Веймарская конституция

Веймарская конституция. Конституция 1919 г., вошедшая в историю под названием Веймарской (по месту ее принятия), стала одной из самых демократических конституций, известных в это время буржуазным странам. Она разрабатывалась в условиях, когда революция в Германии еще не была подавлена, что и нашло отражение в демократическом, сугубо компромиссном содержании ее положений, в призывах к “гражданскому миру”, “сотрудничеству всех классов”, к “свободе” и “справедливости”.

Содержание Конституции  было обусловлено не только столкновениями интересов и соглашениями различных  социально-политических сил в Национальном собрании, но и теми кардинальными  социальными и политическими  изменениями, которые произошли  в Германии в переломный период ее истории — с ноября 1918 г. по июнь 1919 г. Первый важный шаг на пути политического  компромисса был сделан еще 15 декабря 1918 г., когда Гуго Прейс, профессор  публичного права в Берлинской торговой школе, известный еще кайзеровской Германии как “левейший государствовед”  и видный деятель Национально-либеральной  партии, получил назначение на пост Государственного секретаря Министерства внутренних дел вместе с предложением составить проект новой конституции. Проект конституции был составлен  в течение нескольких дней на основе разработанного им ранее по собственной  инициативе проекта и после доработки, в которой участвовал в качестве представителя правительства М. Вебер', был направлен в СНУ  под названием “Проект будущей  конституции (общая часть)”. Состоящий  всего из 68 статей “предварительный проект” конституции содержал три  раздела: “Империя и свободные германские государства”, “Рейхстаг”, “Имперский президент и имперское правительство”. В нем конструировалась модель парламентской  республики с двумя взаимодействующими и сдерживающими друг друга центрами государственной власти: рейхстагом и президентом. Основные права и  свободы не были подробно прописаны  в проекте и были представлены лишь статьями о свободе совести, о равенстве всех немцев перед  законом и о защите национальных меньшинств. Составитель стремился  избежать длительных дебатов по этому  поводу в Национальном собрании, способных  увести в небытие сам проект, как  это имело место во Франкфурте-на-Майне  в 1848 г.

Важнейшим нововведением  проекта стала глубокая реорганизация  федеральной формы государственного устройства, в основу которого была положена идея единого государства, состоящего из 16 равноправных, с равной численностью в 2 млн. жителей, земель (областей).

В январе 1919 г. проект конституции  был передан в СНУ, члены которого, в частности Эберт, потребовали  большего выявления его демократического характера, за счет прежде всего включения  широкого перечня прав и свобод.

Результатом последующей  полугодовой работы над проектом конституции (включая дебаты в Национальном собрании) стал новый его вариант, составленный из двух частей: “Строение  и задачи империи” и “Основные  права и обязанности немцев”. Отход от традиционной структуры  европейских конституций, в которых  на первом месте был перечень прав и свобод, не был случайным. Г. Прейс  и его коллеги по Конституционному комитету считали, что “сначала должно быть государство, которое могло  бы защитить основные права”.

Конституция была принята  Национальным собранием в июле 1919 г. Принципиально новые правовые концепции, по сравнению с Конституцией 1871 г., нашли отражение в ее преамбуле. Это — принцип “народного единства”  и “народного суверенитета” (“суверенитета  единого германского народа”, который, как записано в преамбуле, “дал себе эту Конституцию”), а также принципы “свободы” и “социальной справедливости”. Провозглашением “народного суверенитета” разрушалась династийная традиция государственной власти, так как ее носителями становились выборные на основе всеобщего избирательного права рейхстаг и президент.

Германская империя провозглашалась  республикой с федеративной формой государственного устройства, которая  имела весьма специфический характер. Веймарская конституция отвергала  формулу старой Конституции 1871 г. о  “союзе династий”, способствовавшую раздробленности, засилию юнкерства  на местах, обнаруживая явную склонность к унитаризму. Бывшие “союзные государства” получили название земель, а своеобразная верхняя палата имперского парламента была названа не бундесратом (Союзным  советом), а рейхсратом (Имперским  советом).

Земли имели свои законодательные  органы — ландтаги и свои конституции, которые должны были закрепить, согласно ст. 17 Веймарской конституции, республиканскую  форму правления и всеобщее, равное, прямое избирательное право при  тайном голосовании. Непосредственно  имперской Конституцией определялся  и правовой статус членов ландтагов (ст. 36—39).

Права земель были значительно  ограничены в области законодательства и в финансовой сфере. В ст. 6—12 Конституции предусматривался сложный  порядок распределения законодательных  прав между империей и землями, основанный на главном принципе — имперское  право имеет преимущество перед  правом земель (ст. 15).

Ряд сфер общественной жизни  — внешние отношения, гражданство, таможенное, почтовое и телеграфное  дело, устройство обороны и другие — регулировался исключительно  законодательством империи (ст. 6). Гражданское, уголовное право, судопроизводство, печать, союзы, собрания, торговля, промышленность, горное дело и др. — были отнесены преимущественно к законодательству империи (ст. 7). Земли сохраняли законодательную  власть по этим вопросам до тех пор  и в той мере, в какой империя  не пользовалась своими законодательными правами. В этом случае земельный  закон находился под угрозой  его отмены. Согласно ст. 13, “при возникновении  сомнений и различий во взглядах”  по закону, принятому в отдельной  земле, империя имела право с  помощью Имперской судебной палаты отменить его на основании главного постулата, что “имперское право  имеет перевес над правом земельным”.

Кроме того, империя могла  издавать законы “по необходимости”, например в области охраны общественного  порядка и безопасности, и устанавливать  основные положения законов (положения  о “принципах законов”), разрабатываемых  в землях, касающихся религиозных  обществ, школьного дела,

земельного права и  пр. Эти общие принципы законодательства имели обязательный характер для  земель, если речь шла об отделении  церкви от государства (ст. 138 (1)), об “основах”  служебных отношений чиновников, предписывающих, в частности, устранение всех ограничений, касающихся чиновников-женщин (ст. 123 (3)). Ни законодательные, ни исполнительные органы земель не имели права отходить от этих принципиальных установок центра.

При таком распределении  законодательных полномочий между  империей и землями последним  оставалось право самостоятельно законодательствовать только по малозначительному кругу  местных вопросов: о местных налогах, о санитарной службе, дорогах и  пр.

Империи принадлежало право  не только определять размеры и порядок  поступлений доходов в имперскую  казну, но и вмешиваться в вопросы  налогового обложения отдельных  земель, издавать законы, устанавливающие  принципы “допустимости и способы  взимания в землях налогов” (ст. II). Попытки несколько смягчить финансовый диктат центра были предприняты в 1923 г., когда был принят Закон “О финансовом выравнивании”, который имел, в силу недостаточной его разработанности, весьма малый эффект. Более того, согласно ст. 18 Конституции, территориальные изменения или создание новых земель могли быть осуществлены только путем принятия “имперского закона”, и лишь “по возможности” собразуясь с волей населения самих земель.

Значительно больший объем  полномочий сохранялся у земель в  административной сфере, так как  за органами земель Конституцией закреплялось право приводить в исполнение имперский закон, если “имперский закон  не постановил иначе” (ст. 14). Но при  этом за империей сохранялось право  административного надзора за органами земель. В новой Конституции, как  и в старой 1871 г., было предусмотрено  право имперской “экзекуции” (ст. 48).

Проявившееся в этих положениях особое стремление укрепить центральную  власть стало ответом на партикуляристские  настроения в землях, усилившиеся  во времена революции. По убеждению  членов Национального собрания. Конституция  должна была соответствовать тому идеалу действительно единого, сильного государства, которое способно было вывести страну из глубочайшего внутри- и внешнеполитического  кризиса.

В соответствии с конституционным  принципом народного суверенитета рейхстагу как органу народного  представительства, избираемому всеобщим голосованием, отводилось в Конституции  формально первое место. За ним закреплялась высшая законодательная власть, в  том числе и право изменять Конституцию (для принятия простых  законов требовалось большинство, а для конституционных поправок — квалифицированное большинство  голосов членов рейхстага), а также  вотировать бюджет. Эти права, однако, ограничивались другими конституционными органами: рейхсратом и президентом.

Рейхсрат, подобно бывшему  бундесрату, формировался из представителей правительств отдельных земель. Чтобы  избежать доминирующего положения  Пруссии в рейхсрате, распределение  голосов в нем строилось по иному принципу, чем в Конституции 1871 г. Каждая земля должна была иметь  один голос плюс к этому дополнительную сумму голосов, из расчета 1 голос  на каждые 70 тыс. избирателей, но ни одна из них не могла иметь более 2/5 всех голосов, т.е. обладать абсолютным большинством, которое требовалось  для изменения Конституции. Более  того, согласно ст. 63 Конституции, половина из 26 прусских голосов (всего рейхсрат состоял из 66 представителей земель) передавалась непосредственно прусским провинциям.

Формально рейхсрат не обладал  законодательными полномочиями, но, вотируя  бюджет, рейхстаг не мог без согласия рейхсрата повышать его расходную  часть или включать новые статьи расходов.

Рейхсрату принадлежало право  отлагательного вето в отношении  законов, принятых в рейхстаге (ст. 74), “опрокинуть” которое он мог только с помощью вторичного рассмотрения и нового утверждения законопроекта  квалифицированным большинством голосов. Законодательная инициатива принадлежала членам рейхстага и имперскому правительству, но правительственный законопроект нуждался в одобрении рейхсрата.

Рейхсрат, наряду с рейхстагом, обладал правом решения вопроса  об изменении или внесении поправок в Конституцию. Не принятый во внимание протест рейхсрата против постановления  рейхстага о поправках в Конституцию мог служить поводом для референдума, “если рейхсрат в течение двух недель потребует народного голосования” (ст. 76 п. 2).

Особое место в конституционном  механизме отводилось президенту республики, решающее значение которого определялось его всенародным избранием, длительным сроком нахождения у власти (7 лет), правом переизбрания на новый срок. Ему  как внепартийному “арбитру”  и отводилась главная роль в установлении на основе консенсуса политической стабильности в стране. Независимый от парламентского большинства, президент должен был  противостоять “парламентскому  абсолютизму”, которого так боялись  левые партии. В этой роли президент  наделялся и правом отменить закон, принятый рейхстагом, с помощью референдума (ст. 73).

Наряду с правами главы  государства президент имел широкие  исполнительно-распорядительные полномочия. Он назначал и увольнял рейхсканцлера  империи, и по его предложению, имперских  министров (ст. 53), всех высших должностных  лиц империи (имперских чиновников и офицеров) (ст. 46), являлся верховным  главнокомандующим (ст. 47), представителем империи в международных делах (в качестве такового ему предоставлялось  право заключать от имени империи  союзы и иные договоры с иностранными государствами, аккредитовать и  принимать послов (ст. 45); он имел право  помилования в пределах империи (ст. 49). Особое место в Конституции  занимала вышеуказанная ст. 48 о чрезвычайных полномочиях президента, названная  впоследствии статьей о “президентской диктатуре”. На основании этой статьи президент имел право с помощью  вооруженной силы принудить любую  землю “выполнять обязанности, возложенные  на нее Конституцией или имперским  законом”, а также принимать меры в случае “серьезного нарушения  общественной безопасности и порядка” или угрозы такого нарушения. При  этом он мог полностью или частично приостановить действие статей об основных правах немцев.

Президент и рейхстаг обладали, по Конституции, формально равнозначными  рычагами воздействия друг на друга, призванными обеспечить баланс в  системе государственных органов.

Правительство назначалось  президентом в принципе без учета  парламентского большинства, но нуждалось  в доверии рейхстага (ст. 54). Каждый член правительства должен

был уйти в отставку в случае выражения ему недоверия. Сам  президент перед рейхстагом не отвечал, но на правительство по правилу контрасигнатуры  переходила ответственность за все  приказы и распоряжения президента, в том числе и в отношении  вооруженных сил, так как они  должны были скрепляться подписью рейхсканцлера  или соответствующего министра. По ст. 25 Конституции, у президента было такое эффективное средство воздействия  на рейхстаг, как право его роспуска, но не более “одного раза по одному поводу”.

Президент же, согласно ст. 43, по предложению рейхстага также  мог быть смещен со своего поста  народным голосованием. Рейхстаг до окончательного решения референдума должен был  вынести постановление 2/3 голосов  своих членов об отстранении президента от должности. Отклонение на референдуме  постановления рейхстага считалось  переизбранием президента и влекло за собой роспуск рейхстага.

Статьей 59 Конституции предусматривалось  и некое подобие крайне сложной  процедуры импичмента, требующей  предъявления обвинения президенту, рейхсканцлеру или министру в  “преступном нарушении Конституции  или имперского закона” не менее  чем 100 членами рейхстага. При поддержке этого решения большинством членов рейхстага в 2/3 голосов обвинение должно было рассматриваться Государственным судом Германской империи.

Большое число членов Национального  собрания отводило референдуму, как  непосредственной (следовательно, “истинной”) форме демократии, особую роль преграды диктату партийного большинства  в рейхстаге. Если, например, против принятого рейхстагом закона выступала  по крайней мере 1/3 его членов и  по этой причине его опубликование  было отсрочено президентом, то закон  по требованию 1/12 имеющих право голоса граждан должен был быть также  поставлен на народное голосование. Народное голосование могло проводиться  даже “по поводу бюджета, налоговых  законов и оплаты служащих”, но только по решению президента (ст. 73 п. 4). Более  того, 1/10 имеющих право голоса граждан  предоставлялось право законодательной  инициативы, но с предварительно “разработанным законопроектом”.

Левые партии, настоявшие на столь частом обращении к референдуму, явно переоценили его демократический  эффект, что очень скоро нашло  подтверждение в истории “Третьего  рейха”.

Наделяя президента, как гаранта  демократии, огромными полномочиями, парламентарии просмотрели опасность  ослабления рейхстага, того обстоятельства, что президентская чрезвычайная власть может оказаться в руках  человека, который использует ее отнюдь не в народных интересах. История  Германии нашла скорое подтверждение  и этому обстоятельству.

Второй раздел Конституции  посвящен “Основным правам и обязанностям немцев”, где наряду с широким  перечнем политических и гражданских  прав и свобод, детализированных теми или иными правовыми гарантиями, закреплялся и ряд принципиально  новых социальных прав.

Первая глава этого  раздела — “Отдельная личность”  начинается с провозглашения равенства  всех перед законом, при этом особенно подчеркивалось равенство мужчин и  женщин “в правах и обязанностях” (ст. 109). Свобода выбора профессии  и свобода передвижения, закрепленные далее, сопровождались правом эмигрировать за границу, которое могло быть ограничено только имперским законом (ст. Ill—112). Принцип равенства трактовался  и в смысле равенства “инакоязычных  частей населения империи”, которые, согласно ст. 113, не могли быть стесняемы  “законодательными и административными  мерами в их свободном национальном развитии” (ст. 119). Неприкосновенность личности и жилища (ст. 115), тайна переписки (ст. 117), свобода слова (ст. 118) сопровождались провозглашением таких правовых гарантий, как предоставление возможности  немедленного опротестования ареста, запрещение цензуры и пр. Все эти  права дополнялись, однако, не только провозглашением гарантий, но и традиционной формулой об исключениях, “допускаемых на основании закона”.

Во второй главе этого  раздела — “Общественная жизнь” закреплялись такие гражданские  права, как свобода собраний (ст. 123), свобода образования союзов и  обществ (ст. 124) с предоставлением  им правоспособности (т.е. прав юридического лица). При этом в предоставлении правоспособности нельзя было отказать и союзам, преследующим политические, социально-политические и религиозные  цели (ст. 124). Это была принципиально  новая трактовка права союзов, затрагивающая прежде всего организации  рабочих,

профсоюзы, которые, по Германскому  гражданскому уложению 1900 г., относились к “неправоспособным обществам”. Право на особое профессиональное представительство  получили и чиновники (ст. 130)

Содержание следующей  главы этого раздела — “Религия и религиозные общества” стало  предметом особенно бурных дискуссий  в Национальном собрании, закончившихся  достижением компромисса. Закрепляя  свободу совести (ст. 135), Конституция  запрещала государственную церковь (ст. 137, п. 1) и государственную поддержку  церкви (ст. 138, п. 1), но сохраняла за церковью статус публично-правовой корпорации, что давало ей право на денежные поступления “соответственно постановления  земельного законодательства” (ст. 137, п. 4).

“Веймарским школьным компромиссом”  определялось и содержание гл. 4 этого  раздела — “Просвещение и школа”, в котором закреплялась обязательность “всеобщего школьного обучения”, по общему правилу, в “народной школе”. К единой “народной” системе образования  относилась и высшая школа, при этом “руководящим началом... для приема ребенка в определенную школу” должно было служить его призвание, дарование  и склонность, а не “имущественное и общественное положение... его родителей” (ст. 145, п. 1). Для обучения детей малообеспеченных семей в средних и высших школах предусматривалось выделение специальных  общественных пособий (ст. 146, п. 3).

Сугубо компромиссный  характер носили положения и раздела 5 — “Хозяйственная жизнь”, в котором  главным образом рассматривались  проблемы наемного труда, отношений  между предпринимателями и рабочими. Конституция возлагала на государство  обязанность всемерно поддерживать развитие предпринимательства, поддерживая  при этом “средний класс” (поощрять его путем законодательства “в сельском хозяйстве, промысловой и торговой деятельности” (ст. 164, п. 1)), содействовать  включению “в общее хозяйственное  дело” промысловых и. кооперативных  товариществ, обеспечивать “хозяйственную свободу отдельной личности” (ст. 151, п. 1), свободу договоров в хозяйственном  обороте (ст. 152, п. 1), пресекать ростовщичество 152, п. 2) и пр.

На государство возлагалась  особая ответственность в деле “социализации  собственности” исходя из принципиально  новой ее трактовки: “Собственность обязывает. Владение ею должно быть в  то же время служением общему благу” (ст. 153, п. 3). Собственность, согласно ст. 153, п. 1, “обеспечивалась Конституцией, ее принудительное отчуждение могло  быть предпринято только “для общего блага” и на “законном основании”. Из этого общего правила допускались, однако, исключения в соответствии с имперским законом. Так, в частности, в ст. 156 (п. 1, 2) говорилось о “возможности принудительного отчуждения без  вознаграждения” и передаче в  общественное управление “частных предприятий, пригодных для обобществления”, о праве государства, “в случае настоятельной  надобности”, проводить объединение  хозяйственных предприятий для  общественных целей (ст. 156, п. 2). Предусмотренное  ст. 156 право национализации собственности  не было использовано даже в отношении  капиталов Имперского банка Германии. Более того, закон 1922 г. об Имперском  банке лишил канцлера его былых  полномочий в отношении банка, который  остался под контролем империи, но руководство им было передано полностью  Совету директоров.

В ст. 155 Конституции предусматривался особый контроль государства за распределением и пользованием землей с целью  предупреждения злоупотреблений и  обеспечения “каждого немца здоровым жилищем, а всех германских семей, особенно многодетных, домашним очагом и правом работы”. Государство наделялось при  этом правом принудительного отчуждения земли, “для удовлетворения потребности  в жилищах, для содействия расселению, для сельскохозяйственной обработки” (ст. 155, п. 1). При этом “обработка и  пользование почвой... землевладельца” закреплялись в Конституции в качестве его “обязанности по отношению к обществу” (ст. 155, п. 3).

Идеи взаимной социальной зависимости и социальной ответственности  лежат в основе и других положений  этой главы. Статья 116, например, “применение  умственных и физических сил на благо  общества” относит к “нравственной  обязанности” каждого немца. Это  один из характерных примеров того, как Национальное собрание пыталось ввести этические ценности в мир  экономики и политики.

В Конституции особо подчеркивалась обязанность империи оказывать  особое покровительство “рабочей силе”. Формы этого покровительства  выражались в предоставлении рабочим  права на свободное объединение  в союзы, в целях “сохранения  и улучшения условий труда  без всяких ограничений” (ст. 159), на коллективный договор (ст. 165, п. 1), на социальное страхование “для сохранения здоровья, работоспособности, охраны материнства”, а также в случае “старости, недугов  и различных жизненных случайностей...” (ст. 161, п. 1).

Бет. 163 закреплено и право  “добывать себе содержание трудом”. Однако очевидная иллюзорность права  на труд в условиях послевоенной Германии продиктовала соответствующее разъяснение  этого права, которое было сведено  к предоставлению “необходимой поддержки”, то есть пособия по безработице.

Сугубо компромиссный  характер носили и те положения этой главы, в которых предпринимались  попытки интегрировать рабочие  Советы, рожденные революцией, в  государственную систему. Бет. 165 говорится  не только о законности деятельности Советов, созданных для представительства  интересов рабочих на предприятиях, в отраслях промышленности, на окружном и общеимперском уровнях, но и  о создании их объединений с представительными  организациями предпринимателей и  “иных заинтересованных кругов населения” в форме экономических советов, которым вверялись некоторые  контрольные, административные и законодательные  полномочия. Имперский экономический  совет, например, призван был давать заключения на социально-экономические  и хозяйственно-политические законопроекты  “крупного значения” до внесения их в рейхстаг правительством, имел право предлагать правительству  законопроекты самостоятельно, которые  должны были рассматриваться в рейхстаге  даже при отказе правительства поддержать их.

Декларативные положения  этого раздела Конституции для  проведения в жизнь нуждались  в конкретных социальных программах, закреплении их текущим законодательством. Но они так и остались опережающими время “теоретическими построениями, стремящимися к абсолюту”, как утверждают немецкие авторы.

Для их осуществления в  Веймарской Германии не было соответствующих  условий, необходимой экономической  базы, должного уровня общественного  сознания, а главное, политической стабильности. Более того, текущим законодательством  позитивное содержание социальных положений  Конституции было впоследствии значительно  ограничено. Так, например, введенное  в 1919 г. право рабочих на 8-часовой  рабочий день было изменено законом 1920 г., допускающим 10-часовой рабочий  день. Деятельность производственных советов ограничивалась сферами  “содействия разработке новых методов  производства”, “согласования служебных  инструкций” и пр. Закон от 4 февраля 1920 г. прямо запрещал им “вмешиваться в руководство производством  своими самостоятельными распоряжениями” (§ 66).

Политический режим Веймарской республики. По Версальскому мирному  договору 1919 г. на Германию были наложены огромные репарационные платежи. Этот долг был для нее непосилен, он падал на плечи трех поколений  немцев, и только в 1930 г. был снижен и рассрочен союзниками.

Временная экономическая  стабилизация в 1928 г. сменилась разрушительным мировым экономическим кризисом, новым резким падением производства, ростом безработицы. В 1932 г., когда мировой  экономический кризис достиг кульминации, промышленное производство сократилось  в Германии до 46,7% по сравнению с 1913 г., 30% всего трудоспособного населения  потеряли работу и только 15% из официально зарегистрированных безработных получали пособия по безработице.

Страна сотрясалась стачками, беспорядками, путчами, террористическими  актами, связанными с резкой поляризацией социально-политических сил, от крайне правых, представленных набирающими  силу националистическими, нацистскими  организациями и образовавшейся впоследствии фашистской Национал-социалистской  немецкой рабочей партии (НСНРП), до крайне левых — в лице леворадикальных  рабочих организаций и Коммунистической партии Германии, которая становится в это время крупнейшей коммунистической партией в Европе.

Вес и значение этих двух партийных полюсов рос вместе с их неприятием Веймарской демократической  республики. Для одних она была преградой социалистической революции  и установления “всеобщего равенства”, для других — помехой к установлению нацистской тоталитарной диктатуры.

В глубоко расколовшемся  немецком обществе не нашлось места  и консенсусу левых сил, так необходимого в условиях жесточайшего кризиса, угрозы фашизма. Для

правоверных немецких коммунистов, проводивших линию Сталина и  Коминтерна, социал-демократы были “могильщиками немецкого социализма”, главными противниками “мировой революции”. Они были заняты в основном тем, что  разоблачали социал-демократов как  агентуру “германского монополистического капитала”, “социал-фашистов”. Социал-демократы  исключали компромиссы с коммунистами, как с партией “узколобого  классового доктринерства”, действующей  по указке “чужой державы”, также обвиняя  их в пособничестве фашистам. Отсутствие согласия левых сил имело роковые  последствия. На выборах в ноябре 1932 г. у них еще оставалась возможность  преградить дорогу рвущимся к власти фашистам. Социал-демократы и коммунисты, объединившись, могли занять 221 место  в рейхстаге, в то время как  у фашистов было 196 мест. Но они упустили эту возможность.

Нестабильность Веймарской республики стала следствием не только вышеуказанных обстоятельств. Они  были связаны также с глубоким неприятием республики большинством немцев, считавших ее порождением “позорного”  Версальского мирного договора. Чувство  национального унижения стало благодатной  почвой для широкого распространения  мифа о “ноябрьских предателях”, заключивших Версальский договор. Этот миф широко использовался демагогами, требовавшими разрыва Версальского договора, решительной борьбы против неких “темных сил”, внутренних и внешних врагов, которые привели  Германию к краху. Не случайно именно в это время появляется известная  фальшивка “Протоколы сионских мудрецов”, призванная подтвердить, что в постигшей немцев трагедии виноваты заговорщики-евреи, иностранные агенты, поставившие задачу сокрушить мощь Германии, поставить ее на колени.

Основной массе населения, его консервативному массовому  сознанию трудно было смириться и  с тем, что Веймарская республика разрушила старый, привычный порядок  кайзеровской империи, казавшийся таким  прочным и надежным. По старым добрым временам тосковала не только бывшая правящая верхушка, но и широкие  средние слои населения, которые  потеряли в результате кризиса, безудержной  инфляции свой достаток и имущество, не воспринимали новую, малопонятную, не имеющую ничего общего со старыми  временами систему ценностей. Между  свободой и порядком немцы выбирали порядок.

Ослабляло положение Веймарской республики и отсутствие у нее  профессиональных защитников среди  правящего бюргерства и интеллигенции. Отрицательно к республике относилась, например, подавляющая часть профессуры, ученых, правоведов, историков и  пр., задающих тон в немецких университетах, а также студентов, которые оставались приверженцами монархии, старых порядков. Не случайно впоследствии среди студентов  оказалось так много сторонников  Гитлера.

Демократический фасад Веймарской республики не опирался на прочный  фундамент демократических государственных  институтов не только в силу сохранения старого государственного аппарата, но и изъянов самого конституционного порядка, придуманного в Веймаре  без глубокого учета обстановки в стране. Так, широкие демократические  права и свободы, в частности  свобода печати, при отсутствии цензурных  ограничений способствовали беспрецедентному росту шовинистической, милитаристской пропаганды. Литература такого толка  фактически захлестывала страну. Отсутствие конституционного запрета на деятельность партий, сеющих рознь среди немецкого  народа, разжигавших национальную вражду, антисемитизм, создавало условия  не только для роста нацистских организаций, но и для легального вхождения  НСНРП в веймарскую общественно-политическую и государственную систему.

Роковой ошибкой республики было то, что она не лишила власти реакционную военщину, не реорганизовала бюрократический аппарат. Ее не принял сохранившийся кадровый состав рейхсвера, для солдат которого кайзер оставался  символом силы и мощи Германии. Армия, подчиняющаяся, по Конституции, только рейхсканцлеру, фактически была бесконтрольной. Она превратилась в самостоятельную  активную политическую силу. Выражением полного неприятия рейхсвером Веймарской республики стал поднятый его командованием  вместе с праворадикальными офицерскими  организациями в мае 1920 г. военный  путч Каппа—Лютвица. За счет бывших кадров рейхсвера пополнялись и численно растущие нацистские полувоенные организации.