"Запад" в российском общественном сознании

"Запад" в  российском общественном сознании

Дилигенский Герман Германович — доктор исторических наук, руководитель Центра сравнительных социально-экономических  и социально-политических исследований Института мировой экономики  и международных отношений РАН.

Отношение российского общества к Западу - к базовым ценностям  западной (или "атлантической") цивилизации, к общественному устройству стран  западной демократии - один из важнейших  факторов исторического развития России и динамики современной глобальной ситуации. В России оно неразрывно связано с традиционной для нее  проблемой "выбора пути", неоднократно возникавшей в прошлом и вновь  резко обострившейся на рубеже XX и XXI веков. В глобальном плане от сближения или расхождения России с западным миром в экономической  и социальной, культурной и политической сферах во многом зависит облик мира в наступающем веке.

Разумеется, отношение россиян  к Западу складывается под воздействием актуальных потребностей и проблем  их собственного общества, явлений  и событий международной жизни, зависит от того, какое отражение  находят все эти проблемы, явления  и события в доступном российским гражданам информационном поле. Но данное отношение не может быть объяснено  только как продукт современных  социально-политических и информационных процессов. Это культурный феномен  и как таковой отражает не только актуальный, но и прошлый опыт, в  той или иной мере и форме воспроизводит  исторически сложившиеся архетипы национального сознания. Можно утверждать, что определенное восприятие "другого", и прежде всего западного, мира образует органический, структурный компонент  национального самосознания, идентичности русского народа. Возможно, оно отличается в этом отношении от " самодостаточного " самосознания многих народов Запада и Востока, вырабатывающих собственную идентичность без особой оглядки на "других".

«"Парадигма" противостояния России "Западу" как целому, - отмечает Ю. Левада, - оформилась лишь в XIX веке, после  наполеоновских войн и обладает многими  характеристиками позднего социального  мифа... Образ "Запада" во всех его  противостояниях (официально-идеологическом, рафинированно-интеллигентском или  простонародном) - это прежде всего  некое превратное, перевернутое отображение  своего собственного существования (точнее, представления о себе, своем). В  чужом, чуждом, запретном или вожделенном  видят прежде всего или даже исключительно  то, чего недостает или что не допущено у себя. Интерес к "Западу" в этих рамках — напуганный или  завистливый, все равно - это интерес  к себе, отражение собственных  тревог или... надежд» [1, с. 180, 181]. Этот, по выражению Левады, "комплекс зеркала" объясняется многими критическими переломами и перипетиями русской  истории, на которых мы не будем останавливаться  подробно.

Последнее десятилетие ознаменовано резкой вспышкой борьбы национал-патриотического, традиционалистского и либерально-западнического направлений, стремящихся обрести  поддержку среди россиян. Однако, сопоставляя сильные и слабые стороны "посланий" обеих сторон, легко убедиться, что они обладают одной общей чертой. Ни в той, ни в другой не находят значительного  отражения насущные социально-экономические  интересы и потребности основной массы населения. Национал-патриоты активно спекулируют на этих интересах, но в действительности подчиняют их целям реставрации Империи. Их апелляция к социальной справедливости - всего лишь популистский лозунг, не оказывающий существенного влияния на реальную политику соответствующих партий и движений. Западники-либералы склонны относить удовлетворение насущных интересов людей к более или менее отдаленному будущему, рассматривать их как продукт достаточно трудного и длительного процесса либерализации экономики. Возможно, их проект не имеет рациональной альтернативы, но от этого он не становится более привлекательным для людей. В результате ни той, ни другой доктрине не удается подчинить своему влиянию основную часть россиян, превратиться в их собственную идеологию.

Как отмечает К. Холодковский , "если в элитных кругах России, интеллектуальных и политических, конфликт западничества и почвенничества носит последовательный концептуальный характер (по принципу "или-или"), то в широких массовых слоях общества он нередко размыт..." [2, с. 64]. По данным эмпирических исследований, доля россиян, полагающих, что Россия должна ориентироваться полностью или частично на западные ценности, составляла в середине 90-х годов примерно 15%, в том числе примерно треть предпринимателей и студентов, более четверти управляющих и молодежи 16-25 лет [3, с. 82]. Таким образом, "западники", в той или иной степени сознательно считающие себя таковыми, в России, скорее, маргинальная группа: лишь в элитных, ориентирующихся на рыночную экономику слоях и среди молодежи -" детей перестройки" они представляют более значительное меньшинство. Хотя людей, ориентирующихся на "традиционно русские ценности", в три раза больше [З], выбор этого большинства обусловлен, скорее, расплывчатым чувством национального самолюбия и не носит идеологического и политического характера.

Точнее уровень влияния  национал-патриотической идеологии  отражает относительно низкий статус ее важнейшей ценности - патриотизма  в российском обществе. Так, в 1998 году лишь 10,5% опрошенных назвали патриотизм наиболее важной для себя ценностью [4, с. 23]. В 1999 году лишь 16% включили патриотизм в число лозунгов той партии или  политики, за которые они стали  бы голосовать на выборах [5, с. 32, 33].

Этот, на первый взгляд удивительно  низкий рейтинг патриотизма свидетельствует  не об отсутствии любви к Родине, а, скорее, об ассоциации данного термина  с идеями милитаризма и мобилизации  во имя реставрации империи, отвергаемыми большинством россиян. В 1998 году 76,3% опрошенных полагали, что для укрепления своего престижа в мире Россия должна добиться экономического подъема, и только 10,6%, что ей необходимо для этого "крепить свою военную мощь". Далеко не бесспорен для большинства и приоритет великодержавного статуса над свободой и правами личности. Тогда же с тезисом "свобода и права человека стоят того, чтобы отказаться от статуса великой державы", согласились 26,3%, не согласились 31,5%, а промежуточную позицию заняли 25% опрошенных [4, с. 21].

Характерно, что лозунги  законности, мира, прав человека, порядка  и безопасности собрали в 2-3 раза больше сторонников, чем патриотизм, а "патриотов" среди людей с  высшим образованием оказалось в  полтора раза больше, чем в среднем. Для большинства россиян потребности, порождаемые их повседневной жизнью, и сохранение мира намного важнее любых "общих идей", а наиболее благоприятной "средой приема" (как  и для либерально-западнической) идеологии являются не самые массовые, но относительно "элитарные", более  идеологизированные слои общества. В целом антагонизм твердых западников и национал-патриотов - это конфликт меньшинств, составляющих в совокупности примерно 30% взрослого населения [6, с. 42].

Западные ценности и массовое сознание

Отношение большинства российского  общества к Западу значительно более  амбивалентно, складывается и эволюционирует под влиянием ряда нередко противодействующих друг другу факторов. Среди этих факторов в особую группу можно выделить когнитивный компонент соответствующих  диспозиций - те представления о  западном образе жизни, которые укоренились  в российском массовом сознании. По данным В. Лапкина и В. Пантина , основанным на опросах 1993-1996 годов, в качестве "западных" респонденты чаще всего идентифицировали такие ценности, как предприимчивость (42%), богатство (39%), неприкосновенность частной собственности (37%), свобода выбора убеждений и поведения (33%), прибыльность труда (32%), профессионализм (30%), гарантии политических прав (29%), невмешательство государства в частную жизнь граждан (29%) [7, с. 20]. Характерно, что эти представления, насколько позволяют судить межстрановые сравнительные исследования, часто не совпадают с реальной иерархией ценностей западного человека и отражают, скорее, те неудовлетворенные потребности русских респондентов, которые, как они полагают, намного лучше удовлетворяются на Западе. Так, в сознании американцев "материальные ценности" (богатство, прибыль и т.п.) занимают более скромное место, чем у россиян, а, например, ценность терпимости, весьма важная для американцев, мало популярна у русских и не идентифицируется ими в качестве "западной". Это перевертывание наиболее остро переживаемых собственных "дефицитов" в преимущества и ценности других весьма характерно для образа Запада в русском сознании.

С психологической точки  зрения такая ситуация означает, что  на когнитивный компонент диспозиции — образ Запада - оказывает влияние  его мотивационный компонент. Еще  более явно это влияние проявляется  в фильтрации западных ценностей -в  отборе тех из них, которые воспринимаются как наиболее приемлемые для российских условий. Отвечая на соответствующие вопросы, русские респонденты значительно реже, чем при идентификации западных ценностей, говорят о "деловитости" и о "неприкосновенности частной собственности" (21%), о "богатстве" (13%), о "невмешательстве государства в частную жизнь граждан" (19%) и совсем не упоминают "предпринимательство", чаще других упоминавшееся при перечислении западных ценностей. Зато на первое место здесь выходит "профессионализм" (30%), а за ним следует "свобода выбора убеждений и поведения" (23%) [7, с. 21]. Высокий рейтинг профессионализма объясняется, очевидно, тем, что эта "западная" ценность легче других совмещается и с традиционными русскими (мастерство, умение), и с советскими ценностями, обусловленными высоким престижем и массовым распространением специального образования, большим удельным весом специалистов в социальной структуре советского общества. В то же время именно дефицитом профессионализма в сферах экономики, управления, политики как советские люди, так и нынешние россияне склонны объяснять отсталость своего общества по сравнению с западным. Что же касается свободы, то причины привлекательности этой "западной" ценности для вчерашних советских людей вряд ли нуждаются в объяснении.

Высокий престиж западной модели в современном российском обществе доказывают многие социологические  данные. Согласно опросам ВЦИОМ, в  конце 1992 года -ч ерез год после начала рыночных реформ - в качестве "наиболее разумного пути развития России" 34% опрошенных выбрали тот или иной вариант западной модели (11% - "капиталистическое общество, как в США", 23% - "социал-демократическое общество, как в Швеции"). 14% предпочли "общество социалистического типа, подобное советскому", 23% - "уникальный, специфический русский путь". В последующие годы убеждение в необходимости интеграции России в остальной, т.е. прежде всего в западный, мир поддерживалось большинством общественного мнения. В 1994 году 71% опрошенных согласились с утверждением "хватит отгораживаться от людей, Россия должна как можно скорее включиться в мировую экономику, политику, культуру" [8, с. 21]. В 1997 году, несмотря на массовое недовольство результатами либеральных реформ, 47,1% опрошенных выбрали в качестве модели будущего развития России "государство с рыночной экономикой, демократическим устройством и соблюдением прав человека, подобное странам Запада" и только 17,7% -"государство с совершенно особым устройством и особым путем развития"; 20,6% высказались за "социалистическое государство с коммунистической идеологией типа СССР" [9, с. 97].

Важно понять, какое конкретное содержание вкладывает в понятие "западного  пути" то относительное (от трети  до половины) большинство россиян, которое  готово выбрать этот путь для России. Совершенно очевидно, что на фоне бедности и отсталости собственного общества их привлекает прежде всего высокий  уровень жизни на Западе, его материальная культура, комфорт, сильная эффективная  экономика. В 1998 году, отвечая на вопрос, какая страна может послужить  примером для России, респонденты, в частности, так определяли критерии своего выбора: "где выше уровень жизни", "где люди живут в достатке", "Канада — сельское хозяйство, Германия - промышленность, Швеция - социальная среда", "любая более развитая страна", "та страна, где лучше живется простым людям" [10, с. 5].

Намного сложнее вопрос о  том, как относятся россияне к  основным ценностям западного образа жизни. В какой-то мере на него позволяют  ответить их мнения по поводу конкретных проблем и направлений преобразований, осуществленных или осуществляющихся в постсоветской России.

Наиболее краткая стереотипная и аксиоматичная формула основополагающих ценностей западного общества для  всех тех, кто эти ценности разделяет, заключена в двуедином его  определении как общества "свободного и демократического". Для западного  человека обе стороны этого_определения неразделимы и почти синонимичны. В современном российском обществе они соотносятся иначе: свобода не отождествляется с демократией и ценится значительно выше. По данным Лапкина и Пантина , ценность свободы значима почти для половины (47%) россиян, демократия -т олько для одной пятой (21%) [7, с. 29]. По данным многих опросов, в качестве важнейших положительных результатов демократических реформ большинство признают свободу слова и печати, около половины - свободу выезда за рубеж и свободу предпринимательства. Значительно ниже оцениваются в российском обществе права на участие в политической жизни и независимую социальную активность граждан, образующие основу демократических порядков. Так, в 1994 году лишь меньшинство (29%) опрошенных считали свободные многопартийные выборы положительным результатом реформ, относительное большинство (33%) полагали, что эта новация принесла больше вреда, чем пользы, а 23% признали полезным и 36% вредным право на забастовку. В 1998 году лишь 23,2% опрошенных признали важным для российского общества создание негосударственных объединений и организаций, 28,8% сочли это неважным и 21,5% не имели мнения по этому вопросу [4, с. 27, 28].

Разрыв между ценностями свободы и демократии коренится  в традиционных, архетипических особенностях русского менталитета. Мечта о свободе издавна жила в русском народе, обреченном историей на многовековую зависимость от деспотической власти царя, чиновника, помещика. Но мечтал он не о свободе в западном понимании, предполагающем ее включение в определенный общественный порядок, регулируемый законом, в систему политических и правовых институтов. Свобода по-русски выражалась понятием воли, одновременно имеющим в переводе на западноевропейские языки смысл will , volonte , Wille , означающим, по словам русского философа Г. Федотова, "возможность жить... по своей воле, не стесняясь никакими социальными узами... воля всегда для себя" fll , с. 183]. Эта чисто индивидуальная, не ограниченная социальными нормами и законом свобода выражает преимущественно стремление к бегству от общества, а не к установлению альтернативного общественного порядка. Уже поэтому такое понимание свободы слабо ассоциируется логически и психологически с представлением о демократии.

Отсутствие или слабость в русской политической культуре демократической традиции - факт достаточно известный. Уже само по себе это обстоятельство предопределяет громадные трудности  освоения демократических ценностей  и особенно демократической практики постсоветским российским обществом. Еще больше усугубила эти трудности  неспособность постсоветских политических элит (как правящих, так и оппозиционных) осуществить последовательное развитие демократических институтов: оно  ограничилось введением выборности органов власти, демократических  свобод, легитимацией политического-и идеологического плюрализма, но не преодолело традиционно авторитарного характера отношений власти, ее отчуждения от общества. Наиболее очевидными для рядовых граждан последствиями демократизации стало "перетягивание каната" между законодательной и исполнительной, федеральной и региональной властями, возрастающая дисфунк-циональность государства, беспорядок в обществе, коррупция бюрократических структур.

Все эти негативные явления, разумеется, не могли повысить и  без того не особенно высокий престиж  демократии, но не привели, как свидетельствуют  приведенные выше данные, к тотальной  дискредитации западной демократической  модели. Скорее, они подвели многих россиян к мысли о том, что "принципы западной демократии несовместимы с  российскими традициями" (с этим суждением в ходе опросов соглашаются  от трети до половины респондентов и Фонда "Общественное мнение", и ВЦИОМ). Но в 1996 году 70% респондентов, отвечая на вопрос, какие страны они считают образцом для развития России, выбрали страны Запада и  только 12% — СССР, Кубу, Северную Корею. Образ демократии в ее западном варианте играет для многих россиян роль общественного  идеала. "Лучше не придумали, - говорят  такие люди, отвечая на вопросы  анкет, например ВЦИОМ, о целесообразности развития демократии, - надо быть со всеми".

Содержание этого идеала крайне туманно. Он чаще представляет собой выражение протеста против советского и нынешнего авторитаризма, чем определенную цель. В 1993 году лишь 9%, а в 1996 году 12,7% опрошенных заявили, что имеют ясное представление  о демократии, соответственно, 50% и 41,3% выбрали формулировку "мало знаю, что это такое" или затруднились ответить. В 1996 году большинство (56,5%) согласились  с тезисом "главная проблема становления  демократии в России -л юди сами не знают, что для них было бы лучше".

Неясность российского демократического идеала не означает, что в него вообще не вкладываются достаточно определенные потребности и стремления. Какая-то часть россиян ассоциирует его  со свободой, другая - и таких большинство - со всем тем, чего им не достает в  сегодняшней жизни (такова, очевидно, особенность любого общественного  идеала). А не достает им в постсоветской  России прежде всего гарантии социальной защищенности их жизненного уровня, профессионального статуса и рабочего места, удовлетворительного пенсионного обеспечения, медицинского обслуживания, воспитания и образования детей. Все эти дефициты переживаются тем болезненнее, что социалистическое государство, разрушенное в начале 90-х годов, давало такие гарантии: в Советском Союзе низкие по сравнению с Западом доходы населения, товарный дефицит и часто плохое качество жизни (в сферах экологии, охраны здоровья, жилищных условий и т.д.) сочетались со стабильностью материального и социального положения людей, широким набором гарантированных социально-экономических прав, бесплатных или дешевых услуг. Утратив эти преимущества государственно-патерналистской системы и не получив взамен в своем подавляющем большинстве компенсирующего их роста частных доходов, россияне хотели бы восстановить утраченное, и это стремление естественно влияет на содержание их демократического идеала.

Признаком демократии, как  явствует из социологических данных, большинство российских граждан  считают защиту прав человека, и  эта позиция на первый взгляд не отличается от "западных" представлений. Однако сами эти права то же большинство  понимает иначе, нежели на Западе : на первом месте для него стоят права  материальные, социально-экономические. Так, в 1994 году 64% опрошенных наиболее важными  сочли права на образование и  социальное обеспечение, 49% - на хорошо оплачиваемую работу, 33% - на гарантированный  прожиточный минимум. Демократические  права и свободы оказались  на последних местах : свобода слова - 18%, вероисповедания - 14%, выезд за границу - 11%, выбор своих представителей в органы власти - 9%, на получение  информации - 8% [12]. Для массовых российских представлений о демократии характерно, что вопреки буквальному смыслу этого понятия, относительно незначительное место в них занимают отношения  с властью. Так, в опросах середины 90-х годов определение демократии формулой "власти избираются народом" поддержало только 5—7% опрошенных, а  формулу "соблюдаются права человека" (возможно, в описанном выше их понимании) - 29% [12]. Как отмечает Левада, "патерналистское  сознание воспринимает демократию прежде всего как милостивую заботу правящей элиты о своих подданных... опросы общественного мнения неизменно  показывают, что признаками демократии считаются соблюдение порядка и  поддержание благополучия" [1, с. 7].

Государственно-патерналистский  опыт социальной защиты, несомненно, влияет и на отношение россиян к опыту  западному. Во-первых, негативные социальные последствия реформ 90-х годов  порождают ностальгию по "реальному  социализму, разочарование в западной модели - судя по нашим данным, это  явление характерно для некоторых  слоев интеллигенции, в советский  период наиболее подверженной западническим  влияниям" [13, с. 84].

Во-вторых ,с ама западная модель дифференцируется: наиболее привлекательными оказываются страны с сильной системой социальной защиты. Следуя формулировкам социологических анкет, большинство респондентов предпочитает "социал-демократическое общество" "капиталистическому", западноевропейский опыт американскому, наиболее привлекательным оказывается пример скандинавских стран, особенно Швеции.

Наиболее сильное влияние  государственно-патерналистский синдром  оказывает на восприятие российским обществом западной экономической  системы. Можно утверждать, что принципы рыночной экономики проникают в  российское сознание со значительно  большим трудом, чем нормы западной политической демократии. Хотя большинство  высказывается в пользу рынка  и частной собственности. При  более конкретной постановке вопроса  неизменно выясняется, что лишь меньшинство  соглашается с приватизацией  крупной промышленности, банков, транспорта, горнодобывающих предприятий, со свободной  куплей-продажей земли. Остальные одобряют лишь введение частной собственности  на предприятия розничной торговли и рестораны [14, с. 21]. Как отмечают Лапкин и Пантин , для значительной части россиян идеалом является "абсурдное сочетание экономического диктата и политической свободы" [15, с. 81]. "Экономический диктат" государства, очевидно, рассматривается как необходимое условие осуществления им патерналистской социальной политики.

Пожалуй, самым трудным  для русской ментальности оказывается  освоение западного идеала отношений  между личностью и обществом, государством и гражданином. Понятие  гражданского общества со времен перестройки  усилиями масс-медиа и демократической интеллектуальной элиты стало широко распространяться в России. Однако в настоящее время, как представляется, можно говорить только о зачатках, о самом раннем, начальном этапе становления такого общества. Средний россиянин чаще всего внутренне убежден, что все проблемы страны должны решаться властью, и не склонен объединяться с другими людьми, чтобы участвовать в какой-либо социальной, коллективной деятельности по решению этих проблем. В этом отношении весьма характерно, что большинство, считающее необходимым развитие демократии, не придает значения ни формированию независимых от государства общественных организаций и объединений, ни становлению самоуправления на муниципальном уровне [4, с. 27, 28]. Иными словами, наименьший интерес привлекают именно те демократические институты, которые открывают наибольшие возможности для непосредственного участия граждан в экономической, политической и иной сфере жизни общества.

Не укореняется пока на русской почве и другой важнейший  компонент западного гражданского общества и гражданской культуры - уважение к закону и признанным в обществе социальным нормам, признание  их необходимым регулятором индивидуальной и коллективной активности граждан. С одной стороны, восстановление законности и порядка в обществе - один из главных приоритетов россиян, уставших от хаоса в обществе, от произвола властей и беззащитности  перед криминальными группировками. С другой стороны, исправления положения люди ожидают исключительно от той же власти, которую справедливо обвиняют в беззаконии, и снимают с себя ответственность за соблюдение закона. В 1995 году 40% опрошенных согласились с мнением, что "допустимо обходить закон, не нарушая его напрямую" (не согласились 30,7%). Движение России к правовому государству, провозглашенное в начале реформ, обернулось порочным кругом: власть не хочет или не умеет управлять на основе закона, граждане отвечают ей уклонением от его выполнения. Радикально изменить глубинные психологические диспозиции намного труднее, чем разрушить старые и сформировать новые экономические и политические институты, но без изменения диспозиций действующих лиц - элит и рядовых граждан - новые институты не могут выполнять предназначенные им функции.

Западный пример несомненно сыграл - как это неоднократно случалось  и в прошлой российской истории - первостепенную стимулирующую роль в попытках модернизации 80-90-х годов. В результате этих попыток была разрушена  социалистическая система и советская  империя. Жители России обнаружили, что  живут в условиях дикого рынка, хаотического, еще весьма слабо институционализированного общества. Перед ними возникла проблема психологической и практической адаптации к новым условиям, и в зависимости от имеющихся индивидуальных и социальных ресурсов они стали вырабатывать различные стратегии такой адаптации. Реально они могли выбирать лишь между "сильной" модернизаторской стратегией, предполагавшей отказ от государственно-патерналистского синдрома, развитие индивидуальной ответственности и инициативы, и "слабой" стратегией, ориентированной на терпение и основанной психологически на верности традиционным советским представлениям и ценностям. Конфликт между модернизацией и традиционализмом является, как считают многие авторы, решающей основой социально-психологической дифференциации постсоветского общества [2, с. 68; ,6, с. 38-41; 16, с. 49]. Именно социально-психологической, поскольку к идеологическим и политическим течениям, выражающим противоположные стратегии, примыкает лишь меньшинство общества. У большинства же различные стратегии проявляются на уровне психологических диспозиций и поведения. Причем на этом уровне противоположные -т радиционалистские и новые - индивидуалистические тенденции сплошь и рядом сосуществуют у одних и тех же людей.

На данном этапе психологическое  значение западной модели меняется: она  становится не только "внешним" стимулом к изменениям (или к отказу от них), но и символическим выражением модернизаторской тенденции, как бы "обслуживает" ее необходимыми образами, языком, эталонами культуры. Соответственно, стратегия неприятия модернизации оказывается вынужденной противопоставлять ей " незападные " (или антизападные) символы. Таковы для значительной части общества символы "социалистические". Но для настроений другой, еще более значительной его части они неадекватны, ибо имплицитное ее стремление "вернуться к старому" (т.е. прежде всего к государственно-патерналистской системе) противоречит нежеланию расставаться с наиболее привлекательными постсоветскими новациями: изобилием товаров, демократическими правами и свободами, вообще новой атмосферой свободы и разнообразия.

Ментальность большей  части российского общества, не примыкающей  к идеологизированным (либеральному и прокоммунистическому) меньшинствам, амбивалентна: она колеблется между ностальгией по старой надежной и стабильной жизни и соблазнами жизни новой, питаемыми ею надеждами. Поэтому наиболее адекватными символами этой амбивалентной ментальное™ становятся символы национальные: они позволяют одновременно выражать неприятие и западных, и советских образцов в их целостности, сохранять определенную свободу отбора и сочетания различных компонентов "старого" и "нового". Конфликт западнических и почвеннических, "самобытных", националистических диспозиций — форма выражения конфликта тенденций модернизаторских и консервативных, причем такая форма, которая позволяет несколько смягчать этот последний конфликт, избегать откровенно антирыночного и антидемократического социалистического консерватизма.

Повышению престижа "национальных" ценностей значительно содействовала  эволюция российской политической элиты. После кратковременного периода  ускоренных рыночных реформ экономическая  и политическая власть в стране фактически сосредоточивается в руках центральной  и региональной бюрократии, отличающейся от бюрократии советской своими связями  с рынком, заинтересованностью в  рыночной прибыли. Бюрократия объединяется с контролируемой ею частью предпринимателей и новых крупных собственников  в правящий бизнес-бюрократический слой, заинтересованный прежде всего в укреплении своей власти, в политическом и социально-экономическом status quo . Ей не нужны ни реставрация старых порядков, ни продолжение модернизации; единственным идеологическим символом, соответствующим ее интересам, является контролируем ое ею Государство. Примат Государства, существующего прежде всего ради самого себя — в интересах чиновников, зависимого от них и обогащающего их бизнес, удобнее всего легитимировать "национальными интересами" и "национальной идеей". Отсюда этатистско-националистический дрейф элит, широкое использование ими соответствующих идеологических символов.

В массовом сознании соотношение  между различными символическими комплексами  весьма неустойчиво и колеблется в зависимости от экономической  и политической конъюнктуры. Например, по данным опроса ВЦИОМ 1997 года, за развитие России как "государства с совершенно особым устройством и особым путем  развития" высказались 17,7% опрошенных . Это в 2,6 раза меньше, чем за "государство... подобное странам Запада". А годом  позже с формулировкой "Россия должна идти своим особым путем" согласились 57%, а капиталистический (т.е. западный) путь выбрали всего 10% [10, с. З]. Столь крупные расхождения  отчасти, очевидно, объясняются тем, что во втором случае вместо "Запада" социологи использовали более одиозный для россиян термин "капитализм". Однако неустойчивость суждений очевидна. Практически наиболее многочисленная часть населения при выборе между западным и "своим собственным" путем легко пер .е ходит с одной позиции на прямо противоположную.

Вместе с тем в период между 1992 и 1999 годами доля противников  западного пути и сторонников  пути национально-своеобразного постоянно  возрастала. В 1996 году, отвечая на вопрос "на какой образ жизни мы должны ориентироваться?", западный образ  жизни выбрали 20%, советский - 11% и "традиционный русский" - 47% респондентов [8], Российские социологи констатируют в эти  годы развитие нового русского национализма [17], неотрадиционализма [18]. Эта тенденция, несомненно, питалась фрустрацией национального сознания, вызванной утратой былого имперского величия, но не меньшее значение имели трудности адаптации к новым реалиям и разочарование в "западнических" реформах.

Исследуя неотрадиционалистскую  тенденцию, Л.Гудков определяет ее как  «негативную санкцию на вторжение "иного"», в качестве которого «может рассматриваться и гайдаровская программа реформ, и новые условия  существования в развивающейся  рыночной экономике, и ситуация большей  культурной и информационной открытости российского общества... Механизм нейтрализации  новационных импульсов... сводится в своей оценке к позитивной квалификации всего тривиального, инфантильного... и к негативной оценке любой сложности, непривычности, нестабильности. Это может выражаться в подчеркнутой ориентации на мифологические образцы стародавнего или периферийного "простого", устойчивого существования в противовес неопределенному настоящему и тем более будущему, которое требует усилий и напряжения». Западническая ориентация символизирует, по мысли Гудкова, эти сложность и неопределенность и представляется поэтому "как нечто угрожающее, безнадежное, бесперспективное, во всяком случае не содержащее опоры и стимулы для индивидуальных стремлений, не гарантирующее вознаграждения..." [18 с. 32].