Заговор Средневековья
Михаил Сокольский
«ЗАГОВОР СРЕДНЕВЕКОВЬЯ»
В начале XIII века русский
народ, разделившись на целый ряд
более или менее
Эта многообещающая историческая заря была прервана страшной грозой. В школе нас всех учили: монгольским нашествием. Но ни в школе, ни в вузе, ни в литературе почему-то не задавались вопросами: Действительно ли неотвратима была гроза? Почему она оказалась такой опустошительной не только для русских городов, но и для русской души? Почему вместе с крышами домов и куполами церквей, вместе с жизнями женщин и детей была унесена, навеки унесена русская свобода? А из этих вопросов неизбежно вытекает другой вопрос: подлинно ли все дело было в завоевательном порыве какого-то обезумевшего варварского народа из неведомых глубин Азии?
Исторические факты и обстоятельства, если вглядеться в них чуть внимательнее, не оставляют сомнения в ответе: нет, нет и еще раз нет! Русский народ, русская культура, русская свобода были преданы и проданы изнутри. Они стали жертвой своего рода заговора. Заговора против первоестественных основ народной жизни, который был, вероятно, задуман еще до 1220 года, а затем осуществлялся не одно столетие. Но решающим, переломным моментом в его истории оказалось именно время с конца 30-х годов до середины 60-х годов XIII века. И ключевой фигурой его был русский «национальный герой» Александр Невский. Проследим же общеизвестные факты его жизни, но в более широком контексте, чем это обычно делается.
Александр родился в семье Ярослава Всеволодовича, ставшего за пять лет до этого новгородским князем. И действия этого князя на протяжении всей его долгой и бурной политической жизни, и характер его влияния на любимого и, судя по всему, доверенного сына Александра показывает, что именно от него-то и исходила идея исторического предательства, именно им-то и принято было роковое решение отдать Русь азиатским пришельцам ради установления деспотической системы власти. Ненависть к древнему народоуправству он впитал с молоком матери и стал проявлять очень рано: в 18 лет, посаженный отцом, великим князем Всеволодом, на княжение в Рязани, он повел себя так, что горожане незамедлительно прогнали его, и тогда он вызвал дружину отца, которая сожгла город дотла. Но с особой свирепостью он стремился подавить волю самого вольного из русских городов, Новгорода. По историческим источникам легко проследить целую цепь действий, которые на первый взгляд, может быть, и кажутся лишь обычным в те времена княжеским произволом (увоз в оковах выборных старейшин города, голодная блокада города, военные походы против избранных гражданами князей — все это было современникам не в диковинку), но в логической совокупности, последовательности, настойчивости своей они представляли собой уже нечто из ряда вон выходящее. Постепенно ему, очевидно, становилось все более и более ясно, что полное подавление, объединение, закабаление Руси недостижимо без вмешательства какой-нибудь дополнительной, высшей или внешней силы, без коренного подрыва внутренних возможностей русского народа — без подрыва его душевных и жизненных сил. И он искал.
Может быть, именно этим
и объяснялась его
Расчет на то, что военный взрыв мог бы облегчить установление княжеской диктатуры, был вполне логичен и отнюдь не лишен реальных оснований в конкретной исторической ситуации тогдашней Руси. При этом перед князем открывались два возможных пути, и он мог бы выбрать любой из них, учитывая, как сложатся обстоятельства: он мог использовать угрозу иноземного завоевания как пружину для сплочения народа, как предлог для расправы со всеми свободолюбивыми, антидиктаторскими элементами (однако, это скорее в духе более поздних времен); и он мог в надлежащий момент пойти на сговор с вовлеченным в войну врагом, чтобы при его непосредственной помощи обеспечить себе неограниченную власть над собственным народом.
Однако, те старания Ярослава так и остались тщетными: потенциальные враги, не чувствуя за собой достаточной силы, не ввязывались в большую войну. Но когда около 1235 года, если не раньше, до него стали доходить известия, что где-то далеко за Волгой монголы снова продвигаются на запад, на этот раз не летучими отрядами, а большими массами, он понял — это то, что ему нужно.
Есть все основания предположить, что Ярослав связался с Батыем еще до того, как монгольские полчища в конце 1237 года ворвались в русские земли. Конечно, никаких письменных свидетельств или преданий о переговорах тайных посланцев русского князя остаться не могло, но если проследить все действия обеих сторон от самого начала вторжения и вплоть до рокового вызова в далекий Каракорум, то остается впечатление поразительной согласованности, как бы взаимного подыгрывания, которое, если судить лишь по историческим источникам, находит какое-то объяснение разве что с момента основания Золотой Орды в 1243 году, когда Ярослав, будто бы поняв безнадежность сопротивления азиатским завоевателям, с тяжелым якобы сердцем пошел к ним на поклон и получил из их рук высшую власть на Руси.
Вот сухой перечень исторических фактов: декабрь 1237 года — монголы подходят к первому русскому городу, Рязани, рязанцы взывают к великому князю Юрию Всеволодовичу и его верному брату Ярославу о помощи, но тщетно; один город за другим становится жертвой нашествия, но какая-то невидимая рука препятствует организации отпора, препятствует такому объединению русских сил, как при первом монгольском вторжении 14 лет тому назад; доходит очередь до великокняжеской столицы, Владимира — Юрий Всеволодович бежит с небольшой дружиной, бросая княжество, из которого верный брат Ярослав успел высосать большую часть сил для войны где-то на далеких северо-западных окраинах, а в это время граждане Владимира героически обороняются во главе с оставшейся в городе великой княгиней, отважной сестрой непокорного Михаила Черниговского; пока в его столице погибают его супруга, двое из его сыновей и многие тысячи подданных, которых он не стал защищать, Юрий ждет на речке Сити помощи большим войском от братьев, которую ему твердо обещал Ярослав, но ждет напрасно — войско Ярослава и шага не делает в том направлении; маленький отряд Юрия не в состоянии оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление монгольским тысячам, великого князя, сбежавшего в лес, ловят и убивают; получив известие о том, что великокняжеский владимирский стол освободился, Ярослав не задумываясь спешит в разоренную столицу, чтобы немедленно забрать бразды правления, странным образом нисколько не опасаясь монголов — и действительно, с того момента, как во Владимире сел он, монголы не трогают больше всю эту часть Руси, более того, отводят основные силы в половецкие степи; наступившую так неожиданно передышку русские князья почему-то совершенно не используют для координации будущих действий, для подготовки к обороне, для приобретения союзников; наоборот, именно в это время развертывается широкая религиозная пропаганда, изображающая всенародную катастрофу как бич божий, как наказание за грехи, призывающая к уходу от мира, парализующая волю народа к сопротивлению; в 1239 году монголы внезапно проявляют агрессивность на юге Руси — а именно против тех городов, где властью овладел старый враг Ярослава, Михаил Черниговский.
В конце похода Батый не без облегчения воспринимает весть о смерти великого хана Угэдэя на другом конце Земли, ибо это удачный предлог, чтобы отвести назад свои вконец усталые отряды — вот, казалось бы, историческое мгновение, когда можно, собрав в один кулак все силы Руси, отрезать пути отступления ослабевшим завоевателям, нанести им решительное поражение, избавить страну от позорного порабощения, но именно в этот момент Ярослав посылает обоих старших сыновей, Александра и Андрея, с огромной по тому времени двадцатитысячной ратью в противоположном направлении, опять-таки в прибалтийские земли; Батыю и его орде удается беспрепятственно, без единого боя, как-то совершенно незаметно проскользнуть по бескрайним русским равнинам за Волгу, где он сразу же создает верховную ставку для прочного закабаления огромной территории, закабаления, возможного лишь благодаря покорности и сотрудничеству местных правителей, среди которых сразу же выделяется Ярослав, без зова первым отправляющийся на поклон к новоявленному властителю и от него получающий ярлык на великое княжение, на первенство среди русских князей — на первенство от имени и по благоволению Золотой Орды; при этом Ярослав не скупится — он обещает своему покровителю не только богатую дань мехами и другими ценностями, не только отправку в рабство десятой части населения собственной страны, но, главное, передачу русских ратников, столь нужных обескровленному войску пришельцев.
На первый взгляд может показаться, что в резком противоречии ко всей жизни Ярослава находится его смерть. Здесь действительно немало таинственного и туманного: на третьем году верной службы в качестве монгольского наместника на Руси Ярослав был совершенно неожиданно вытребован в Сарай к Батыю, но на этот раз не отпущен с «великой честью», а отправлен дальше, в Каракорум, в столицу всей гигантской монгольской империи, по территориальному размаху не знавшей равных в мировой истории, к Туракине, царствующей вдове великого хана, но вместо желанного утверждения в звании великого князя получил из ее рук порцию яда. Историки теряются в догадках. Утверждают, что Ярослав мог в разговорах с находившимся там же папским агентом, монахом Карпини, дать согласие на сношения с главой католичества ради объединения усилий христиан, и что толмач их мог донести об этом. Но с этим плохо согласуются не только вся сущность, вся предыдущая жизнь Ярослава, не только те политические цели, которые он и весь его род столь настойчиво преследовали, но и объективные внешние обстоятельства: если он и решился изменить самому себе, то почему он такое затеял как раз в этом месте, прямо в пасти льва, да с посланным не к нему монахом, да в момент окончательного упрочения монгольского владычества, да в отсутствие любой реальной силы и всех атрибутов, которые могли бы придать подобным переговорам какое-либо практическое значение.
Другая группа историков ищет причины странной смерти Ярослава во враждебных отношениях, царивших между Сараем и Каракорумом: владимирский великий князь был-де явным ставленником Батыя, и удар был предназначен последнему. Но ведь в этом случае ханша должна была, надо думать, иметь своего собственного ставленника, который был бы готов через голову Батыя сотрудничать прямо с великоханским двором, который подчинялся бы непосредственно ей. Но изменить всю структуру монгольской империи было явно немыслимо. Так можно ли предположить, что из одного желания досадить Батыю Туракина решилась на акт не только бессмысленный (ибо Батый, естественно, мог легко найти другую марионетку), не только весьма рискованный с точки зрения монгольских имперских интересов, но и совершенно не соответствующий изощренно-хитрой психологии восточной правительницы (ведь она прекрасно знала, как нанести Батыю куда более болезненные удары — не могла же она думать, что владыка Золотой Орды будет страшно горевать по поводу смерти своего русского холуя). Этой версии не очень соответствует и то обстоятельство, что и супруга великого князя, Феодосия, и сам Батый вскоре после отъезда Ярослава из Сарая каким-то образом узнали, что против него что-то готовится, и послали ему вдогонку человека, чтобы предупредить его. Значит, речь шла о заранее замышленном убийстве, об интриге, план которой ханша отнюдь не вынашивала тайно и скрывала в глубинах своей коварной души.
Чтобы понять причину и пружину какой бы то ни было интриги, естественно прежде всего задаться вопросом: кому это выгодно? В данном случае напрашивается ответ: тому, кто должен был занять место умершего.
Нет, не только слова, но и все поступки Туракины убеждают в том, что для нее свет сошелся клином именно на Александре (прозванном в будущем «Невским») и только на Александре — очевидно, потому, что она была уверена в нем, имела какие-то обещания от него, видела в нем человека, через посредство которого монголы и будут владеть Русью «свободнее и окончательнее», она звала его на действительно освобожденное специально для него место. Да весь тон ее посланий, вся та поспешность, деловитость, уверенность, с которой она их отправляла, невольно создают определенное впечатление: это убийца зовет после удачно завершенного дела косвенного сообщника, чтобы пожать плоды преступления. Монголы безусловно успели приглядеться к нему, распознать не только по его словам, но и по делам подлинные его политические намерения, его психологические особенности и корни.
Александр был во всем сыном своего отца. К 1246 году, однако, уже стало достаточно ясно, что в нем все черты Ярослава доведены до крайности, все страсти Ярослава до исступления, все цели Ярослава до самой фанатической, экстремистской формы. На внушенное воспитанием — дух княжеского самовластия, презрение к русской свободе, ненависть ко всему западному, упование на монгольскую помощь — у него наложились и неизгладимые впечатления детства, и сугубо индивидуальные черты ума и характера. Не вызывает сомнения, что сам Ярослав видел именно в Александре свою надежду, наиболее достойного продолжателя своих дел, человека, которому он может доверять в самых рискованных и сомнительных предприятиях. Это легко проследить на их фактических взаимоотношениях в течение многих лет.
Вместе с тем, Александр как личность оказался как нельзя более подходящим для той задачи, которую ему предстояло выполнять и по воле отца, и по собственному побуждению. Это был князь, идеально воплощавший идеал макиавеллизма и в то же время в чем-то предвосхищавший вождей-демагогов нового времени с их умением создавать вокруг себя искусственный ореол, с их способностью увлечь своих сторонников звучными фразами, с их склонностью к расчетливой саморекламе и безоглядному авантюризму, к чему, вероятно, присовокуплялась аура некоего подлинного личного магнетизма, некой подлинной харизмы.
Не будет преувеличением сказать: когда Александр в возрасте 16 лет стал самостоятельным правителем Новгорода, он был сложившимся человеком. И все, что он делал с этого момента в оставшиеся ему 27 лет жизни, было последовательным проведением одного плана.
Вот его реакция на начавшееся в 1237 году наступление монгольских орд на Русь: он расширяет строительство укреплений и усиливает военный нажим все на тех же литовских и балтийских границах, упорно продолжая в час народной беды старую политику Ярослава — конечно, следуя его же указаниям — и просто игнорируя падение и разорение Рязани, затем Коломны, Москвы, Твери, многих, многих других городов, сожжение Суздаля, опустошение самого Владимира, наконец, осаду Торжка, жители которого именно ему, Александру, посылают слезные мольбы о помощи; после того, как монголы вырезали население Торжка, они направляют часть сил на Новгород — но Александр, как это ни странно, и пальца не разгибает, чтобы защитить собственную столицу; тут происходит чудо — за 100 верст до цели монголы внезапно останавливаются, а затем — небывалый случай — поворачивают назад (задав тем самым историкам загадку на многие века: ученые выдвигают объяснения самого различного содержания, вплоть до явно несуразных, вроде того, что у монголов уже были на исходе силы, но ни один не решается предположить, что здесь мог сказаться сговор монголов с русскими князьями-предателями, а ведь только такое предположение в какой-то мере может оправдать чудовищное бездействие Александра).
И вот настает день 15 июля 1240 года. День так называемой Невской битвы. Так как на этом сражении в значительной мере основана посмертная слава Александра, его ореол «национального героя», воздействие его имени в совершенно определенном историческом направлении, то рассмотрим здесь самым подробным образом всю подоплеку и самого этого события, и последующего его прославления в народной памяти. Тем более, что при этом особенно выпукло выступают самые характерные, самые сокровенные черты этой роковой исторической личности.
Рассказ о битве на Неве, который знает средний советский человек — студент, читатель популярной литературы, журнальных статей и т.д. — состоит как бы из четырех слоев: из самого исторического факта; из того, что содержит сообщение о нем в Новгородской I летописи старшего извода; из того, что прибавляет подробное описание его в Житии Александра Невского; наконец, из ряда легенд, появившихся уже в значительно более поздней панегирической, патриотической и сверхпатриотической литературе. При этом среднему студенту или читателю, как правило, неведомо, что ни в одном западном, в том числе шведском, историческом источнике нет ни единого малейшего намека на это событие. Чтобы добраться до подлинных фактов, необходимо поэтому последовательно снимать все то, что в трех «верхних» слоях популярного рассказа этим фактам не соответствует.
Проще всего здесь
дело обстоит с позднейшими
Другая расхожая легенда, не опирающаяся ни на какие свидетельства первоисточников, но зато придающая событию одновременно и какое-то всемирно-историческое измерение, и острую обще-антизападную направленность, гласит, что будто бы шведское выступление было результатом прямого подстрекательства к «крестовому походу» на Русь, содержавшегося в папских буллах. Все папские буллы тщательнейшим образом сохраняются в ватиканском архиве, но, увы, среди них так и не удалось обнаружить «ту самую». Так как подобной буллы явно не существовало, то многие советские историки, желая во что бы то ни стало сохранить жизнь блекнущей легенде, ссылаются то на буллу 1237 года, призывающую к крестовому походу против тавастов (народа, жившего на севере Финляндии), но отнюдь не против русских, то на ряд булл 1221—1232 годов (последняя из них отослана за 8 лет до Невской битвы!), в которых запрещалась торговля «с язычниками». При этом натяжки бросаются в глаза — запрет торговли приравнивается к военному кличу, а папам, в том числе такому теологу, как Григорий IX, приписывается незнание того факта, что русские — как-никак христиане. Как бы то ни было, не по папскому призыву шведы высадились в устье Невы, и общеевропейского измерения это происшествие не имело.
Если подобные легенды уже потому не вызывают доверия, что появились через столетия после самого события, когда уже никто не мог его помнить, то не так просто дело обстоит с обоими первоисточниками, из которых один (летописная запись) по всей видимости восходит к прямому современнику, а другой (Житие) к монаху, в свое время лично знавшему Александра Невского.
Большинство историков подчеркивает неравноценность этих двух источников. И действительно, если Житие крайне напыщенно восславляет своего героя, не считается ни с психологической вероятностью, ни с физической возможностью описываемых событий, сплошь и рядом объясняет тот или иной поворот прямым вмешательством высших сил, святых и ангелов, то летописная заметка привлекательна своей деловитостью, свежестью, дыханием жизни. Но было бы, как мы увидим ниже, совершенно неправильно механически противопоставлять оба памятника, а в тех случаях, где они противоречат друг другу, безусловно отдавать предпочтение летописи.
Что же знает сегодняшний читатель из того, что излагается в Житии? Прежде всего, весь ход сражения — ибо в летописи об этом ни слова не сказано. Но вот как раз конкретные детали, которые здесь приводятся, так и пестрят несуразицами, внутренними противоречиями, явными преувеличениями. Вот пролог битвы. Некий Пелгусий, крещеный староста из языческого племени ижорцев, которому поручена была «стража ночная морская», увидел на рассвете приближающийся отряд шведских кораблей, ставших у впадения Ижоры в Неву, и лодку с святыми Борисом и Глебом. Он спешно разведал силы шведов и помчался с этим известием в Новгород к князю, а Александр тут же собрал свою дружину и без промедления пустился в путь, чтобы ударить на пришельцев внезапно, пока те еще стоят лагерем. Рассказ, казалось бы, довольно правдоподобный. Но одновременно мы узнаем, что предводитель шведов (он здесь назван даже королем!) тем временем успел послать Александру грубый вызов с надменной угрозой покорить всю его страну. Вот это уже некстати! К чему же тогда бдительность Пелгусия и решительность Александра? Откуда тогда внезапность? Противоречие самое нелепое, и историки, конечно, давно его разрешили в том смысле, что вся история с угрозой и посланием «короля» — сплошной литературный прием, чистый домысел. Но примечательно, что те же советские историки, единодушно придерживаясь этого мнения, в популярных своих книгах все-таки обязательно приводят этот красочный эпизод как сущую правду, ничуть не смущаясь бросающимся в глаза несоответствием.
Дружина Александра и, как считают исследователи Жития, пешее ополчение под командованием некоего Миши нападают на шведский лагерь. У читателя сразу же возникает недоуменный вопрос: как же это всадники и пехота, проделав двухсоткилометровый путь, прибыли на место одновременно? Услужливые историки отвечают: вероятно, пехоту посадили на корабли, а может быть, и все войско двинулось водным путем. Эта версия опять вызывает скептические вопросы: тогда дорога удлинялась до 350 километров, а в смысле потребного времени более чем удваивалась — не было ли это безумным риском, ведь шведы могли тем временем пойти прямым путем на Новгород, который был лишен защиты княжеской дружины? К тому же, шведы легко обнаружили бы на широких просторах Невы приближающиеся корабли и не могли бы быть застигнуты врасплох? На эти напрашивающиеся сомнения историки в течение нескольких столетий отвечали фактически только пожатием плеч — пока в 1970 году один из них не придумал для Александра весьма хитроумный путь по реке Тосне, но увы, войско в этом случае все же должно было преодолеть последние 12-15 км по суше, а ведь пешие никак не могли даже на таком относительно небольшом отрезке поспеть за всадниками…
Далее повествование касается отдельных моментов сечи. Среди воинов Александра рассказчик выделяет «шесть храбрых мужей», и некоторые из них поистине совершают чудеса: Гаврило Олексич, преследуя «королевича», въезжает на один из шведских кораблей, но его сбрасывают вместе с конем в Неву, однако, он тут же «божьею милостью» выбирается из потока и с ходу налетает на шведского «воеводу», окруженного своим полком; Збыслав Якунович многократно нападает на полк шведов с единым топором, но, несмотря на столь малоэффективное для всадника оружие, убивает нескольких врагов (при этом не объясняется, почему у него, собственно, нет другого оружия); Миша с пешей дружиной взбирается на корабли и уничтожает целых три из них. Но самое большое чудо происходит без участия и шестерки, и вообще русских воинов: на другом берегу реки Ижоры, где «непроходно полку Александрову», тоже полегло много шведов — от рук «божьих ангелов».
Многие исследователи подчеркивают — и тут они совершенно правы, — что Житие в первую очередь является произведением поэтическим, а к поэме нельзя предъявлять претензии по части фактической достоверности. Но тогда ведь не следовало бы принимать на веру и те эпизоды и детали повествования, которые здравому смыслу и физической возможности не противоречат — а ведь именно это делает русская историография вот уже столько веков. Поэт, а тем более поэт панегирический, имеет по внутренним законам своего искусства полное право на неограниченный полет фантазии (а Житие представляет собой, если позволительно применить здесь более поздний термин, прекрасный образец романтической поэзии), и это относится отнюдь не только к области сверхъестественного — он вправе свободно изобретать также вполне реалистические или как бы реально-романтические ходы сюжета. Но автор Жития, к тому же, не только талантливый поэт — он идеолог. Его произведение с самого начала сознательно поставлено на службу делу Александра Невского. Все свои сведения автор почерпнул из уст самого Александра или ближайших к нему дружинников (он сам был домочадцем, а вероятнее всего, своего рода секретарем князя). Житие создано фактически под влиянием, по внушению, под диктовку самого святого, который преследовал при этом чисто светские цели — самопрославление, посмертную героизацию Но побудительным мотивом к созданию такого произведения нельзя считать лишь тщеславие Александра, его бросающуюся в глаза склонность к саморекламе — здесь очевиден расчет на длительное идеологическое воздействие, которое должно было служить и сыновьям, и внукам Александра, всему его роду, в их свободоненавистнической, про-монгольской и антизападной политике, в осуществлении целей того самого исторического заговора Ярослава.
Для наших современников слава Александра Невского в неменьшей мере основана на его победе над рыцарями Тевтонского ордена — на «Ледовом побоище» 1242 года. И здесь известия разных исторических источников порождают множество сомнений и недоуменных вопросов, и здесь совершенно ясно, что один из эпизодов многовекового соперничества произвольно выбран для безудержного восхваления и поэтому донельзя раздут. В частности, бросается в глаза огромная разница между числом убитых и плененных немцев в Новгородской летописи, с одной стороны, и в Ливонской хронике, с другой: там 400 и 50, здесь соответственно 20 и 6. Правда, советские историки разъясняют, что летопись говорит о всех немцах, погибших или попавших в плен на Чудском озере, а Хроника лишь о членах Ордена, о рыцарях в собственном смысле. Эта версия, пожалуй, убедительна, но ведь она не только не подтверждает, а скорее опровергает главную мысль «патриотической» историографии, мысль о том, что Ледовое побоище явилось поворотным, если не решающим моментом в исторических судьбах средневековой Прибалтики — ведь достаточно напомнить, что за шесть лет до этого, в Шяуляйском сражении 1236 года, литовцам удалось уничтожить не 20, а 48 полноправных рыцарей (не говоря уже о 180 русских, псковичах, сражавшихся в рядах Ордена), или что при попытке вновь овладеть Изборском в 1240 году псковичи потеряли 600 (по Псковской летописи) или 800 (по Хронике) человек. На фоне таких цифр сильно тускнеет блеск знаменитого побоища, хотя летопись и сообщает, что кроме немцев было перебито бесчисленное множество чуди — людей из местных, прибалтийских племен, поднявшихся на отчаянную борьбу против кровавых набегов Александра, но не обладавших ни достаточным военным опытом, ни полноценным оружием, и обратившихся поэтому в беспорядочное бегство, как только стала вырисовываться победа русских.
Во всяком случае, каковы бы ни были наши сомнения в достоверности отдельных исторических известий, как бы мы ни оценивали историческое значение того, что произошло на апрельском льду Чудского озера, одно очевидно — в этом сражении участвовали несравненно большие массы людей, чем за два года до этого в Невской битве. И хотя нанесенные противнику потери были, как мы видели, не такими уж страшными по сравнению с числом жертв в других эпизодах прибалтийских войн Средневековья, они все же (вспомним перебитых «без числа» воинов из чуди!) явно, и значительно, превосходили тогдашний урон шведов. Это очень важно подчеркнуть. Ибо вот что примечательно.
Если в Житии Александра Невского столь короткому сражению 1240 года посвящены многие страницы, полные пространных описаний невероятнейших подвигов, восхвалений божественных чудес, восторгов по поводу деяний святого князя, то Ледовое побоище освещено там сравнительно кратко и сдержанно — оно фактически лишь случай, чтобы лишний раз показать, что Александр неизменно пользовался покровительством небесных сил. Но такое странное искажение действительного размаха двух событий отнюдь не было просто плодом поэтического каприза автора Жития. Во всей многовековой пропаганде того же направления, для которой идеализация и мифологизация деяний Александра была одной из краеугольных основ, наблюдался тот же постоянный акцент на той самой стычке со шведами, опять-таки нередко в ущерб воспоминаниям о втором «бессмертном подвиге». И вовсе не случайно впоследствии церковные слуги заговора, идеологи подчинения страны московскому дому потомков Александра, стремясь к причислению своего героя к лику святых, придумали для него звонкое прозвание Невский — хотя, казалось бы, ничуть не хуже звучало и Чудский, которое к тому же ассоциировалось бы со словом «чудо»! Чем же объяснить такое настойчивое предпочтение первой, и явно меньшей, из двух побед Александра? Некоторые возможные объяснения лежат на поверхности.
Как же, разве не достойна
большей славы победа, одержанная
малыми силами в неравном бою, по сравнению
с победой пусть над
Тем более никакого значения в этом смысле не могли иметь соображения морального порядка (агрессия Александра против чуди, выдача обезоруженного русского народа монгольским завоевателям и т.д.), ибо такой угол зрения даже в голову не мог прийти идеологам того времени, не говоря уже о том, что и эти факты, разумеется, последовательно игнорировались, утаивались и извращались.
Объяснить это загадочное явление можно лишь, если исходить не только из конкретных обстоятельств, касающихся этих двух событий, но прежде всего из общей исторической сущности, общих политических планов и целей Александра Невского.
Надо понять глубочайшую, стержневую направленность всей его деятельности, всех его стремлений: она заключалась в том, чтобы превратить Русь в плацдарм, а русский народ в один из отрядов великого азиатского нашествия на Запад. Именно в этом смысле он был крайним, самым радикальным выразителем и носителем того исторического заговора. Если учитывать этот решающий факт, то все загадки, сомнительные эпизоды и кажущиеся непоследовательности его жизни, все особенности и странности его прижизненной саморекламы и посмертного восславления тут же находят полное объяснение, все сразу же становится на свои места.
Вот откуда идут в Житии и «римляне» вместо шведов («свеев» летописи) — воины, высадившиеся в устье Невы, уже не представители особой национальности, они носители католической идеи как таковой, более того, так как они не «латиняне» (обычное обозначение католиков), а именно «римляне», то они вместе с тем и наследники Рима как мировой державы, как гегемона и вершителя судеб Европы — в восприятии тогдашнего русского человека здесь неизбежно ассоциировались совершенно разные, религиозные и светские понятия, но все это сливалось в единый образ, в образ воинства, пришедшего от всего враждебного Запада.
Вот откуда идет в Житии
и последующей апологетике Александра
и выпячивание Невской битвы по сравнению
с Ледовым побоищем — в ХШ-ХVI веках на
Руси слишком хорошо знали, что такое Тевтонский
орден, и орденских рыцарей никакими художественно-
- Заголовки, виды заголовков
- Заголовки СМИ
- Заголовки судебника
- Заголовок в газете
- Заголовочные файлы
- Загородная недвижимость
- Загородный отдых на картинах Ренуара
- Загальнотеоретична соціологія
- Загарбання українських земель Литвою та Польщею
- Загартовування водою
- Загартовування організму дітей і підлітків
- Загартовування організму: плюси та мінуси
- Загартовування - це система гігієнічних заходів
- Загир Исмагилов
