Теологический подход к изучению преступности

§ 6. Теологический  подход к изучению преступности

Преступность всегда оставалась в значительной мере феноменом  загадочным. Ее сущность нередко ускользает от исследователя. Бельгийский криминолог А. Принс по этому поводу заметил: «Среди тайн, которые нас окружают, существование зла на земле — одна из самых необъяснимых; все философские системы пытались проникнуть в нее и все учения о божественной справедливости пытались примирить усовершенствование с существованием зла»'.Теологический подход к анализу преступности наиболее активно разрабатывался в средние века такими теологами, как А. Августин, Ф. Аквинский и др. Как правило, теологические трактовки преступности связывали общественно опасное деяние с происками дьявола и были основой карательной практики религиозных судов2. В некоторых современных исламских государствах практика шариатских (религиозных) судов является весьма устойчивой. Сегодня достаточно активно возрождается интерес к христианским теологическим учениям и в России3, а в отдельных ее регионах (Чечня) в конце XX века активно функционировали шариатские суды и практиковались религиозные подходы к воздействию на преступность.

Исследуя теологическую  модель преступника, A.M. Яковлев отмечал  следующие черты данного подхода: «Понятие преступного связывается  с крайними проявлениями зла, преступным считается посягательство на высшее добро... Преступник же — непосредственное воплощение (персонификация) зла»4. Анализи­руя мистические корни насильственной преступности, М.П. Клейменов делает вывод: «Связь мистицизма с насилием прослеживается исторически по двум направлениям: как поклонение демоническим культам и как богоборчество»5. 

Преступность как  объект исследования

Интересную интерпретацию  теологической концепции преступности приводит Ф.М. Достоевский: «Все эти  ссылки в работы, а прежде с битьем, никого не исправляют, а, главное, почти  никакого преступника и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем  более нарастает... И выходит, что  общество, таким образом, совсем не охранено, ибо хоть и отсекается вредный член механически и ссылается  далеко, с глаз долой, но на его месте  тотчас же появляется другой преступник, а может, и два другие. Если что и охраняет общество в наше время и даже самого преступника исправляет и в другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. Только сознав свою вину как сын Христова общества, то есть церкви, он сознает вину свою перед самим обществом...»'. Здесь же можно найти и рекомендации по социальному переустройству: «...надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью»2.

Основная криминологическая  идея теологов: преступность — проявление зла. Преступление есть результат того, что человек либо отвернулся от бога (безверие), либо оказался во власти дьявола (сатанизм).

Идеи, вырабатываемые в рамках теологического подхода  к анализу преступности, достаточно сложны. Многие из них носят трансцендентный (недоказуемый на уровне научных аргументов) характер. В то же время они открывают  новую грань бытия, новую плоскость  изучения криминальных явлений. Они  могут быть положены в основу соответствующих  научных гипотез, имеют колоссальную мировоззренческую значимость. К  числу таких идей относятся: 

— преступность есть зло. Отрицание ее — добро;

— цель воздействия  на преступность — движение общества к высшей справедливости посредством  разрешения противоречий между добром и злом; 

' Достоевский Ф.М.  Братья Карамазовы // Поли. собр. соч. М., 1976. Т. 14. С. 59—60.         

Глава II 

— борьба с преступностью  осенена богом. В приверженности идеалам добра — залог успеха (в то время как многие люди находятся  во власти иллюзии: чем больше жестокости в борьбе с преступностью, тем  лучше). Идеализация принципа «зло в  ответ на зло» превращает борцов со злом из поборников добра в приверженцев зла;

— добро онтологически (по сути бытия) сильнее зла —  в этом источник оптимизма тех, кто  борется с преступностью;

— религиозные меры воздействия на преступность имеют  значительный антикриминогенный потенциал. Основные из них — проповедь, образец добропорядочности в деяниях и помыслах. С ними тесно связаны такие нетрадиционные меры воздействия на преступность, как молитва, медитация и т. п. Они привлекают внимание исследователей к биоэнергетическим аспектам преступности;

— акцент в разрушающем  воздействии на преступность каждый должен делать прежде всего на самого себя (самосовершенствование)'. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Состояние современной  российской криминологии характеризуется  разнообразием мировоззренческих  позиций и методологических подходов. Это хорошо видно на примере дискуссионной  атмосферы, ставшей отличительной  особенностью деятельности Санкт-Петербургского Криминологического клуба (президент  – проф. Д. А. Шестаков). При всем разнообразии подходов и пониманию сущности преступления и истолкованию задач криминологической  науки, диспутантов объединяет категорическое  неприятие тех «губительных идей, содержащих марксистско-ленинскую  инфекцию», которые длительное время  оказывали парализующее воздействие  на теоретические искания отечественных  криминологов[1]. А это, в свою очередь, означает, что криминологическая  мысль, освободившаяся от тяжкого советского наследия, вышла на оперативный интеллектуальный простор.  

Сознавая ценность открывшегося пространства духовной свободы, российское криминологическое сознание является в основном секулярным. Это и понятно: труды признанных классиков мировой криминологии, западная криминологическая мысль в целом, на достижения которой невозможно не ориентироваться, практически не связаны с теологией. Между тем, надо отдать должное российским криминологам: далеко не все из них считают практику игнорирования религиозно-теологических аспектов криминологического знания оптимальной. В этом отношении представляет несомненный интерес новаторская работа отечественных ученых О. В. Старкова и Л. Д. Башкатова «Криминотеология. Религиозная преступность» (СПб., «Юридический центр Пресс», 2004). 

И все же в контексте  доминирующих секулярных стереотипов библейские представления о сущности преступления продолжают расцениваться большинством ученых-криминологов как архаизмы. В лучшем случае им отводится место в исторических разделах лекционных курсов, читаемых студентам-юристам.  

Между тем, именно о  библейских основаниях современных  концептуальных моделей приходится вспоминать каждый раз, когда речь заходит  о необходимости выхода криминологической  науки за пределы позитивистских и психоаналитических схем, успевших уже утратить значительную долю своей  эвристичности. Интерес к ним пробуждается и в тех случаях, когда аналитики пытаются апеллировать к универсальным семантическим, аксиологическим и нормативным структурам, лежащим в основаниях различных концептуальных подходов к проблеме сущности преступления и преступности. 

В Ветхом и Новом  Заветах сущность преступления определяется через апелляцию к более общему понятию греха. Если суть и смысл  преступления могут определяться и  описываться при помощи сугубо антропологических  или социальных категорий, то смысл  греха неизменно предполагает теологический  контекст и, соответственно, теологическую  интерпретацию. 

С позиций секулярного сознания грех – это «несобранность, несерьезность, расслабленность, погружение в жизнь такую как она есть, неспособность координировать ее, господствовать над собой и владеть собой… Опошляя и рассеивая возможности человека, грех делает обезличенной и бессмысленной его жизнь, препятствует формированию его личности, отделяет его от бытия и от существования» (Н. Аббаньяно).  Но в библейском значении грех, а значит, и всякое преступление – это всегда нарушение Божественной воли, влекущее за собой вину перед Богом и людьми.  

Преступление, будь то воровство или убийство, представляет собой сложную, многоаспектную реалию, чья семантика, аксиология и экзистенциалогия опираются на базовые константы теологического характера, связанные с первородным грехом. Грехопадение прародителей, состоявшее в нарушении Божьего запрета и в демонстрации своеволия, завершилось их отпадением от Бога как главного и единственного источника всякой, в том числе и духовно-нравственной, жизни. Оно разрушило основания изначального богоподобия людей, сообщило им склонность к преступлениям, т. е. к употреблению своего разума и свободной воли во зло себе подобным. 

Человек, не выдержавший  в ситуации с «запретным плодом»  испытания божественным «тестом» на послушание, может сетовать и даже возмущаться своей причастностью  к этому давнему событию библейской истории, но отменить его воздействие  на себя и свою жизнь он не в состоянии. Таким образом, обнаруживаются две  важные истины. Первая состоит в  том, что онтологически человек  является образом и подобием Бога. Другая гласит, что он этически отпал  от этого состояния, что его духовная природа оказалась повреждена и в результате он  обнаружил склонность к разнообразным проступкам, порокам и преступлениям. Желает того человек или нет, но он обязан принимать оба эти утверждения, ибо несет в себе готовность как к добру, так и к злу, как к подвигам, так и к преступлениям. 

Большинство людей  не имеют представления о своем  богоподобии и потому пребывают в духовной слепоте,  идут, как говорится в Евангелии от Матфея, широким путем греха, ведущему их к вечной погибели (Мф. 7, 13). Пока они пребывают в их  настоящем антропологическом статусе и регулярно нарушают религиозные нормы (запреты, установленные Богом в Декалоге), пока от родителей к детям передается все то, что составляет греховную человеческую природу, мир будет «лежать во зле». В этом выводе библейская криминология созвучна взглядам большинства современных ученых-криминологов, видящих в преступности «нормальную функцию общества». Для их секулярного сознания, как и для христианского сознания профессиональных теологов, преступление (грех) - необходимый составляющий момент мирового порядка и глобального социально-исторического процесса. 

В свете библейских определений печать первородного греха, предрасполагающая людей к совершению преступлений, не снимает ни с кого из них ответственности за содеянное. И это потому, что у человека есть еще и свобода воли, т. е. возможность выбора между добром и злом. Именно она выступает в качестве существенной предпосылки грехов личных, за которые каждый, кто их совершает, несет персональную ответственность. Ни личные грехи, ни бремя ответственности за них  не передаются от одного человека к другому.  

Существует несколько  форм, в которых проявляются личные грехи. Во-первых, это практические действия, идущие вразрез с повелениями  Бога, нарушающие краеугольные заповеди, данные людям для исполнения. Во-вторых, это высказывания, либо содержащие хулу на Духа Святого, либо наносящие прямой вред другим людям, либо свидетельствующие о том, что сам говорящий оскорбляет тот образ и то подобие Божье, которое носит в себе. В-третьих, это помыслы, еще не реализовавшиеся намерения, вынашиваемые человеком желания совершить нечто недолжное, запретное.  

Способность человека к греху, а значит и к преступлению,  свидетельствует о глубоком внутреннем разладе в строе человеческой души, о нарушении должной иерархии элементов в ценностно-нормативных  структурах индивидуального духа. Эта  разлаженность препятствует выстраиванию  правильных отношений человека с  окружающими людьми, с социальной и природной сферами, с миром  культуры. Но главное, о чем  свидетельствует  грех, - это о ложном отношении  человека к Богу, о превратном  использовании той любви, которую  Бог расточает на все живое.  

Совершая преступление, человек демонстрирует пренебрежение  своим истинным призванием и предназначением. Преступник – это, говоря библейским языком, человек греха  и беззакония, человек лукавый и нечестивый. Он «ходит со лживыми устами». Он «мигает глазами своими, говорит ногами своими, дает знаки пальцами своими. Коварство в сердце его; он умышляет зло во всякое время, сеет раздоры... Глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную. Сердце, кующее злые помыслы, ноги, быстро бегущие к злодейству. Лжесвидетель, наговаривающий ложь и посевающий раздор между братьями» (Прит. 6, 12-19.).  

Библия предписывает рассматривать грех как тяжкое, неблагодарное  бремя, от которого человек должен стремиться освободить себя. Для этого ему  следует обратить собственный гнев не на себя, а на грех. Но нередко  бывает так, что избавиться от тяжести  греховного бремени только  лишь собственными силами человек не в  состоянии. В этом отношении характерны судьбы  алкоголиков и наркоманов, оказавшихся в тяжком рабстве  у своих патологических наклонностей и не способных вырваться из-под  их власти. И Библия прямо говорит: там, где тщетны надежды человека на свои слабые силы, помочь ему может  упование на Духа Святого, надежда на благодать Божью. И тогда обнаруживатся: то, что невозможно осуществить человеческими силами, становится реальным при подключении энергии Духа Святого, энергии веры. Христианский мир, в том числе мир современных христиан, знает бесчисленное множество свидетельств, когда грешники, начиная с евангельской Марии Магдалины и вплоть до падших людей, живущих в сегодняшнем мире,  проституток, пьяниц, наркоманов, преступников, неузнаваемо изменялись, полностью освобождались от своих греховных пристрастий.  

У борьбы с грехом имеется своя этика, которая во многом напоминает воинскую этику, а ее рекомендации местами похожи на прямые предписания  воинского устава. Этот дух благородной  воинственности хорошо передают слова Иоанна Златоуста: «Не будем  довольствоваться исканием собственного спасения; это означало бы погубить его. На войне и в строю, если солдат думает только о том, как бы спастись бегством, он губит себя и своих товарищей. Доблестный солдат, который сражается за других, вместе с другими, спасает и себя самого. Раз наша жизнь есть  война, самая жестокая из войн, сражение, битва в строю, будем оставаться в рядах, как приказал нам Царь, готовые разить, пролить кровь и убить, думая об общем спасении, ободряя стоящих, поднимая лежащих на земле».  

Одной из сложнейших религиозно-нравственных и социальных  проблем является проблема отношения  к преступнику. Если говорить о библейско-христианских рекомендациях, то они предписывают человеку прощать ближним их прегрешения. Поскольку Бог способен прощать людям грехи и тем самым превращать происшедшее в не происходившее, то этим же путем должны следовать и люди. Но каким образом можно относиться к обнаружившемуся греху как к чему-то несуществующему? Казалось бы, никто из людей не в состоянии сделать не бывшим то, что однажды случилось. Но особенность жизненного мира людей такова, что в нем невозможное в онтологическом смысле становится возможным в смысле этическом. Христианская аксиология в данном случае опровергает онтологию и возникает один из замечательных этических парадоксов, согласно которому проявившийся грех, будь то проступок или даже преступление, исчезает из духовного пространства взаимодействующих субъектов. При этом  прощение грехов не унижает прощающего, а нравственно возвышает его. «Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: «до семи», но до семижды семидесяти раз» (Мф. 18, 21-22). Исполнение этого императива, заповеданного Христом, способно вычищать, дезинфицировать пространство межличностного общения.  

Христиане, в отличие  от людей с секулярным мышлением, понимают, что в борении с грехом, подталкивающим к преступлению,  важна не просто нравственная самодисциплина, но необходимо  упование на Божью помощь. Эту ситуацию, когда до совершения преступления остается один шаг, Иоанн Кассиан сравнивал с хождением по канату, растянутому на высоте. Удерживаться от падения в этом хождении помогает только постоянное памятование о Боге. Если память изменит, то это будет равносильно тому, как если канатоходец потеряет равновесие и рухнет вниз, обреченный на мучительную смерть. Чтобы этого не произошло, человеку не следует терять Бога из поля своего внимания и ни на мгновение не отворачиваться от света, исходящего от Него.  

Вряд ли будет  преувеличением утверждение о том, что между библейской и секулярной криминологией, между используемыми ими системами оценочных координат имеется весьма много точек соприкосновения. В сущности, все различия между этими двумя подходами сводится к тому, что ко всем антропологическим, социальным и прочим предпосылкам преступности, признаваемым и исследуемым секулярной криминологией, библейская криминология прибавляет еще и теологические основания. Принятие или не принятие их является вопросом не столько теоретическим, сколько мировоззренческим, то есть, коротко говоря, вопросом веры. На первый взгляд может показаться, что этот вопрос не имеет прямого отношения к проблеме научно-теоретического понимания сущности преступления. Но при более пристальном рассмотрении неизбежно обнаруживается весьма тесная связь между мировоззренческой и методологической позициями исследователя. Ведь методология – это фактически научно-прикладное  продолжение мировоззрения, присущего ученому. И за любой методологической конструкцией можно, при известных усилиях,  усмотреть мировоззренческое кредо исследователя. То мировоззрение, которое основывается на библейско-христианских предпосылках, примечательно тем, что вводит в перечень детерминант преступлений еще один каузальный комплекс, состоящий из причин сакрального характера. Именно сакральная реальность оказывается тем детерминирующим основанием, которое, если его учитывать, придает каузальному анализу преступления качества необходимости и достаточности, сообщает теоретическим построениям признаки исчерпывающей полноты. И уже одно это позволяет надеяться, что для серьезных ученых данное обстоятельство может быть поводом внимательного отношения к тому эвристическому потенциалу, который содержится в библейской концепции преступления.  

Резюме

Для современной  криминологии характерно разнообразие мировоззренческих позиций и  методологических подходов. И хотя российское криминологическое сознание является в основном секулярным, можно говорить о пробуждающемся интересе отечественных ученых к религиозно-теологическим аспектам криминологического знания, в том числе к проблеме библейских оснований современных концепций сущности преступления. 

Автор статьи показывает, что в Библии сущность преступления определяется через апелляцию к  более общему понятию греха. Если суть и смысл преступления могут  определяться и описываться при  помощи сугубо антропологических или  социальных категорий, то смысл греха  неизменно предполагает теологический  контекст и, соответственно, теологическую  интерпретацию. То есть через понятие  греха в концепт преступления входит теологическая составляющая.