Учёный-русист Д.Н.Ушаков

Министерство Образования Пензенской области Государственное Бюджетное Образовательное Учреждение Среднего Профессионального Образования «Сердобский многопрофильный техникум»

{ГБОУ СПО «СМТ»)

Реферат

По дисциплине; «Русского языка»

На тему: «Учёный-русист»

Д.Н.Ушаков

       Выполнила: студентка 1 курса

Группы Т-11

                                                                Танриковой.А.А.

г.Сердобск 2013г   

              ДМИТРИЙ НИКОЛАЕВИЧ УШАКОВ

ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО

Дмитрий Николаевич Ушаков родился 12 (по новому стилю — 24) января 1873 г. в Москве; отец его был глазной врач, доктор медицины, мать — дочь священника, посвятила себя семье. Отец умер, когда мальчику было два года, и он рос в доме деда с материнской стороны — священника.

Он окончил 5-ю московскую гимназию, затем поступил в Московский университет, на историко-филологический факультет. Огромное влияние на научные  взгляды Д. Н. Ушакова оказал Ф. Ф. Фортунатов, профессор университета, основатель Московской лингвистической школы. Новаторские, необычные для своего времени языковедческие идеи Ф. Ф. Фортунатова оказались близки Д. Н. Ушакову и во многом определяли его деятельность в науке.

Ф. Ф. Фортунатов дал Д. Н. Ушакову тему для кандидатского сочинения «Склонение у Гомера». Работа была высоко оценена Фортунатовым, и он рекомендовал оставить Ушакова после окончания университета для подготовки к профессуре по кафедре сравнительного языкознания и санскритского языка.

Но жизненные обстоятельства заставили молодого кандидата наук отложить научные занятия. Окончив  университет (в 1895 г.), он много занимается преподаванием в средней школе. Но и наука не была совсем заброшена: он увлекается этнографией и в 1894—1904 гг. публикует в научных журналах ряд этнографических статей о поверьях и обычаях русских крестьян.

Только в 1900—1901 гг. Ушаков в Московском университете сдал магистерские экзамены и прочел две пробные  лекции: первая — на тему «Главные направления  в изучении русского народного эпоса», вторая — на тему «Московский говор  как основа русского литературного  языка».

В 1907 г. он начал чтение лекций в должности приват-доцента.

Д. Н. Ушаков был связан с Московским университетом в течение 35 лет — до конца жизни. Он преподавал на многих московских курсах, в нескольких высших учебных заведениях, как до, так и после революции, всегда вызывая восторженную благодарность слушателей. Но постоянной его любовью был все-таки Московский университет.

Несколько молодых ученых, последователей Ф. Ф. Фортунатова, пропагандировали идеи учителя, развивали их, обогащали, изменяли их, оставаясь верными их главному смыслу. Они составили Московскую лингвистическую школу — особое направление в науке о языке. Это направление известно также как «формальная» школа, фортунатовская, или функциональная (Н. Н. Дурново, Д. Н. Ушаков, М. Н. Петерсон, А. М. Пешковский, А. И. Томсон, В. Н. Щепкин, В. К. Поржезинский). «Формальной» ее называли потому, что в основе грамматического учения Фортунатова лежало понятие грамматической формы (которое, однако, вовсе не было противопоставлено понятию содержания; см. об этом дальше).

Одним из самых деятельных участников этой школы был Д. Н. Ушаков. В своих книгах «Краткое введение в науку о языке», «Русский язык» и других он выступал как последовательный фортунатовец. Он защищал эти идеи в сложной и напряженной обстановке 20—30-х годов, когда самое название «формальная школа в лингвистике» было превращено в осудительную кличку, в порочащее клеймо.

Официальную, т. е. вульгарно-социологическую, филологию (или, вернее, «филологию») возмущало, что Московская школа не допускала политиканства, демагогии с понятием «классовости языка», не принимала провокационную идею о классовой борьбе в лингвистике. Сама суть теории, защищаемая этой школой, была непонятна сторонникам вульгарной социологии. И даже название «формальная школа», которое взяли себе сами фортунатовцы, стало предметом ненависти. Взгляды сторонников и последователей Ф. Ф. Фортунатова, в числе которых были Д. Н. Ушаков и другие языковеды, получили ярлык «буржуазной контрабанды в языкознании».

Д. Н. Ушаков продолжал напряженно работать, не отказываясь от своих взглядов; он с достоинством их защищал.

В действительности эта научная  школа развивала взгляды, исключительно  плодотворные для филологической науки  и методики русского языка.

В. М. Фриче, в 20-е гг. влиятельный «управляющий филологией», обеспокоенный широким влиянием Московской лингвистической школы на учительство, на общественность, вызвал из Ленинграда Е. Д. Поливанова как контрсилу, как таран, направленный против фортунатовцев. Поливанов, коммунист, работник интернационального политфронта, казался особенно пригодным для этой роли. Но Е. Д. Поливанов свою мысль, и в самом деле мощную, направил против марристов, против вульгарной социологии в языкознании. Е. Д. Поливанов дал убийственную критику «научных» вымыслов Н. Я. Марра и его приспешников. Это определило трагическую участь Поливанова и вместе с тем на время отвело беду от Московской школы: оказалось, что погромщиков, готовых «разоблачить» фортунатовцев и громить их, среди авторитетных филологов найти не так легко (но все же, как показали последующие события, возможно).

Особенно близкими были у  Д. Н. Ушакова отношения с диалектологией. С 1903 по 1931 г. он был связан с Московской диалектологической комиссией и как участник общего дела, и как ее руководитель (с 1915 г.). В 1931 г. эта комиссия была ликвидирована по инициативе Марра, а ее труды постарались опорочить — на этот раз исполнители нашлись. О диалектологических работах Д. Н. Ушакова будет рассказано дальше.

Еще в предреволюционные  годы работы этого ученого были направлены не только на выяснение лингвистических  истин, но и на практические дела. Д. Н. Ушаков, долгое время преподававший в школе, близко к сердцу принимал ее нужды и потребности.

Особенно тесной стала  связь Ушакова со средней школой в первые послереволюционные годы. Он участвовал в десятках дел, которые кипели в области образования в революционной России. Он со своими соратниками собрался — ни много ни мало — преодолеть схоластику в преподавании русского языка в школе, внести в обучение науку о языке — ту науку, фортунатовскую, которую он считал (и не без основания) благотворной для умственного развития учеников, для культурного роста молодого поколения России.

К сожалению, эта деятельность захлебнулась в 30-е гг., когда школа оказёнилась и растеряла то, что было накоплено в предыдущие, героические годы (героическим периодом в развитии школы назвал это время сам Д. Н. Ушаков).

Последние годы своей деятельности Ушаков отдал «Толковому словарю  русского языка». В кратчайший срок усилиями энтузиастов-ученых, которыми руководил Д. Н. Ушаков, был создан прекрасный памятник русскому языку XX в. и вместе с тем памятник подвижнической деятельности советских филологов новой эпохи.

Д. Н. Ушаков был учителем ученых. Он взрастил плеяду лингвистов — замечательных исследователей и педагогов. Вот их имена: Р. И. Аванесов, С. Б. Бернштейн, Г. О. Винокур, С. С. Высотский, И. Г. Голанов, А. М. Земский, П. С. Кузнецов, А. А. Реформатский, В. Н. Сидоров, А. Б. Шапиро, Р. О. Якобсон...

В 1941 г. Д. Н. Ушаков был в кругу своей широкой, многогранной, оживленной деятельности. Началась война, Д. Н. Ушаков был эвакуирован в Ташкент. Здесь он заболел; 20 апреля 1942 года было последним днем его жизни.

Когда говоришь о Д. Н. Ушакове, то часто бывают необходимы слова «Москва», «московский»...

Родился в Москве, в московской интеллигентной семье... Московская гимназия... Московский университет... Учительство в школах Москвы... Московская диалектологическая комиссия... Московская лингвистическая школа... Все книги Д. Н. Ушакова первыми изданиями выходили в Москве... Преподавание во многих вузах Москвы... Связи с московским учительством...

«Отчетливо слышу его  голос: «Я очень редко покидаю  Москву, и то лишь на короткий срок; в других городах мне как-то не по себе», — так вспоминает об Ушакове  С. Б. Бернштейн.

Легко прийти к выводу, что  Д. Н. Ушаков был деятелем «областного» масштаба, что его деятельность замкнулась в границах столичного города. И это было бы уже значительно — деятельность в пределах огромной Москвы, на пользу роста ее культурного достоинства.

Но по широте своей деятельности, по значительности ее, по принципиальному  научному влиянию своих трудов на культурную жизнь Д. Н. Ушаков был деятелем русской, и общесоюзной, и мировой культуры. Да, и мировой! Это станет ясно, если мы хотя бы бегло вспомним результаты его работ, их историческую роль.

Он поддерживает и развивает  идеи фортунатовской грамматики — подлинно новаторские, которые и сейчас для нас, для нашей лингвистической науки, во многом не «позади», а «впереди», — об этом у нас еще будет речь.

Д. Н. Ушаков создает позиционно-ориентированную классификацию говоров, и его путь продолжают создатели диалектных атласов и для русского языка, и для других восточнославянских.

Он дарит народу словарь  нового типа, который влияет на создание многих других национальных словарей, его фототипически переиздают в других странах Европы, им пользуются русисты всего мира...

Так можно перебрать все  области науки, в которых работал  Д. Н. Ушаков, и убедиться: необычайно широк был его научный поиск. И был он исторически исключительно плодотворен.

Все в деятельности Д. Н. Ушакова кажется проникнутым духом спокойной уверенности, доброжелательного и ровного внимания и к единомышленникам, и к оппонентам, гармоническим сознанием достоинства науки и значительности собственного вклада в нее. Все — покой и постоянная сила духа. Но, вглядываясь внимательнее в его научную биографию, с удивлением замечаешь, что он был все время в центре напряженной и часто жестокой борьбы. Покой духа был, но он существовал вопреки трудным внешним обстоятельствам, он отстаивал себя в непрестанной борьбе.

Жестоким был многократный натиск антикультуры, которой Д. Н. Ушаков мешал. Раздражали именно чувство достоинства у Д. Н. Ушакова и его нежелание (невозможность для него) подыгрывать силам бескультурья. Иногда эти силы «в сложных общественных условиях» (используем заезженный публицистический штамп) временно побеждали, нанося ущерб науке, просвещению, Ушакову. Но победы были мнимые: интеллектуальная победа была за Д. Н. Ушаковым.

Можно разгромить Московскую диалектологическую комиссию, но развитие диалектологии показывает, что именно ее методы и приемы работы наиболее плодотворны.

Можно отвергнуть всю новаторскую  работу, которая велась в школах страны в 20-е гг., но преподавание русского языка в результате этого стало  хиреть, дошло до сегодняшнего незавидного  уровня, и выход все-таки видится  ушаковский: вместо схоластики ученику нужна настоящая наука о языке.

Можно опорочить грамматическую теорию «формальной» школы, но решения, которые она предлагала, во многом остаются перспективными и сейчас...

Перейдем к более детальному рассмотрению разных сторон работы Д. Н. Ушакова.

Деятельность Д. Н. Ушакова была на редкость разносторонней: его работы посвящены диалектологии, лексикографии, теоретической грамматике, педагогике, описательной фонетике, стилистике, истории русского языка... Но особенной его любимицей была орфоэпия. Здесь соединились и теоретические интересы Д. Н. Ушакова, и его эстетические пристрастия, и блестящая его педагогическая практика.

Красота московской речи признана не только теми, кто ею владеет. Еще  М. В. Ломоносов (который сам, несомненно, по-севернорусски окал) в своей «Российской грамматике» писал (1755): «Московское наречие не токмо для важности столичного города, но и для своей отменной красоты прочим справедливо предпочитается» ¹.

Речь самого Д. Н. Ушакова воспринималась его современниками как эстетическая ценность. А. А. Реформатский говорил: «Он был ученым, но он одновременно был и художником. Каждый его научный труд — это до некоторой степени художественное произведение... Он был и актером, декламатором, во всяком случае большим мастером устного живого слова» ².

О речи Ушакова Р. И. Аванесов писал: «Сам Дмитрий Николаевич был носителем исключительного по красоте и совершенству русского литературного произношения и обладал безошибочным языковым чутьем. Слушать его было эстетическим наслаждением. Естественно, что именно Д. Н. Ушаков был постоянным консультантом по вопросам орфоэпии во Всероссийском театральном обществе, Радиокомитете... Сохранилась пластинка с записью лекции Дмитрия Николаевича о русском произношении и чтения им же рассказа А. П. Чехова «Дачники». Слушание этой пластинки доставило бы огромное удовольствие всем любителям и ценителям русской речи. Интересно наблюдать не только его несравненное произношение, всеми признанное. Интересна также предложенная им фразировка, которая свидетельствует о незаурядном даровании чтеца-исполнителя» ¹.

Орфоэпическое («московское») произношение было дорого Д. Н. Ушакову как явление культуры, как материально-очевидное выражение духовной близости людей.В эпоху, когда колебались многие основы культуры, Д. Н. Ушаков хотел спасти одну из ее опор — русскую орфоэпическую традицию.

Свои выступления в  защиту орфоэпии Д. Н. Ушаков называл «походами»: «Мне вспоминаются два моих орфоэпических похода. А то, что сейчас предпринимается, — это уже третий поход» ², — писал Ушаков в 1940 г. Почему так воинственно? Потому что действительно в этом деле надо было проявить мужество, чувство независимости и сознание своей личной ответственности за культуру.

В 20-е и 30-е годы получил  большое распространение вульгарный социологизм во всех гуманитарных науках. Все было пропитано запахом примитивно-извращенного «классового» подхода. Пушкин был идеологом  среднепоместного дворянства, Гоголь — мелкопоместного. Языковеды тоже были оклеены ярлыками.

Естественно, традиционная орфоэпия («дореволюционная»!) тоже получила свой ярлык: это было произношение буржуазно-дворянской интеллигенции. Порицать его считалось  очень революционным. (А защитник этого произношения Д. Н. Ушаков сразу становился подозрительным лицом.)

Уже то, что орфоэпическое  произношение принадлежало интеллигенции, звучало как осуждение. «Слово интеллигент звучит у нас как провокатор», — писал тогда известный партийный публицист Л. С. Сосновский. Итак, в защите произносительной традиции видели вредную идеологическую подоплеку.

Другим препятствием на пути орфоэпии было равнодушие, безразличие  неведения. Люди, в чьих руках была культура, просто не представляли, что можно говорить орфоэпически правильно и неправильно. Они научились пользоваться носовым платком, могли прочесть газету, но до орфоэпии у них дело не дошло. Для них орфоэпия была простая блажь. Наполеон I, который, чтобы выступать публично, брал уроки у Тальма, был для них неподходящая фигура. Их негативное отношение к культуре произношения оказалось долговечным. Совсем недавно руководители радио отдали команду: нечего всякие выдумки выдумывать, по радио надо говорить, как все! Можно себе представить, какая стена в 20-е годы встала перед Д. Н. Ушаковым...

Как же Д. Н. Ушаков совершал свои походы за орфоэпию? Он поступал так, как ему подсказывало его чувство достоинства и ответственности за судьбу речевой культуры. В прямые споры с социологической вульгарностью он не вступал. Он читал доклады, лекции, выступал перед учителями, писал статьи, беседовал, объяснял, убеждал своим собственным произношением. Он сам любил правильную орфоэпическую речь, он наслаждался ее красотой и поэтому мог увлечь учителей, артистов, студентов...

А. А. Реформатский зорко увидел одну важную черту Д. Н. Ушакова: у него и в статьях, и во всей его деятельности «ясно выражены и подлинный, интимный интерес к теме, и его убежденность, и его «веротерпимость» в отношении «инакомыслящих» ¹. Это относится и к орфоэпическим его походам.

Для Д. Н. Ушакова орфоэпия была важным проявлением культуры, а культура не насаждается путем нажима. Нажим, как правило, выгоден антикультуре. Поэтому «оппортунизм» Д. Н. Ушакова в орфоэпических рекомендациях нам кажется плодотворным.

Д. Н. Ушаков в самом начале своей работы в науке открыл (вместе с Н. Н. Дурново), что в московском произношении появился новый тип редукции гласных — и́канье. Открытие было до того неожиданным, что Ф. Е. Корш, сам блестящий фонетист, сперва не поверил молодым ученым и лишь потом нехотя согласился с ними. Д. Н. Ушаков обладал искусством схватывать то, что в языке возникало как новшество. В отношении иканья дело было легкое: Ушаков нашел и узаконил то, что было свойственно его собственному произношению. Но он был готов и на орфоэпическую самоотверженность (сознаемся, что немногие на нее способны). Он признавал законность и перспективность новшеств, которые противоречили его собственному речевому опыту. С. Б. Бернштейн вспоминает: «Уже в конце 20-х годов Д. Н. Ушаков не требовал от нас произношения жылеть, шыги, высокъй, тихъй, был снисходительным к произношению твердого р в словах кормить, корни, первенец и мн. др.» (81). В этом признании нового Д. Н. Ушаков считал необходимым руководствоваться не зыбкими «нравится» — «не нравится», а только реальными тенденциями развития языка. Он хотел узаконить в произношении те новшества, «которые могли бы считаться продуктом прогрессивного процесса в языке и имели бы право претендовать на место в языке общерусском» ¹.

Еще один штрих. Л. В. Щерба считал, что иканье не сможет одолеть экающую произносительную норму, что эканье занимает в произношении наиболее прочное положение. И в качестве довода прибавлял: если бы победило иканье, то это было бы изменение в языке, лишенное всякой идеологии, поэтому оно невозможно! Как видно, Л. В. Щерба поверил (или сделал вид, что поверил), будто в языке, даже в фонетике, все пропитано идеологией. Нельзя себе представить, чтобы Д. Н. Ушаков аргументировал таким образом. Ни разу он не пытался «подкрепить» свои доводы идеологической аргументацией — это противоречило самому духу его деятельности, его жизни!

 «Принято считать,  — говорил М. Н. Петерсон, — что общее языковедение не было специальностью Дмитрия Николаевича. Это не совсем правильно, ибо вся деятельность Дмитрия Николаевича была посвящена общему языковедению, только проблемы общего языковедения решались им на русском материале» ². Особенно верно это по отношению к грамматическим работам. Д. Н. Ушаков выступил как горячий, энергичный, неустанный распространитель, поборник, защитник, истолкователь и — это важно — усовершенствователь учения о грамматической форме Ф. Ф. Фортунатова. В чем же суть этого учения?

...М. В. Ломоносов писал: «Взирая на видимый сей свет, двоякого рода бытия в нем находим. Первого рода суть чувствительные в нем вещи, второго рода суть оных вещей разные деяния. <...> Изображения словесные вещей называются имена, например: небо, ветр, очи; изображения деяний — глаголы, например: синеет, веет, глядят» ³. И далее: «Вещь иметь должна прежде свое бытие, потом деяния. Того ради между речениями, речь составляющими, первое место иметь должно имя, вещь знаменующее, потом глагол, изъявляющий оное вещи деяние. Например: земля тучнеет» ⁴. Язык рассматривается как прямая копия действительности. Это мнение пережило и XVIII, и XIX в. и продолжает, сильно затвердев, свое существование в наши дни.

Иной взгляд можно сформулировать так: язык имеет право выбора, и  «самое нужное» в грамматической системе одного языка в грамматической системе другого языка может отсутствовать. Какие значения воплощены грамматикой данного языка, можно судить только по самому языку, — эта мысль была на пороге сознания некоторых лингвистов, но ясного и категорического ее приятия не было.

Ф. Ф. Фортунатов пошел на разрыв с традиционным мнением. Каждый язык сам себя строит. Это и легло в основу деятельности Московской (фортунатовской) лингвистической школы: изучать язык в его внутренней сути, не пытаясь эту суть растворить в сопредельных науках или извлечь эту суть из внеязыковых областей. Контакты с другими науками желательны, но не с целью подгонки языка к другим социальным или природным явлениям.

Что же характеризует язык как его основная черта и отделяет от сущностей иного рода? К общей  мысли (или к близким мыслям) об этой сути одновременно подошли три  великих ученых конца XIX — начала XX в.: И. А. Бодуэн де Куртенэ, Ф. де Соссюр, Ф. Ф. Фортунатов.

Это мысль о системе.

Выражение: «язык — это  система» — стало общеупотребительным, затрепанным и семантически большей  частью опустошенным. Под системой понимают просто упорядоченность. «Нет безобразья в языке! Полный порядочек!»  — вот вам и весь смысл понятия  «система» в общем употреблении. Один из лингвистов приводил такой  пример «системы» (чтобы потом применить  его к языку): парты свалены  в углу комнаты — системы нет; расставлены рядами — есть система.

У Соссюра (так же как у  Бодуэна де Куртенэ и Фортунатова) это понятие было глубоко содержательно. Система — это осуществление принципа: единица А существует только потому, что существует единица Б, и одновременно: единица Б существует только потому, что существует единица А. Полностью системна грамматика. У существительных формы множественного числа возможны лишь в том случае, если есть формы единственного числа. И, в свою очередь, формы единственного числа предполагают существование форм множественного; в противном случае существительное просто не изменяется по числам. Грамматическое значение времени осуществляется только в том случае, если формам прошедшего времени противопоставлены формы настоящего. Грамматическое значение — это всегда отношение грамматических фактов. В лексике значение одного слова «окружено», поддержано и семантически определено значениями других слов. В фонетике сущность каждой единицы охарактеризована тем, с какими другими единицами она связана в той же позиции и с какими сопоставлена (путем позиционного чередования) в других позициях...

Системен весь язык целиком. Это его специфическая черта. Она настолько специфична именно для языка, что в других областях реальности ей нельзя найти прямого  аналога. (Параллель с родственными отношениями — «без племянника человек не дядя» — годится в качестве учебного наглядного пособия, но по существу ложна: родственные связи имеют безусловный биологический характер, а языковые связи условны.)

Двигаясь далее в глубь специфики языка, мы обнаруживаем, что он — позиционная система. Но в трудах Фортунатова позиционный характер всех отношений в языке представлен в скрытой форме. Полностью эта характерность языка была развернута у преемников Ф. Ф. Фортунатова.

Итак, язык — это совокупность отношений; именно этой идеей проникнуто все учение Ф. Ф. Фортунатова о языке. Эта же идея формирует его теорию грамматической формы. Прежде всего надо сказать о термине «форма» в употреблении Фортунатова. Расхожее понимание этого слова: форма — нечто внешнее, то, что служит «оболочкой», «оберткой» для содержания. При этом можно многократно повторять, что форма существенна (имеется в виду, во вторую очередь, после содержания), что всякое содержание оформлено (имеет свою оболочку), но все равно она остается чем-то добавочно-второстепенным. Ф. Ф. Фортунатов в своем употреблении слова «форма» исходит из традиций классической философии XIX в. (известно, что он серьезно изучал классиков немецкой философской мысли). Форма — это принцип организации. Это то, что определяет строение объекта исследования, это конструктивное выявление его сущности. Именно таким конструктивным выявлением грамматических сущностей и является у Фортунатова грамматическая форма.

В простейшей формулировке: грамматическая форма — это связь  определенного грамматического  значения с его особым («отдельным») выражением.

Сама действительность не подскажет, что должно быть выражено в грамматической системе данного  языка. «...Каждый язык должен быть изучаем  в нем самом...» ¹.