечательно, что разница в оценке греческого и турецкого народов не есть разница между людьми, просто живущими в разных государствах и столкнувшимися в борьбе за территории, это нечто более глубокое, воспринимаемое как различие поработителей и освободителей. Это различие явно подчёркивается автором, ведь слова «варвары» и «греки» используются в качестве характеристики воинов (с одной стороны греческие, с другой – турецкие); также как и слова «текут» и «помчались» означают – двинулись в бой, а слова «беснуясь» и «радостные» - это характеристика состояния и настроения людей. В ряду этих пар почти противоположных понятий слова «варвары» и «греки» автоматически вступают в смысловые отношения антонимов.
Это ещё раз убеждает читателя в том, что данное четверостишие не содержит развития, движения, это противопоставление варваров греческому народу, противопоставление нечистого священному, с ярко выраженной позицией автора. Причём под «священным», возможно, подразумевается свобода, потому как именно во имя свободы народ идёт на кровопролитие. Здесь мы обнаруживаем мотив свободы, который зарождается ещё в строке «Железный разломил ярем», проходит через всё произведение, сопровождает в нём мотив пророчества и окончательно раскрывается в последней строфе.
Через текст стихотворения мы узнаём, какова позиция его лирического героя. В данном случае события описываются героем-пророком, предвещавшим всё происходящее задолго до настоящего времени. Поэтому мы можем заключить, что и сам пророк разделяет людей, которых видит, на варваров, то есть свирепых, жестоких, грубых, и борцов за свободу; следовательно, лирический субъект также является свободолюбивой личностью и одобряет «священный труд» и намерения греков.
Следующие строки раскрывают глобальность происходящего, ожесточённость борьбы.
С мужами жёны ополчились.[14]
Несомненно, эти стихи выражают значимость восстания, роль освободительной борьбы для всех людей, начиная с младенца, чья будущая жизнь, возможно, напрямую зависит от исхода сражения. Но достигнут этот эффект не с помощью реалий, а благодаря гиперболизации – приёму, к которому уже прибегал Кюхельбекер: «Огня и крови льются реки» и неоднократно использует далее.
Ещё один приём, который используется в стихотворении, это приём контраста. Например, «Огня … льются реки», что в принципе, невозможно; труд «страшный и священный» - здесь мы также видим совмещение несовместимых понятий, более того, они не просто находятся рядом в строках, но вместе характеризуют одно и то же.
Отметим также, что автор вновь внедряет в характеристики греков (очевидно в данной строфе речь идёт о греческом народе, идущем на всё в борьбе за независимость) явно положительные и превозносящие оттенки:
Среди пожаров, казней, сеч.[15]
Здесь автор использует приём сравнения, привнося в описание воинов особую доблесть. Как принято считать, лев – царь зверей, символизирующий силу, смелость, стойкость и власть. Поэтому, кюхельбекеровский герой, из чьих уст звучит эта фраза, как бы пророчит греческому воину победу. К тому же, описывая целеустремлённость греческих мужей, пророк говорит, не «превратились», не «обратились», а преобразились. Это слово как у Ожегова, так и у Даля трактуется почти одинаково, но обратим внимание на существенную деталь толкования Ожегова: «Преобразить – значит сделать лучше». Исходя из этого, можно заключить, что «преобразившись во львов», воины стали лучше.
В нескольких последующих строках следует отметить обилие церковнославянизмов, по поводу использования которых Кюхельбекером существуют различные мнения как поэтов – современников, так и критиков. Например, Пушкин, поначалу протестовавший против старинного славянского стиха, однажды довольно резко выразился в адрес своего товарища в письме от четвёртого сентября 1822 года: «Читал стихи и прозу Кюхельбекера – что за чудак! Только в его голову могла войти жидовская мысль воспевать Грецию, великолепную, классическую, поэтическую Грецию, Грецию, где всё дышит мифологией и героизмом, - славяно-русскими стихами, целиком взятыми из Иеремии. Чтобы сказал Гомер и Пиндар? – но что говорят Дельвиг и Баратынский?»[16] Однако даже в самый острый период протестов и насмешек Кюхельбекер настаивал на своём мнении о необходимости использования славянизмов для живости языка. Он считал, что слог поэта хорош тогда, когда «ознаменован истинным вдохновением, и по сему самому мощен, живописен, разителен; а в красноречии – когда будет истинно увлекателен; что же касается до слов, употребляемых писателем, мы не станем различать, новые ли они или древние, гражданские ли или церковные, но в точности ли выражают мысль автора и употреблены ли кстати…»[17]. Таким образом, мы видим, что церковнославянизмы, по мнению Кюхельбекера, могут усиливать и возвышать слог поэзии.
Самые первые строки четвёртой строфы изобилуют словами старославянского произношения, непонятными на первый взгляд читателю, устаревшими:
Но, несмотря на это, внимание сразу же привлекает вновь использованная автором, яркая и свойственная пророку гиперболизация. Как и прежде, с приёмом гиперболы соседствует аллегория, иносказание. Потому как преувеличение настолько велико, что его нельзя связать с действительностью. Следовательно, для автора не столько важна достоверность описываемых пророком событий, сколько присутствие славянского слога и колорита для расширения границ происходящего. Строка «Костьми усеялося море» означает сражение на море кораблей противников и многочисленные потери и разрушения.
Горе, грядущее на Византию, как будто ссылается на то, что оно было предсказано, напророчено Господом. Одновременно с этим в следующих стихах чувствуется гордыня с элементом возмездия. К тому же, благодаря сочетанию слов и использованию устаревшего деепричастия «вздымая», создаётся образ великана, посланного с небес, дабы обрушить на Византию смерть и беды:
Грядёт на Византию горе.[19]
Мы находим в этой строфе нечто, сравнимое с небесной карой, с судом над варварами. Пророк говорит о том, что настало время отмщения и освобождения. Для того чтобы речь героя-пророка была убедительной, ритмичной и интересной, Кюхельбекер вдобавок к славянизмам использует в своём произведении ямб – двусложный стихотворный размер.
Следует заметить, что Кюхельбекер наделяет своего героя весьма сложной и распространённой речью. Однако если внедрение в язык церковнославянизмов затрудняет и иногда даже отягощает текст, то распространённые предложения, определения, сопровождающие почти каждое слово, облегчают труд читателя и позволяют представить не абстрактную войну, а конкретное сражение в мельчайших деталях. «Приспели грозные часы» - отсюда мы сразу же заключим, что долгожданное возмездие, предопределённое Богом, уже близко и несёт грозу на противника.
Кроме того, в речи пророка присутствует не только полнейшая визуальная характеристика, но и передача звуков. Такого эффекта слышимости автор достигает с помощью аллитерации в следующем четверостишии:
Приспели грозные часы:
Обратим внимание на часто повторяющиеся звуки [р] и [с], именно благодаря им создаётся впечатление рыка и свиста.
Начиная со следующей строфы, мы ощущаем большую близость к реальности стихотворного текста, большее соответствие с событиями и идеями, окружавшими Кюхельбекера. Например, в строках
Он правых, он свободных щит![21]
Возможно, речь идёт о монархическом строе, за преобразование которого выступали декабристы. Критиковал самодержавие и автор произведения. Вдобавок к этому, мы вновь находим в этих строках мотив свободы, причём, если в предыдущих фрагментах текста мы встречаем в большей степени мотив освобождения от гнёта, то здесь речь идёт о гражданской свободе. Автор с уверенностью вкладывает в уста своего героя слова о том, что Бог защищает идеи восставших, а значит, (в реальности) идеи декабристов. Однако такая явная связь с декабристским движением исчезает в последующих строфах и чувствуется далее только в финальной строфе.
После обращения к настоящему времени, в котором существует автор, он вновь возвращает читателя в то временное пространство, где существует пророк. Лирический герой описывает картину жестокого сражения, прибегая к образным сравнениям, эпитетам, гротеску. При характеристике противника пророк всё также использует слова, несущие в себе резко отрицательную окраску. Например, «неверный», «злодей», «вражьи».
Следует заметить, что в основной части произведения часто меняется временной пласт:
В полях волнуется туман[22]
Здесь изложение, бесспорно, ведётся в настоящем времени, но уже через одну строфу всё меняется, и мы как будто видим результат – то, что уже произошло в прошлом:
детей и дев, сирот и вдов![23]
Затем лирический герой переносится в будущее, а читатель находит в следующих строках как бы «пророчество в пророчестве». Пророк предвещает Турции и турецкому народу падение, страдание и вечный страх:
Тебя замучают владыки;
На чад твоих наляжет страх[24]
Таким образом, становится ясно, что ввиду частых смен временного плана, читателю не удаётся проследить чёткое развитие событий и элементы сюжета. Мы лишь можем сказать, что, переносясь во времени, герой–пророк значительно расширяет границы своего пророчества, благодаря чему оно становится вечным, то есть не только исполнившимся в прошлом, но действительным в настоящем и распространяющимся на будущее.
Общий смысл так называемой основной части сводится к тому, что на всё есть воля Божья, что те, кто полагаются на Бога, - правые. Отметим, что на первый план в данном произведении выходит Господь, а не сам пророк, потому как, во-первых, с самого начала читатель «слышит» глас Бога, именно его пророческую речь, а уже потом речь Божьего провозвестника. Во-вторых, здесь само пророчество даётся не как состояние героя, но как сила Господа. В-третьих, в ходе описания освободительного восстания ни разу не упоминается сам герой, не подчёркивается мысль о том, что именно герой-пророк предсказал, предвидел всё происходящее задолго до настоящего момента, в то время как воины неоднократно упоминают небесные силы, взывают к ним, надеются на защиту Всевышнего: «Главу вздымая до небес», «Бог зыблет и громит престолы», «Но Кара в облаках несётся». Сила предвидения не даётся здесь герою, она принадлежит Богу, а пророк – лишь посредник между миром небесным и земным. К тому же, образ господа не случайно появляется в начале стихотворения и в его финале, таким образом Кюхельбекер создаёт эффект власти и постоянного присутствия Бога.
Последняя строфа как будто отделена от всех предыдущих и относится уже не к пророчеству, не к сражению, даже не к герою-пророку, а скорее, к самому Кюхельбекеру. Создаётся впечатление, что здесь автор говорит непосредственно от себя, и сам в некоторой степени становится пророком. «Кюхельбекер в 1822 году страшным пророчеством опережает свою участь:
А я – и в ссылке, и в темнице –
Глагол Господень возвещу:
О, боже, я в твоей деснице!
Я слов твоих не умолчу![25]
Это писалось в Тифлисе в 1822 году, а кажется написанным узником Шлиссельбургской, Динабургской, Ревельской или Свеаборгской крепостей».[26]
Таким образом, мы понимаем, что Кюхельбекер во многом отождествляет себя со своим лирическим героем, отождествляет поэта и пророка, выявляет истинное назначение поэта. «Поэт некоторым образом перестает быть человеком: для него уже нет земного счастия. Он постигнул высшее сладострастие, и наслаждения мира никогда не заменят ему порывов вдохновения, столь редких и оставляющих по себе пустоту столь ужасную! Он блуждает по земле, как изгнанник, ищет и никогда не находит успокоения».[27]
Идея победы правых, а не сильных, идея всемогущества Божьего и Божьей воли, тесная связь между поэтом и пророком прослеживаются также в стихотворении А. С. Грибоедова «Давид», написанном в 1823 году, то есть почти сразу же после кюхельбекеровского «Пророчества».
Грибоедов не выделяет тему пророчества в своём произведении, не говорит о ней напрямую. Автор раскрывает тему пророчества через обращение к библейскому образу царя Давида. Давид – царь Израильско-Иудейского государства (10 век до н.э.), ветхозаветное повествование о котором предало ему черты эпического героя, царя – воителя, а христианская традиция связала с ним мессианские чаяния. В стихотворении используются факты из жизни Давида., который сперва был пастухом, а потом был призван к Царю Саулу как певец-гусляр, чтобы успокаивать того игрой, когда царя тревожил злой дух. У Грибоедова этот эпизод переосмысляется:
Пастух превращается в певца благодаря Божественному волеизъявлению, для того чтобы воспевать Создателя. Как и библейский Давид лирический герой сражается с Голиафом, названным здесь иноплеменником, и побеждает его:
Следует отметить, что в «Давиде» в меньшей степени присутствует автобиографичность, конкретика, так как о пророке Грибоедов рассуждает, обращаясь к библейскому тексту. Но стихотворение написано от первого лица, и, несмотря на вышеупомянутые факторы, мы можем сказать, что в какой-то степени поэт отождествляет себя с героем, к тому же здесь процесс преображения героя сходен с процессом становления человека поэтом – лирический субъект творит, то есть уподобляется Богу, становится ближе к нему, когда его руки сами создают орган, а персты – псалтырь.
- Темарлан
- Тема родины в лирике Есенина
- Тема Родины в творчестве Марины Цветаевой
- Тема Родины в творчестве поэтов 19 века
- Тема Родины в творчестве Сергея Есенина
- Тема Родины в творчестве Цветаевой
- Тема России в творчестве Блока
- Тема неравного брака в живописи и литературе
- Тема ночи в поэзии Тютчева
- Тема огня в мифологии
- Тема освоения континента в романе Ф.Купера «Последний из могикан»
- Тема подвига в литературе о Великой Отечественной войне. Мастерство писателя в ее раскрытии
- Тема поэта и поэзии в лирике А.Ахматовой
- Тема поэта и поэзии в лирике Маяковского
