Анатолий Валерианович Ахутин
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение
высшего профессионального образования
«ЧЕЛЯБИНСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ АКАДЕМИЯ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВ»
Кафедра социально-культурной деятельности
КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА
ПО ПРЕДМЕТУ
«Философия»
ТЕМА:
«Анатолий Валерианович Ахутин»
группы курса
______ отделения
(Ф. И. О. студента полностью)
Научный руководитель:
(Ф. И. О.)
(ученая степень, звание)
ЧЕЛЯБИНСК 2012
Введение ………………………………………………………
- Творческая биография ……………………………………………………..стр.
- Список работ……………………………………..………………………
………стр. - Зачем философия?....................
.............................. .............стр. - Заключение……………………………………………………
…………………..стр. - Источники информации……………………………………………………
.стр. - Глоссарий………………………………………………………
……………………стр.
Введение
«Мы свободны, я свободен! Никаких оснований быть человечным… Точнее, в этой безосновности – без-законности, а-моральности – вся жутковатая человечность. Таков ведь урок. Сколько ни городи «общечеловеческих ценностей», сколько ни надувай себя и других «духом» разных духовностей, сколько ни разделяй на верных и неверных, – а вот оно неустранимое условие человеческой задачи: мы свободны, ни дна у нас, ни покрышки.»
«Самосознание и самоуважение каждый терял сам. За неимением самосознания и самоуважения, выражаясь старомодно, без чувства собственного достоинства, индивид не в состоянии говорить – у него нет для этого языка». [1]
Не хочу показаться банальной, но перед тем как выбрать тему по вашему предмету я начала читать Свояша, а он меня и подтолкнул искать современных философов, наткнулась на выше написанные строчки и тут же, определилась с темой, уж больно они в душу запали.
Биография и творческая биография Анатолия Валериановича, будут написаны в одном разделе, поскольку не вижу смыла писать по отдельности.
Творческая биография
Ахутин Анатолий Валерианович - Curriculum vitae. Родился 11 сентября 1940г. в г. Ленинграде. С 1945г. проживает в г.Москве. Окончил химический факультет МГУ, а затем аспирантуру того же факультета по специальности физическая химия. В 1965г. защитил диссертацию на звание кандидата химических наук. С того же года вплоть до 1988г. работал в Институте истории естествознания и техники АН СССР. В 1988г. вместе с группой коллег перешел в Институт философии АН СССР, где работал до 1991г. Со студенческих лет занимался философией, сначала самостоятельно, затем в различных кружках и семинарах, работавших на физическом факультете МГУ, в Институте философии АН СССР и при секторе «Общих проблем» Института истории и естествознания АН СССР. С 1967 г. член и сотрудник группы «Диалог культур», возглавлявшейся В.С. Библером. Группа долгое время работала в качестве домашнего семинара, а с 1991г. стала самостоятельным объединением (с 1996г. при философском факультете РГГУ) философов, психологов и культурологов, ведущих исследования по общей программе (результаты исследований представлены в сборниках “Архэ” — вып.1, Кемерово, 1993; вып.2, Москва, 1996; вып.3, М. 1998) и совместно разрабатывающих проект начального образования — Школа диалога культур. Сфера, которой были посвящены исследования за время работы в ИИЕТ, может быть названа философской историей науки. Сравнительное изучение форм мысленного экспериментирования, понятого как элемент теоретической мысли вообще, а не только экспериментальных наук Нового времени, представлено в работе «История принципов физического эксперимента. От Античности до XVII века». М. 1976г. В книге «Понятие “природа” в Античности и в Новое время», М., 1988, показано фундаментальное — логическое и онтологическое — различие древнегреческого понятия “фюсис” (сущее в сути его бытия) и новоевропейского понятия “натура” (предмет естественнонаучного исследования). В дальнейшем исследования сосредоточиваются в большей мере на проблемах философии культуры и собственно философии, понимаемой в духе концепции диалога культур. Некоторые результаты представлены в сборнике статей «Тяжба о бытии», М., 1997г. В настоящее время преподает на философском факультете РГГУ (курсы: «Начала античной философии» и «История философии как философия) Избран действительным членом Российской Академии Естественных Наук по отделению «Наука и теология» 27. IV .1993г.
В марте 2010 года подписал обращение российской оппозиции «Путин должен уйти». Постоянный участник акций Стратегии-31 на Триумфальной площади.
Список работ.
Основные работы:
- «Дело философии»
...В
чем ... особенность [философского
дела], единственность, строгость? Что
за искусство (ремесло,
- «Парадоксы культурологи»
… Не
впасть, а войти в парадокс способна как
раз предельно ответственная — логичная
— мысль, принимающая всерьез свои изречения,
слушающая, что говорит, задумывающаяся
о том, как она думает, замечающая свое
участие, присутствие в мыслимом, озадачивающаяся
собой в целом. Одно дело, к примеру, —
утверждать: « Всякое утверждение обусловлено
(положим, "социо-культурно") » . Другое
— применить истину этого утверждения
к нему самому.
- «Поворотные времена»
Тексты,
составляющие предлагаемый сборник, появлялись
в разные времена. Собраны они
вместе, поскольку так или иначе
оказались тематически
Список работ
1. Книги
1. История принципов
физического эксперимента. От Античности
до XVII века. М. 1976. 292с.
2. "Фюсис" и "Натура". Понятие
"природа" в Античности и в Новое
время. М. 1988. 208с.
3. Тяжба о бытии. М. 1997. 304с.
4. Поворотные времена. СПб. 2005. 741с.
2. Статьи
1. У истоков теоретического
мышления. // Вопросы философии. 1973. № 1.
С. 123-134
2. Эпический исход. — Mathesis . Из истории
античной науки и философии. М. 1976. С. 5-47.
(Вошла в кн. "Тяжба о бытии")
3. Galileo ’ s Experiment . // Scientia . Annus LXXVI . Vol . 117.
1982
4. Познание и экзистенция: к истории гуманитарных
истоков научного знания. // Проблемы гуманитарного
познания. Новосибирск. 1986. С.253-275.
5. Историко-научная концепция Вернера
Гейзенберга // Вопросы истории естествознания
и техники. 1988. № 4.
6. Вернер Гейзенберг и философия. // Послесловие
к кн.: Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и
целое. М. 1989.
7. София и черт. // вопросы философии. 1990.
№ 1, с. 51-69. (Вошла в кн. "Тяжба о бытии")
8. Как возможна научная революция? // Традиции
и революции в истории науки. М. 1991. С. 83-104.
(Вошла в кн. "Тяжба о бытии")
9. Новация Коперника и коперниканская
революция. // История науки в контексте
культуры. М. ИФАЕ. С. 23-48. (Вошла в кн. "Тяжба
о бытии")
10. Афины и Иерусалим. // Диалог культур.
Материалы научной конференции "Випперовские
чтения-1992". Вып. XXV . М. 1994. С. 19-38. (Вошла
в кн. "Тяжба о бытии")
11. Истоки физики и метафизика. // Физическое
знание: его генезис и развитие. М. 1993. С.
37-61.
12. О втором измерении мышления. Л.Шестов
и философия. // (Опубл. на французском яз.
в материалах конференции по творчеству
Л. Шестова. Париж. 1993). (Вошла в кн. "Тяжба
о бытии")
13. На полях « Я и Ты » . // Философия: в поисках
онтологии. Ежегодник самарской гуманитарной
Академии. 1994. С. 49-74. (Вошла в кн. "Тяжба
о бытии")
14. ( В соавторстве с В . С . Библером ) Bakhtin's
Legacy and the History if Science and Culture: An Interview with A.
Akhutin and V.Bibler. // Configurations. A Journal of Literature, Science,
and Technology. Vol. 1, № 3, Fall 1993. The John Hopkins University
Press. P . 335-386.
15. Записки из-под спуда. // "Архэ".
Культуро-логический ужегодник. Вып. 1.Кемерово.
1994. С. 113-156.
16. Большой народ без малого. // Русская
идея м евреи. Христианство. Антисемитизм.
Национализм. М. 1994. С. 78-98.
17.Статья Л.Шестов в кн.: Русская философия. Малый
энциклопедический словарь. М. 1995.
18. Дело философии. // "Архэ". Ежегодник
культурологического семинара. Вып 2. М.
1996. С. 57-122. (Вошла в кн. "Тяжба о бытии")
19. В стране Мамардашвили. // Вопросы философии.
1996. №7. С. 31-54.
20. Чтение « Теэтета » . // Архэ. Труды культуро-логического
семинара. Вып.3. М. 1998. С. 113-197.
21. На подходах к точке трансдукции логики
античного разума в длшику разума средневекового.
Плотин и Августин. // Там же. С. 232-253.
22. "Бытие и время" М.Хайдеггера в
философии XX века. // Вопросы философии.
1998. №? С. 110-116.
23. Dasein (Материалы к толкованию). // Философия:
в поисках онтологии. Самара. 1998. (переезд
в журн. Логос. М. 2000г. № 5-6).
24. Начала античной философии. // Философия
на троих. Рига. 2000.
25. Статьи: «Диалог культур» и «Эксперимент»
в Философской энциклопедии в 5-и томах.
М. 2000-2001
26. Все еще только начинается. Памяти В.С.
Библера. // Вопросы философии. 2001г. №6.
27. Что значит учить культуре? // Сб. От философии
жизни к философии культуры. М. 2001.
28. Вступительная статья к кн.: Шестов Л. Лекции по античной
философии. М. 2001.
2 9 . Сложение бытия. // Ё. Психотворец. Обуватель.
Философ. М.2002. С. 332-344.
30 . Парадоксы культурологии. // Человек.
— Культура. — История. М. РГГУ. 2002. С. 156-193.
31. К проблематике философии культуры.
// Точки. Puncta . Ежеквартальный католический
журнал, посвященный проблемам культуры,
религии и общества. М. 2002. № 3-4.
32. Апории точки. // Точки. Puncta . Ежеквартальный
католический журнал, посвященный проблемам
культуры, религии и общества. М. 2003. №
1-2.
34. Экзистенция познания. // Философия науки
в историческом контексте». СПб. 2003. С.
73-100
35. Философия как архео-логика // Точки.
Puncta . Ежеквартальный католический журнал,
посвященный проблемам культуры, религии
и общества. М. 2004. № 1-2
36. Эпическое бытие Парменида // Русская
антропологическая школа. Труды. Вып. 2.
М. 2004. С. 113-128.
Зачем философия
Участники:
Ахутин Анатолий Валерьянович – философ
Калиниченко Владимир Валентинович – кандидат философских наук
Александр Гордон: …тишина, по крайней мере, тишина на бумаге. Но это, наверное, чуть позже, а у вас был свой собственный план.
Владимир Калиниченко: План к вопросу, зачем философия?
А.Г. Да.
В.К. Мы как-то уже вошли потихоньку в тему. Я поймал себя на том, что разговор о философии трудно начинать, это начало предполагает какой-то жест, который я наблюдал не только за собой, жест как бы некоего самооправдания. То есть всегда нужно сделать какие-то предварительные шаги, чтобы войти в тему, и даже неприлично здесь брать быка за рога сразу, всегда приходится как-то отстраиваться как бы заново.
А.Г. Киникам было легко в этом смысле, пописал бы он сейчас здесь…
В.К. …То есть я могу сказать иначе, что рано ли поздно ли, прямо или косвенно, каждый философ, так или иначе, пишет свой текст под названием, «что такое философия». Мераб Мамардашвили, Анатолий Валерианович Ахутин, Ортега-и-Гассет, Бибихин, Хайдеггер…, можно назвать много имён. И, видимо, этот вопрос каким-то образом входит в суть дела как условие самого философствования, философского акта, как принято говорить. И в этом смысле философия как бы всегда начинающа, начинающая не только потому, что она о началах, – о чём, наверное, ещё будет сказано, – но она предполагает какой-то образ жизни-мысли здесь и сейчас, как только этот разговор начинается, который создаётся, может быть, немножко искусственно, такого рода вопросами, лежащими как бы сверху, сбоку – обычного режима жизни. То есть невозможно просто взять и начинать говорить так, как если бы мы сейчас ввели надлежащие понятия и стали говорить о структуре Вселенной или излагать какую-то физическую теорию.
А.Г. А почему, что это за медитативная такая составляющая, в которую надо войти?
В.К. Да, есть тут такая медитативная составляющая, и её можно было бы пояснить, я позволю себе это сделать, разъяснить известное, в общем, всем само это слово «философия» или «любовь к мудрости». Принято чётко отделять философию как любовь к мудрости, и саму мудрость. Это подчёркивалось с самого начала возникновения философии. Скажем, Платон в одном из диалогов, по-моему, это «Пир», говорит устами одного из персонажей, что боги и мудрецы не философствуют, потому что они мудры, то есть они не ищут мудрости.
А.Г. Они знают.
В.К. …И глупцы тоже не ищут мудрости, потому что они думают, что они мудры. А вот философ, он вот как раз и есть тот, кто ищет эту мудрость. И это очень важно на самом деле, это важно для понимания смысла того, о чём идёт речь, и для понимания того, что с философией приключается в истории, почему, скажем, сегодня очень расхожим местом стали утверждения о смерти философии.
А.Г. О смерти философии или о смерти философа?
В.К. Нет, нет, философы живут и здравствуют, и как раз они-то и говорят чаще всего об этом.
А.Г. Нет, я почему задал этот вопрос? Потому что сама необходимость здесь и сейчас говорить о философии или философствовать подразумевает некий особый, отделённый от других, образ жизни. Я очень легко могу себе представить Платона или Аристотеля, живущего таким образом жизни, или Диогена. Но каким образом в современном мире представить себе человека, образом жизни которого является философствование или философия, это я затрудняюсь себе представить. Может быть, именно поэтому идёт разговор о конце философии, если уж каждый вынужден начинать с начала, с ответа на главный вопрос, что такое философия для него. Может быть, здесь собака зарыта, что нельзя теперь быть философом?
Анатолий Ахутин: Я продолжу входить в проблему, которую задал Володя. Одно из противоречий, которые вы сейчас отметили, – а их куча в философии, – это то, что, как говорил тот же Платон, философия – дитя досуга и свободы, а в ситуации, которая, может быть, больше всего требует философии, как раз меньше всего досуга и свободы. Вот мы хотели отвечать на вопрос, зачем нам нужна философия, но нужда, если она есть, как и всякая прочая нужда, заставляет нервничать, впадать в депрессию, тревожиться. Парадокс в том, что именно тревога – вот что порождает философию, некая тревога, источник которой невозможно найти, и которую ничто не удовлетворяет, ни наука, ни религия, ни искусство, ни ответы мудрецов, ничто не отвечает на вопрос. Значит, надо… И знаешь только одно: если не ответишь, то не то что там сам пропадёшь, но, может быть, и что-то гораздо более важное. А вместе с тем философия должна спокойно – на свободе и на досуге – размышлять, если надо, медитировать, если надо, логически рассуждать, беседовать. Вот она, её собственная форма, мне кажется, совершенно архетипическая для всей философии, неважно, пишет ли она трактаты, большие или короткие, – это беседа, это та форма беседы, которую с самого начала задал нам Платон в виде своих сократических бесед. Вот это условие существования философии необходимое, а вместе с тем чрезвычайно трудно выполнимое. И вот это противоречие: нужно ответить на вопрос, не очень ясно, откуда он возникает, и для того чтобы на него ответить, нужны свобода и досуг, а этого нет и не предвидится. Вот одна из коллизий современных, безусловно, которая заставляет говорить не столько о смерти философа, всё-таки философы действительно живут и существуют, во всяком случае, люди, которые по профессии как бы философы.
А.Г. Это другой вопрос, что такое профессия.
А.А. Да. А вот о философии можно так и сказать: умение задать вопрос, вопрос о том, что лежит в основании всех ответов. Это первое, то, с чего начал опять-таки первый человек, который себя явно назвал философом, – до него это мы их называем философами, они же были мудрецами или ещё кем, – а вот кто сам назвал себя философом, это Сократ. Сократ, по его словам, умел делать только одно – спрашивать. И потому-то он философ. Как сказал Володя совершенно верно, – не мудрец, а искатель мудрости, потому что он подходил к мудрецам, к тем, кто был мудрецом, не просто славился, а был мудрецом, и спрашивал их об их собственной мудрости: почему это мудрость. Мудрость это ведь не наука, не научное знание, мудрость – то, что умеет отвечать на всё, на любой вопрос, так или иначе, ну дело техники, так сказать, подумать, есть методы решения, есть способы устроить мозговой штурм. И мы найдём ответ на вопрос. Вот Сократ ставил вопрос к этим людям так, что они становились в тупик, и это, конечно, раздражает. Одно дело, когда любой из нас не знает ответа на вопрос. А когда этот человек – профессионал не знает ответа на вопрос, то есть мудрец, к нему все приходят и спрашивают, когда трудно. И тут вдруг спросили так, что он в тупик встал. Это, конечно, очень сильно раздражает.
А.Г. Но тут, простите меня, есть ещё одно противоречие, о котором вы сказали: несмотря на то, что вопрос тревожный, требующий ответа, возникает у каждого философа, существует жанр выяснения этих вопросов – беседа. Вот как это возможно? Если у меня возник вопрос, тревожный вопрос, требующий разрешенивас возник вопрос, но мы же знаем, что это не один и тот же вопрос, а о чём же нам беседовать?
А.А. Вот здесь-то мы можем понять впервые природу философского вопроса, не всякий вопрос философский. И я даже не могу не вступить в беседу – с другим или с самим собой – по поводу философского вопроса, потому что, когда я задаю его себе, то есть разговариваю, вот он у меня возникает и только у меня, то ведь он возникает тоже по поводу некоторой мудрости, моей собственной мудрости. Нам только кажется, что мы живём просто в мире, каждый из нас живёт уже в понимании мира, мы можем его не формулировать, не высказать, не знать даже о том, что у нас существует, у каждого из нас существует понимание мира. Но бывает озадаченность, когда ты этот массив твоей само собой разумеемости открываешь, например, в каком случае? Когда наталкиваешься на другое понимание, просто другой человек, и тебе казалось, что это само собой разумеется, а для него это само собой не разумеется. Тогда надо объяснить ему, а объясняя ему, ты задаёшь вопрос себе. И если этот вопрос доходит до донышка, до конца, то мы тут оказываемся в возможности говорить, потому что я уже сам с собой разговариваю, я уже сам себя поставил под вопрос. Я слышу другого, потому что уже открыл его в самом себе.
В.К. Здесь я бы ещё сделал уточнение, вернувшись от этой несколько формальной характеристики вопроса к его сути. Можно многими путями, тропками заходить к этой сути, и сказать, например, так: философия вырастает, (причём, когда я говорю «вырастает», то имею в виду и какой-то псевдогенетический огляд в историю, «псевдо» – оговорка очевидная) из определённого переживания как особый, некогда случившийся в истории исход из этого переживания. И каждому выпадает испытать это переживание, другое дело, найти исход, в котором и раскрывается суть вопроса. Это может быть переживание какой-то тотальной утраты, тотальной утраты привычного мира, когда возникает ощущение подвешенности и не гарантированности твоей жизни. И отсюда как преодоление отчаяния один из исходов – назовём его позитивным – открывается как осознание того, что – как говорил Мамардашвили – мир не призван тебя радовать, мир, в котором ты живёшь, со всеми случайными и принудительными обстоятельствами – лишь один из возможных. И поэтому всякая версия мира, всякое мировоззрение, то есть какое-то позитивное и утвердительное, «это так» подвешивается. В этом плане на философии всегда лежит печать своего рода диссидентства. Это случается и в науке, в этой «драме идей», когда привычные и твёрдые понятия начинают «плавиться»… Примеры такого первичного осознания или поворота ума, о котором я говорил, можно приводить из разных областей, потому что философия, как говорят, экстерриториальна – мне нравится это слово.
Пример, который застрял у меня с телеэкрана: сидит известный человек и размышляет о судьбах России, говорит: вот мы находимся в этом положении, и это с нами сделали такие-то нехорошие люди, скажем, большевики, евреи и так далее и так далее. Вот они этого хотели, и они это сделали. Здесь мы имеем дело именно с определённым мировоззрением, с той самой мудростью, за пределы которой выводит философия, начиная всякий раз новый поиск. Замечая, что история состоит из массы констеляций, разного рода факторов, и что она не делается намерениями, намерениями благими или дурными, – ими, как известно, вымощена дорога в ад. Мировоззрение – это всегда некая мифологема, а философия вырастает из разрушения или какого-то особого оседлания мифа с заменой теогонических, космогомических мифов тем, что у греков называлось «фюзисом», замещением мифа поиском рациональных причин. А если вы хотите исторические байки рассказывать – придумайте миф, где будет борьба персонифицированных добрых и злых сил и т.п. И философия начинает с того, что отказывается это понимать или понимать таким образом, повторю – именно потому, что мир хрупок и порядок в нём почти невероятен…
А.А. Если снова вспомнить «Пир» Платона, то там философ сравнивается с Богом Эротом, который дитя бедности и богатства. Он только потому и стремится, – первое, почему сравнивается это стремление: в слове философия «филия» – это стремление, страсть, как эротическая страсть, – но особенность тут такая, что я стремлюсь к некой неведомой Софии, и ни одна из окружающих Софий фило-софа не удовлетворяет. Я от их услуг – знаний, умений, явных или тайных – отказываюсь, я каждый миг готов утратить всё, что приобрёл. Я – опустошаюсь. Вот этот жест опустошения, отрешения и связан с тем, что я никакой мудростью не удовольствуюсь, поскольку это не мудрость, поскольку это ложный претендент на мудрость, – это то, что в Библии зовётся идолами.
Когда я говорил о том, что каждый из нас обладает каким-то пониманием, какой-то своей собственной мудростью, то это ещё пустяки, а ведь мы живём, – на что обратил внимание Володя, – мы живём в мире, который весь объят мифами, разными самозначащими пониманиями мира, это не обязательно даже сформулированное мировоззрение, но то, что называют традицией или ментальностью, никому не принадлежащей мудростью. То есть тем, в чём находятся ответы. И опасность для философа наступает больше всего тогда, когда он начинает задавать вопросы не к мудрецам, которые, в конце концов, отдельные люди, а к вот этой самой общей – общинной, коллективной – мудрости, скажем, народной мудрости, государственной мудрости, религиозной мудрости.
Замечу, между прочим, что философию
потому так трудно уловить, определить
и говорить о ней, что она постоянно
смешивается с чем-то другим, её принимают
за религию и религиозную
Так вот, мудрость самой философии состоит в том, что она, начиная с Сократа и по сей день, занята одним – она открывает за всеми мудростями, сколь бы всеобщими, фундаментальными, спасительными и так далее они ни выглядели, – она открывает за ними то, что Сократ называл незнанием, за всем, что претендует стать окончательным знанием, или, положим, не окончательным, но уж достоверным точно, как в науке, философия открывает незнание, которое закрывается этим знанием. И можно сказать даже более сильно. Ведь слово «незнание», да ещё по отношению к научному знанию, кажется обычным: ну не знаем, надо подумать, по исследовать, и мы это всё узнаем. Но ведь когда речь идёт не просто о науке, а о мудрости, положим, о религиозной мудрости, то открытие незнания – это уже не просто незнание, это открытие бездны, в которой мы существуем, не ведая, в чём. И если эта бездна, если это открытие закроется, то мы, может быть, будем обладать какой-нибудь религией, но не будем людьми, потому что человек с точки зрения философа – это существо, открытое в это самое неведомое, в это ничто. И постоянно норовящее эту бездну закрыть, потому что это страшно.
Я могу напомнить по этому случаю, совсем не философское, но, по-моему, относящееся к делу изречение относительно мудрости, знаменитое библейское изречение: страх Божий – начало премудрости. Обычно это толкуют, как и все такие высказывания, плоско: ну боятся люди наказания и поэтому ведут себя мудро, это значит, смирно, как мы своим детям говорим: веди себя разумно. Но страх Божий вовсе не страх нашкодившего мальчишки. Это и есть само присутствие Бога. Я должен быть открыт божественной неизвестности, я должен не бояться этого страха, напротив, держать его открытым. В этом состоит великий урок. Это есть открытие, которое важнее всякого закрытия, всякого ответа.
А.Г. Можно я два вопроса задам? Когда учат физике, история науки интегрирована в процесс обучения, ты не можешь пойти дальше, пока ты не прошёл всего этого пути, сделанного до тебя. Это вызывает целый ряд проблем сегодня в обучении. Зачем философу знать обо всех предшественниках до него? Что они дают ему?
А.А. Вот это очень важно. Здесь нет такого отношения между предшественниками и современниками, как в науке – сначала человек сделал один шаг, потом, как говорится, встав на плечи гигантов, и карлик станет тоже гигантом. Это развитие, рост знания, построение коллективное во времени, построение великого здания научного знания.
А.Г. Той самой мудрости.
А.А. Да, а в философии предшественники – это современники. Почему? Потому что идёт беседа об изначальном, она не кончается. Всё тот же Платонов «Пир», где сидели и беседовали. Почему? Ясно, почему. По самому смыслу философии, о котором мы с вами сейчас говорили и к которому немножко подошли. Если это вопрос о мудрости, о возможных мудростях, а не некая мудрость, то это, значит, разговор мудрецов о началах мудрости, разговор. То есть каждый из них в одиночку находит основания, на которых строит цельное мировоззрение, строит систему. Он – основоположник. Есть платонизм, есть аристотелизм, есть картезианство и так далее. Но строя метафизическую систему, он волей-неволей выходит из философии, из философии, как ставящей вот этот самый изначальный вопрос об основаниях, о первоначалах. А тут – у оснований, у корней – сталкиваются мудрость с мудростью, мироздание с мирозданием. Как же это возможно, где они могут столкнуться? Уже давным-давно отошедшие в прошлое, где они могут столкнуться? Только у меня в голове. В той мере, в какой я способен не превращать предыдущие философии просто в заблуждения или во что-то устаревшее и пройденное: они-де блуждали, а вот мы теперь – с нашей наукой или с нашей религией – нашли, они ещё не знали, а мы уже узнали. Это в науке дело так обстоит. Да и то не совсем так. А в философии дело так не обстоит. В философии каждый занимался одним и тем же делом. Одним и тем же делом, и поэтому, когда я занимаюсь Платоном, или Аристотелем, или Декартом, то я ими занимаюсь как философ в той мере, в какой они для меня живые собеседники по поводу одного и того же вот этого вопроса о первых началах (что значит – знать? что значит – быть? что значит – человек?). Этот вопрос стоит только в нашей беседе. Как только я от них отошёл и стал заниматься собственной, как я полагаю, философией, то я отошёл от этого вопрошания: некому меня спросить, некому меня снова вернуть к изначальной загадочности.
А.Г. Вот вас двое здесь. Зачем вам нужен Декарт, Платон и Аристотель?
А.А. Потому что они несут в себе возможности совершенно иных миров. Декарт – это особый мир. Картезианская философия – это особая интеллектуальная вселенная. Только имея дело с такой вселенной, я понимаю глубину, степень и особую логику продуманности вот этого вопроса о началах. Но я в качестве современного философа («я» тут условно) уже имею дело с ней не как с историческим вариантом ответа, а как с формой развёрнутого вопроса о том же начале. Понимаете? Если он для меня есть, продолжает быть говорящим, мыслящим, отвечающим на мои вопросы и задающим мне свои. Вот я, положим, сижу и строю себе философию. Я построил какую-то свою философию. Дальше я читаю других и думаю, как бы мне туда вместить историю философии. И я буду философом, если я увижу (если смогу, конечно, услышать), как Платон, положим, которого я хотел разместить в положенное ему место, вдруг задаёт вопрос мне относительно всей моей этой философии. Почему? Потому что она построена на определённых принципах. А он – как философ – и спрашивает меня об этих принципах. Действительно ли они принципиальны, изначальны и так далее. Вот этот оборот дела очень важен для понимания вопроса, кончается ли философия…
В.К. Хотя я хотел бы заметить, что такое противопоставление науки и философии, конечно же, поверхностно, – и ты не случайно сделал оговорку – поскольку и в науке, если мы берём какие-то ситуации, звёздные часы, скажем так, науки, там, конечно, без философии дело обойтись не может. То же самое и в религии – ты говорил здесь о религии. Я вспомнил в этой связи замечательный фильм Скорсезе об Иисусе. Помните, Господь отпустил Иисуса с Голгофы как своё отработавшего, и он продолжает жить, но уже обычной жизнью, а потом его узнают Апостолы, те, что стали Апостолами благодаря Его распятию. И говорят ему – попробуй, расскажи, что с тобой случилось и как ты живёшь. Тебя же уничтожат. Ведь люди уже знают, кто такой Бог распятый. И они привыкли к этому. В этом плане распятие на кресте как распятие на собственном образе – очень глубокая интерпретация, на мой взгляд. И Иисус не выдерживает этого положения, этой доли человеческой, и возвращается на Голгофу. То есть Иисус вынужден быть тем, кем его привыкли и кем его удобно видеть. Этот фильм я называю философией в действии, философией веры.
Поскольку тут один вопрос, главный, стоит: как быть человеком, христианином, как есть человек, как есть Бог. Здесь мы видим, что религия и вера столь так же легко, как всякое человеческое дело, подлежит соблазну некоего окостенения. То есть превращается в какую-то раковину, в какой-то автоматизм, из которого уходит сознательное усилие жизни. И нужна какая-то встряска или остановка, чтобы этот автоматизм прервать. Здесь уместно вспомнить Ницше, который говорил о себе, что философствует с молотком, чтобы простукивать идолов, созданных людьми. В том числе религию, в том числе мораль, науку. Ницше первый прочувствовал, осознал опасность, выразил это в своих знаменитых словах «Бог умер». Правда, он мне часто напоминает ребёнка, который кукол своих любимых трясёт на предмет, есть ли в них ещё жизнь. Но он первый заметил вот эту вещь, отчётливо, повторяю, заметил. То, что называют нигилизмом, крушением всех ценностей. И смысл этого заключался в том, что некоторые вещи, которые лежат в основании европейской культуры, – мораль, религия, наука как храм истины, они превратились вот в такие пустые раковины, в какие-то привычные, удобные…
А.А. Машинализация.
В.К. Да, – и линия этой атаки продолжилась. И сегодня как нечто очевидное говорится, что действительно Бог умер, умерла эта мораль, умирает наука потихоньку. Смерть автора провозглашена, смерть философии, конец истории, в общем, много смертей…
А.А. Каждый раз надо спросить, какой Бог умер? Не иудео-христианский Бог умер, а вот этот вот Бог, сделавшийся… Я бы не сказал идолом – сделавшийся куколкой, куколкой для благочестивых поклонов. Мораль. А какая умерла мораль? Мораль, которая сама забыла про свои собственные источники. Кажется, что каждый, я не знаю, каждый из вас, каждый на примере отношений со своим собственным ребёнком может в этом убедиться. Попробуй только объяснить ребёнку, почему что-то делать плохо, и – если только ты не совсем глух – ты услышишь, что ты этого сделать не можешь. Почему? Потому что забыл сам. Почему нельзя воровать? Сам забыл. И не я один забыл, просто – забылось. Остались скрижали, а откуда они родились, и каков их источник – это забылось. И тогда, разумеется, они умерли. Сколько ими ни грози, сколько ни пугай бедами, не поможет. Они умерли. Умерли не потому, что Ницше так сказал или кто-то их уничтожил, а потому что они умерли внутри себя, забылся их источник. И тогда мы сталкиваемся с ужасом, с тем вот миром, в котором нам приходится жить, с ужасом, что стоит только, оказывается, легонько ткнуть – и все эти скрижали летят к чертям, никто никакой моралью не руководствуется. Почему? Потому что это всё были правила приличия, это уже выродилось просто в правила приличия, охраняющие благополучное существование. А если до дела доходит, так это мгновенно отбрасывается. Потому что всё опустошилось до вот этих внешних знаков – забылось, забылся источник. Надо всё начинать с начала.
Опять начало, вот это самое начало, о котором заботится философия и спрашивает, а что такое мораль? В чём её начало? Может, когда она стала моралью, уже дело кончено? Может быть, источник морали не в том, когда она какие-то моральные кодексы устанавливает, а в чём-то другом, глубоко забытом. Вот в этом смысле философия и спрашивает о началах каждого. А что такое искусство – спрашивает она. Не имея в виду ответы теоретической эстетики или искусствоведения, историю, описания и так далее, нет, – вопрос об источнике искусства, что оно тут делает? Что делает человек, когда он… Когда вдруг ему в голову приходит сложить стих? Это что происходит с человеком в его человеческом бытии, что происходит, когда он рождает искусство?
А.Г. Тогда, продолжая цепочку ваших вопросов, какая философия умерла?
А.А. И тут то же… Философия, которая забыла про своё собственное начало. Тут есть гораздо более серьёзное основание. Может быть, это будет интересно, чтобы ответить, в конце концов, хоть как-то на этот вопрос, зачем нужна философия сейчас? Здесь и сейчас. Действительно, философия некоторая умирает, умерла, кончается. Какая философия? Философия, которая имеет в виду не только построение какой-то мудрости, которая несёт в себе изначально обоснованные ответы, – это её мечта. До сих пор было так… И в эту мечту входило такое понимание, что эти ответы универсальны: касаются всего мира в целом. Это есть мировоззрение, единое, целостное, обоснованное, положим, даже религиозно. Если только мысль до этого доберётся, мы получим единое целостное мировоззрение для целостного мира. И вот эта-то мечта и есть условие максимального забвения философией своего собственного начала, то есть открытия незнания. Это как бы изобретение философией своей собственной крышки. Крышка ей и пришла. Крышка, потому что она и строила эту крышку, полное закрытие всех возможных горизонтов. Но современный мир эту крышку взрывает. Он взрывает её, как и положено миру, грубо, не философски, это вам не беседы и не разговоры. Он просто раскалывается и обнаруживает, что под одну мудрость он не втискивается.
- Анатомии, физиологии и патологии ОСРЗ
- Анатомисеский анализ положения тела спортсмена
- Анатомическая характеристика тела в положении стоя
- Анатомические особенности крыла страуса
- Анатомический анализ низкого старта легкоатлета
- Анатомический анализ низкого старта легкоатлета
- Анатомическое положение тела
- Анархизм Кропоткина
- Анархизм о государстве и власти
- Анархизм о государстве и власти
- Анархические взгляды П.Ж. Прудона
- Анархический идеал будущего М. А. Бакунина и П.А. Кропоткина
- Анархическое государство
- Анархия и свобода (по работе Бакунина М.А. «Государственность и анархия»)
