Ирина Эланс

Автор который поможет с любыми образовательными и учебными заданиями

Декабристы в Сибири

Кемеровский государственный университет культуры и искусств

Контрольная работа по Истории Сибири на тему: Декабристы в Сибири

Выполнила:

Студентка СП-091,

Голодова А.С.

Кемерово, 2010 г.

Список литературы:

Олег Л.Г. История Сибири: Учебное пособие. – Москва: ИНФРА – М; Новосибирск: Сибирское соглашение, 2001. – стр. 250-257.
Зуев А.С. Сибирь: вехи истории (16-19 вв.): Учебное пособие. – Новосибирск: ИНФОЛИО-пресс, 1998. – стр. 267-288.
Крутов В.В., Швецова-Крутова Л.В. Белые пятна красного цвета. Декабристы: в 2 кн. Кн. 2: «Ах, как славно мы…». – М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2001. – стр. 12-99.

Декабристы в Сибири

Ссылка

Уже с самого начала присоединения к России Сибирь стала превращаться не только в «золотое дно» для людей предприимчивых, но и в «страну изгнания» для разного рода преступников. Почти сразу государство стало использовать этот удаленный от центральных районов страны край как место ссылки «лиц негодных».

В первой половине 19 в. Сибирская ссылка сохраняла свое значение массового средства наказания, применяемого к преступникам независимо от их социального положения. Самым ярким эпизодом истории ссылки этого периода является, конечно, ссылка декабристов - участников вооруженного мятежа на Сенатской площади в Петербурге и Черниговского полка на Украине в декабре 1825г. – и членов примыкавших к ним по политическим взглядам тайных организаций (Общества соединенных славян, Астраханского, Оренбургского, Общества военных друзей).

В Сибирь по итогам следствия и суда был отправлен 121 человек, в том числе 8 князей, 4 барона, 1 граф, 3 генерала и 94 штаб - и обер-офицера. В зависимости от «состава преступления» одних определили в каторжные работы на иркутские и нерчинские заводы, других – на поселение. Отбывшие каторгу также переводились на поселение. Чуть ли не каждый сибирский город был отмечен пребыванием в нем или его округе ссыльных декабристов.

Чуть позднее, в 1832 г., в Сибирь были сосланы 7 участников тайной организации под руководством Н. П. Сунгурова. В 1949-1850 гг. туда же последовали 9 «петрашевцев», отправленных на каторгу.

Правительство все активнее использовало ссылку в Сибирь как средство, с одной стороны, «разрежения» населения в центральной России и, с другой, заселения и хозяйственного освоения сибирских просторов.

Сроки ссылки в 17 – первой половине 19 в. никак не оговаривались. Фактически она была пожизненной. Только каторга, как особо тяжелый вид ссылки, с течением времени получает ограничение во времени (с 1822г. не более 20 лет). Но и отбыв ее, каторжник выходил на пожизненное поселение там, где ему указывали власти. Попадая в Сибирь в царствование одного монарха, они, как правило, освобождались из ссылки другим монархом.

Дорога в Сибирь

Верховный Уголовный Суд вынес свое решение, и мятежников начали отправлять в Сибирь. Первыми 21 июля 1826 года отправили четверых: Артамона Муравьева, Василия Давыдова, Александра Якубовича и Евгения Оболенского. Сразу же за ними поехали Сергей Волконский и Сергей Трубецкой, а 23 июля – братья Борисовы. Все восемь мятежников ехали закованными в ножные кандалы. Переезд занял 37 дней.

Вот отрывки из воспоминаний участника этого путешествия – князя Евгения Петровича Оболенского, посвященные этому периоду жизни.

«21-го июля 1826 года вечером мне принесли в мой номер Кронверкской куртины, где я находился, серую куртку и такие же панталоны из самого грубого солдатского сукна и возвестили, что мы должны готовиться к отправлению в путь. Накануне этого дня я имел свидание с младшими братьями, пажами, и, простившись с ними, просил их прислать необходимое платье и белье. Они исполнили мое желание: вероятно, нашли готовый сюртук с брюками и вместе с бельем уложили в небольшой чемодан и отправили ко мне: все это я получил и, удивляясь новому наряду, который мне принесли, спросил у плац-майора: «Зачем же мне послали партикулярное платье, если хотят, чтобы я носил серую куртку?». Ответ мне был, что это отдается на мою волю и что я могу воспользоваться казенным платьем, если этого сам пожелаю. Но так как мне приказано было приготовиться к дороге, то я, пораздумав, что у меня не было ни одной копейки в кармане и что – в дальней стороне и в дальнюю дорогу – единственный мой сюртук потерпит совершенное истребление, я решился надеть казенную амуницию, которая на вид не хороша, но весьма была удобна по ширине ее размеров, и стал дожидаться времени отправления. Вскоре после полуночи меня повели в Комендантский дом: взойдя в комнату, вижу Александра Ивановича Якубовича в таком же наряде, как и я. Вслед за ним вошел командир Ахтырского гусарского полка и Василий Львович Давыдов – отставной лейб-гусар. Артамон Захарович Муравьев был одет щегольски, в длинном сюртуке и со всем изяществом, которое доставляет искусство портного, щедро награжденного. На Василии Львовиче был надет фрак Буту, первого портного, остальной наряд соответствовал изящной отделке первого портного.… Вскоре дверь распахнулась и комендант крепости, генерал от инфантерии Сукин, громко сказал: «По высочайшему повелению вас велено отправить в Сибирь закованными». Вскоре потом принесли тяжелые ножные цепи, нас заковали, сдали фельдъегерю Седову при четырех жандармах, и мы вышли, чтобы отправиться в дальний путь. У подъезда стояли четыре тройки: в одну из них посадили меня…»

Правда, в истории описывается, что неимущим по дороге в Сибирь выдавали казенное белье, тулупы и чемодан с 2 парами шерстяных носков, теплыми сапогами, шапкою, курткою и брюками из толстого солдатского сукна; на других, богатых, собственные сюртуки, фраки от первого портного, теплые медвежьи шубы, на ногах овчинные одеяла и пр.»

Удивительное путешествие начинается, по словам его участника – Евгения Оболенского. «Тройки помчали нас с рассветом дня через Петербург в Шлиссельбургскую заставу, и мы остановились для перемены лошадей на первой станции…, где нас ожидала жена Муравьева для прощания с мужем. Не более часа пробыли они вместе, лошадей переменили, и скоро мы миновали Новую Ладогу и обычной быстротой ехали все далее и далее».

Из инструкции «Фельдъегерского Корпуса фельдъегерю: дорогую нигде не допускать ни под, каким предлогом для свидания с арестованными и разговоров, также не принимать от посторонних людей пособия».

Далее путешествие происходило таким образом: «Мы останавливались в гостиницах, Артамон Захарович был общим казначеем и щедро платил за наше угощение; посторонних лиц до нас не допускали; наша отрада была в беседе друг с другом».

За дальностью лет трудно установить – все ли мятежники питались в ресторациях и пили запрещенное инструкцией шампанское; всех ли декабристов на ночлег размещали в гостиницах. Возможно, что только тех, кто мог оплатить номер, кто, не желая ночевать в пересыльных камерах с простым народом, мог выбирать еду и способы ночлега.

Из инструкции «Фельдъегерского Корпуса фельдъегерю: Отнюдь не останавливаться нигде в трактирах, харчевнях и тому подобных публичных заведениях и ни под каким предлогом в оные не заезжать, особенно в городах, а стараться доставать нужную на продовольствие пищу на самих станциях, дозволяя преступникам употреблять что только необходимо нужно будет для поддержания их сил и здоровья, но избегая всякой роскоши и излишеств, как-то: больших обедов, употребления шампанского и других виноградных вин».

Дальше Евгений Оболенский вспоминает: «Из путевых впечатлений наиболее в памяти сохранился въезд в Нижний, который совершался во время открытия ярмарки; тысячи народа толпились на площади, когда мы медленно проезжали чрез площадь к гостинице. Общее чувство к нам выразилось единственно безмолвным созерцанием наших колесниц с жандармами и нашего наряда с ножными украшениями».

В Нижнем Оболенский купил шинель и другие необходимые вещи.

Так доехали в конце августа до Иркутска. Прибывших декабристов «поместили не в общей камере, где содержаться ссыльные, а отвели им, по распоряжению председателя губернского правления Горлова, отдельную комнату, занимаемую частным приставом, сняли с них кандалы, дали трехдневный отдых. В эти дни иркутское чиновничество, купечество – посещало декабристов, ведя с ними оживленные беседы.

Не только чиновники и купечество, но и «градской» голова «много внимания и участия оказали нам… и по возможности старались нас успокоить и развлечь во время краткого пребывания нашего…, никаким словом и никаким поступком не оскорбили в нас того чувства собственного достоинства, которое неизменно нами сохранялось». (Е. Оболенский)

Спустя два месяца после отъезда из Петербурга, проехав более 6000 верст, 27 августа 1826года четыре государственных преступника сердечно попрощались со своими конвоирами. Об этом они сообщили в письмах родным.

В таких переписках часто просматривается знаменитое сибирское гостеприимство и желание увидеть, пообщаться с петербургскими, столичными жителями. Их появление в сибирской глубинке являлось событием, которое нельзя было пропустить.

Размещены были государственные преступники на заводах Иркутской губернии. Сойдясь с декабристами, заводская администрация оказала им нравственную поддержку. От нее зависело многое, особенно характер самой работы каторжан. Ссыльные декабристы были назначены подкурками, дровосеками и на другие сравнительно легкие работы.

Мрачные земли Сибири

Через несколько дней приезда в Иркутск, Оболенского и Якубовича отвезли за 60 верст – в Усолье, где находился соляной завод. Их разместили на квартире вдовы, в единственной горнице, а сама хозяйка перешла жить в избу.

«На другое утро после нас позвали к начальнику завода, гонного полковника Крюкова. Заводская полиция отдалила от его дома всех посторонних лиц, и к нему во время этого свидания никакого не пускали. Он нас принял не только ласково, но с таким вниманием, которое глубоко нас тронуло.[…]Отпуская нас, полковник объявил, что назначит нам работу только для формы, что мы можем быть спокойными и никакого притеснения опасаться не должны. На другой день после свидания с начальником, урядник Скуратов приносит нам два казенные топора и объявляет, что мы назначены в дровосеки и что нам будет отведено место, где мы должны рубить дрова в количестве, назначенном для каждого работника по заводскому положению: это сказано было в слух, шепотом же он объявил, что мы можем ходить туда для прогулки и что наш урок будет исполнен без нашего содействия».

Дни текли однообразно: с утра до третьего часа работа в лесу, потом сытный «хотя и не роскошный» обед, затем отдых, беседы, игра в шахматы. Так пошло время до середины октября.

5 октября 1826 года во время игры в шахматы вошел урядник и объявил, «чтобы мы собирались в дорогу и нас велено представить в Иркутск». Но после приезда в город выяснилось, что Трубецкого, Волконского, Давыдова, Оболенского, Якубовича, Муравьева и братьев Борисовых отправляют на Нерчинские рудники. 25 октября мятежники прибыли на рудник.

«Скоро настало время наших работ; накануне нам было объявлено, чтобы мы приготовились с ранним утром предстоящему труду. На другой день в 5 часов пришли к нашим казармам штейгер с рабочими, назначенными нам в товарищи; началась перекличка. Нас распределили по разным шахтам по двое; дали каждой паре по сальной свече, мне дали в руку кирку, товарищу молот, и мы спустились в шахты и пришли на место работы. Работа была не тягостна: под землею вообще довольно тепло, но нужно было согреться, я брал молот и скоро согревался. В одиннадцать часов звонок возвещал окончание работы, и мы возвращались в свою казарму; тогда начинались приготовления к обеду. Артельщиком нами был выбран Якубович как самый опытный по военно-кухонной части. Вообще мы пользовались полной свободой внутри нашей казармы, двери были открыты, мы обедали, пили чай и ужинали вместе». Надо сказать, что караул состоял из горного унтер-офицера и трех рядовых, которые «готовили кушание, ставили самовар, служили нам и скоро полюбили нас и были нам полезнейшими помощниками».

Когда у мятежников сменился горный офицер и вновь прибывший г-н Рик приказал заключенным находиться в камерах, то возмущенные таким ужесточением режима декабристы прекратили принимать пищу. Через двое суток, после объяснений с начальником рудника, камеры были отперты.

В январе 1827 года на рудник приехала Екатерина Ивановна Трубецкая. На единственной улиц деревни княгиня нашла маленький деревянный дом, который сняла за 3 рубля 50 копеек в месяц с дровами и водой. А через две недели,8 февраля на рудник прибыла Мария Николаевна Волконская. Две княгини поселились вместе. Смена жилищных условий была, конечно, разительной.

Зато мужья рядом, и жизнь продолжалась.

«Настала весна и мы получили позволение делать прогулки при конвое, в свободные дни от работ, по богатым лугам, орошаемым Аргунью. Сначала мы удалялись не более двух или трех верст от нашей казармы, но постепенно, приобретая все более и более смелости, мы, наконец, доходили до самой Аргуни, которая была от нас на расстоянии девяти верст».

Далее князь Евгений Оболенский пишет:

«Вскоре, однако ж, произошла перемена в работе назначенной, но эта перемена вместо облегчения увеличила бремя тягости, на нас лежавшей. Приехал чиновник из Иркутска узнать лично от каждого из нас, не расстроено ли наше здоровье работою под землею и не предпочтем ли мы работу на чистом воздухе? Мы единогласно отвечали, что работа под землею нам вовсе не тягостна и что мы ее предпочитаем работе на чистом воздухе, т.е. дождю и проч., и что здоровье наше ничем не пострадало от подземного воздуха. Наши представления не были уважены, и на другой день мы были высланы на новую работу, нам назначенную: часть причин, по которой мы предпочитали подземную работу, нами не была высказана; но мы понимали, что тягость, на нас лежавшая, увеличится».

Дело в том, что декабристы скрывали, а их родня – просители не знали, что на дармовщину (халяву) жить легче. Оболенский раскрыл секрет в воспоминаниях:

«В подземной работе не было назначено урочного труда; мы работали, сколько хотели, и отдыхали также; сверх того работа оканчивалась в одиннадцать часов дня, в остальное время мы пользовались полной свободой».

Рядом с ними, под землей, трудились ссыльнокаторжные, которые выполняли всю тяжелую работу, находясь в ножных цепях. «Многие из них не раз в порыве усердия брали наши молоты и в десять минут оканчивали работу, которую мы и в час не могли исполнить».

«Конец работе был положен, и мы вышли на новый груд, нам назначенный. Работа была урочная; рудоразборщики, обыкновенно подростки горных служителей, разбивали руду и отделяли годную к плавке от негодной; мы не могли заняться этим трудом, который требовал большого навыка в умении различать и сортировать руду по ее большей или меньшей годности. Итак, нам дали, каждой паре, по носилкам, и урочная наша работа состояла в том, что мы должны были перенести 30 носилок, по пяти пудов в каждой, с места рудоразбора в другое, общее складочное место. Переход был шагов в двести. Началась работа; не все могли исполнять урок; те, которые были посильнее, заменяли товарищей, и, таким образом, урок исполнялся; в одиннадцать часов звонок возвещал конец трудам, но в час-другой звонок вновь призывал на тот же труд, который оканчивался в пять или в шесть вечера. Таким образом, по новому распоряжению и время труда и тягость увеличены почти вдвое…».

В общем – хотели как лучше, а получилось…

На рудниках за выполненную работу платили деньги, которые выплачивались после вычетов за провиант и использованные медикаменты. Даже за услуги «цирюльнику» полагалось вычесть 1 копейку с преступника.

Но еще одна неприятность постигла каторжан – появился новый комендант и в «июле или начале августа […] нас повели в ближайшею кузницу и там заковали нас в ножные цепи». В таком положении прогулки к реке Аргуни за девять верст «в свободное время прекратились, и трудно было бы иметь желание прогулки при ножных цепях».

20 октября 1827 года восьмерых декабристов перевели в Читинский острог. А чуть ранее «несчастные» жены декабристов, Трубецкая и Волконская, уехали с рудника.

Из истории:

Условия пребывания в сибирской ссылке зависели не столько от тяжести преступления, сколько от социального статуса и имущественного положения самого ссыльного. Представители «верхов», даже находясь в заключении, устраивались относительно неплохо. Местные сибирские власти смотрели на опальных царедворцев как на временных гостей, в отношении которых царский гнев мог в любой момент смениться на милость. Поэтому, как правило, обходились с ними вежливо и учтиво, давали им большую свободу, чем предусматривалось в инструкциях. Более того, воеводы и чиновники стремились свести с ними дружбу. Местные жители почитали за величайшую честь оказывать содействие ссыльным князьям и графам.

Декабристы, когда их везли на забайкальскую каторгу, со всех сторон встречали сочувствие и помощь. Их принимали и угощали губернаторы и полицмейстеры.

Разбросанные сначала по рудникам и заводам, декабристы затем были сведены в одну тюрьму, с 1827 года в Чите, а с 1830 г. в Петровском Заводе.

Отбывание срока в Чите

История появления сосланных мятежников в Чите такова.

Первоначально, после вынесения приговора, было задумано всех государственных преступников, сосланных в Сибирь, расселить отдельно или мелкими группами по всей ее территории. И тех мятежников, которых приговорили только к ссылке, развозили по отдельным местам Сибири. Иначе дело обстояло с теми, кого приговорили только к ссылке, развозили по отдельным местам Сибири. Иначе дело обстояло с теми, кого приговорили к каторжным работам. Вначале их тоже хотели разместить отдельно. Но мысль о том, что на их содержание и обслугу придется задействовать много человек, что проследить за всеми контактами и действиями ссыльных станет очень трудно, что такое расселение, наконец, будет строить не дешево, подсказала иное решение: собрать государственных преступников в одном месте. Тогда-то и остановились на Чате, почти одновременно начав строительство большого каземата в другом месте.

Город Чита в то время представлял собой небольшой казачий пересыльный острог, в котором насчитывалось 26 жилых домов. Здание острога было ветхое и небольшое.

Первые «постояльцы» в читинском остроге появились только зимой 1827 года. Партии прибывали с большими перерывами, так как тюремных помещений не хватало. Естественно, что в начальный период каторжанам приходилось испытывать неудобства. (К апрелю 1827 года разместили всего 42 человека.)

К осени 1827 года был построен большой каземат. Из «Записок декабриста» Д. Завалишина.

«В начале октября мы перешли в новый дом. […] В то же время стали привозить опять наших товарищей из России, так что и в новом доме стало тесно. Опять заняли и прежний дом, а затем и еще один частный дом и наконец, построили лазарет. Но так как и при этом теснота все еще была велика, то и разрешили внутри ограды, окружающей каждую тюрьму, строить на свои деньги домики, которых и построили семь. Приезжающие супруги некоторых наших товарищей вынуждены были также за недостатком помещения в Чите, строить свои собственные дома. По той же причине строили их как комендант, так и другие лица, состоящие при нас, а наконец и купцы, поселившиеся в Чите по поводу нашего пребывания там. […]

Большой каземат, где помещалось самое большое число из нас, был не что иное, как грубо и плохо срубленная казарма с узкими горизонтальными окнами, заколоченными решетками. Он разделялся на пять горниц и сени. Одна горница служила столовою, в четырех мы жили. По какому-то странному случаю самую большую горницу, где жил я, занимали люди и по характеру и по положению самые независимые. Она поэтому и получила название Великого Новгорода; другую небольшую горницу на той же половине заняли люди, близко к нам подходившие по характеру и всегда стоявшие с нами за одно; поэтому эту горницу называли Псковом. На другой половине ту горницу, которая была меньше, заняли люди богатые и с барскими замашками; эта горница получила название Москвы или барской; наконец последнюю горницу прозвали Вологда или мужичье, а иногда звали и холопскою, потому что многие из живущих в ней, почти все из армейских офицеров и разночинцев, были на послугах у Москвы и служили Москве орудием против наших комнат. Нельзя объяснить, как возникли эти названия, но они до того укоренились и вошли в обычай, что других в разговорах уже не употребляли. […] Содержание нам давалось то же, что и обыкновенным ссыльным, т.е. два пуда муки и 1 р. 98 к. ассиг. в месяц. […] Правительство поскупилось прибавить на содержание, и потому разрешило присылать нам деньги, сначала по 500 руб. ассиг. На одинокого и по 2000 р. ассиг. дамам (с тем однако, чтобы не выдавать им за раз больше 200 р.); но когда было поставлено на вид, что другие ничего не будут получать, или вовсе не имея родных, или у кого родные бедные, то разрешено получать и более, чтобы помогать товарищам; и вот под этим предлогом и начали получать даже десятками тысяч. Когда потом свели общие счеты за все время, то оказалось, что, кроме ценности посылок, один каземат получал в год 400 тысяч ассигнациями. Что же касается до посылок, то каждую неделю приходил из Иркутска целый обоз в сопровождении казака. Посылали платье, книги, провизию и даже такие вещи, как московские калачи, сайки и пр. Так как комендант и его штаб получали огромное содержание, то при таком обилии денег явилось в Чите двенадцать хороших лавок, и в некоторых из них можно было достать все, что только продавалось в России.

Естественно, что при таких огромных средствах, которыми мы располагали, все, что от нас окружало и пользовалось всем от нас, поставило себя в совершенную от нас зависимость, которая вскоре увеличилась еще и тем, что необходимость заставила всех обращаться к нам же, как для медицинского пособия, так и для обучения детей. […]

Труднее всего для правительства было устроить нашу работу. Прямо отказаться от нее по неприложности к нам работы на заводах и в рудниках оно не хотело, и потому придумывали разные пустяки, в которых собственно никакой работы не было, а только мучили нас понапрасну. Сначала вздумали в Чите засыпать какой-то песчаный овраг, который прозвали «Чортова могила», потому что от всякого дождя его размывало. Разумеется о работе никто и не думал, но чрезвычайно неприятно было ходить два раза в день на работу и находиться на открытом воздухе, а особенно в ветреный день, когда несло песок или в дождливый, хотя мы устроили после навес около деревьев. К зиме же вздумали дать нам другую работу. Поставили в какой-то избе ручные жернова, находящиеся во всеобщем употреблении в Сибири и назначили нам молоть по 10 фунтов зернового хлеба. Разумеется, и тут никто не работал, кроме тех, кто сам хотел упражняться в этом для моциона. Работать же нанимались за нас сторожа на мельнице по 10 к. с человека, т. е. за 10 фунтов…

Перед тем, как идти на работу, начиналась суета между сторожами в казематах и прислугою в домах наших дам. Несут на место работы книги, газеты, шахматы, завтрак или самовары, чай, кофе, складные стулья, ковры и пр. Казенные рабочие в то же время везут носилки, тачки и лопаты, если работа на воздухе у «Чортовой могилы». Наконец приходит офицер и говорит: «Господа, пора на работу. Кто сегодня идет?» (потому что по очереди многие сказываются больными и объявляют что не могут идти). Если уж слишком мало собилаются, то офицер говорит: «Да прибавьтесь же господа, еще кто-нибудь. А то комендант заметит, что очень мало». (Больше шли, кому надо было повидаться с кем-нибудь из товарищей из других казематов.) Вот выходят, и кто берет лопату для забавы, а кто нет. Неразобранные лопаты несут сторожа или везут на казематском (своем собственном) быке… Место работы превращается в клуб; кто читает кто читает газеты, кто играет в шахматы; там и сям кто-нибудь для забавы насыпает тачку и с хохотом опрокинет землю и с тачкою в овраг, туда же летят и носилки с землею; и вот присутствующие при работе зрители, чующие поживу, большею частию мальчишки, а иногда и кто-нибудь из караульных, отправляются доставлять изо рва за пятак тачку или носилки. Солдаты поставят ружья в козлы кроме двух трех человек и залягут спать; офицер или надзиратель за работой угощаются остатками нашего завтрака или чая, и только завидя издали где-нибудь начальника, для церемонии вскакивает со стереотипным возгласом: «Да что ж это, господа, вы не работаете?» Часовые вскакивают и хватаются за ружья; но начальник прошел (он и сам старается ничего не видеть), и все возвращается в обычное нормально-ненормальное положение».

Поначалу все жили дружно, вроде бы одной семьей.

«…Мы обедали все вместе и поочередно дежурили; обязанность дежурного состояла в том, чтобы приготовить все к обеду и к ужину и потом все прибрать. К обеду приносил сторож огромную латку артельных щей и в другой латке накрошенную говядину; хлеб приносили в ломтях; нам не давали ни ножей ни вилок; всякий имел свою ложку, костяную, оловянную или деревянную; недостаток тарелок дополняли чайными деревянными китайскими чашками. После каждой трапезы наступало для дежурного отвратительное положение: ему приходилось мыть посуду и приводить все в порядок; а для исполнения этой обязанности недоставало средств; не было ни стирок, ни часто даже теплой воды для мытья посуды…».

Вскоре на территории казематов было построено еще шесть отдельных домиков, по примеру Артамона Муравьева, которому разрешили выстроить отдельный домик для себя и своей супруги.

Таким образом, в Чите каторжники размещались в трех казематах («Большой», «Малый», «Дьячковский») и семи домиках. Был и лазарет. Город быстро разросся: построили дома для коменданта, офицеров, караульных, приезжих дам, купцов.

«С наступлением весны загородили для нас большое место под огород, и мы всякий день по нескольку человек ходили туда работать. В первый этот год урожай был очень плохой; но все-таки в продолжение осени и зимы клалось в нашу артельскую похлебку по нескольку картофелин, реп и морковей. Когда стало совсем тепло, нас два раза водили в день купаться, человек по пятнадцать за один раз и, разумеется, за сильным конвоем. Для нашего купанья назначил комендант очень мелкий приток речки Читы, впадающей в Ингоду; место, где мы купались, было загорожено тыном. С тех пор, которые шли купаться, снимали железа, а по возвращении опять их надевали им».

Через год в Чите собралось наибольшее количество мятежников – 81 осужденный.

30 августа 1828 г. было объявлено, что Государь Император, дозволил коменданту Нерчинских рудников снять с наиболее достойных железа. Так как все по представлению коменданта оказались достойными, то с нас были сняты оковы.

«После того, что сняли с нас железа, и самое заключение наше было уже не так строго. Мужья ходили на свидание к своим супругам, а по нездоровью какой-нибудь из них муж ее оставался ночевать дома. Потом мужья и совсем не жили в каземате, продолжая ходить на работу, когда была их очередь…