Драматургия С.Я. Маршака

Министерство образования  и науки РФ

Государственное образовательное  учреждение

высшего профессионального  образования

«Уральский государственный  педагогический университет»

Институт психологии и  педагогики детства 

дошкольное отделение

Контрольная работа

 по детской литературе

  Тема:

«Драматургия С.Я. Маршака»

                                                             Исполнитель: студент 3 курса

                                                              заочного обучения, группа 31

                                                                          Cтепанова Светлана Сергеевна

                                                      Проверил:  Томилова С.Д.        

Екатеринбург, 2012 г

План

1. Жизнь и творчество С.Я. Маршака……………………………. ……..3
2. Особенности драматургии……………………………………………..6
3. Анализ сказки-пьесы «12 месяцев»………………………..................15
4. Заключение…………………………………………………….. …….. 26

Список  литературы

1. «Любите Маршака, учитесь у него!» — эти слова, как вспоминает Л. Пантелеев, были сказаны ему А. М. Горьким еще в 20-е гг. И в самом деле С. Я Маршак (1887—1964) был мудрым другом и наставником многих поэтов, работающих в детской литературе. Его талант был многогранен, а поэтическая энергия — неиссякаема на протяжении более чем полувека творческой деятельности.

Родился Самуил Яковлевич Маршак в 1887 г. в Воронеже, в семье мастера-химика. Детские и первые гимназические годы он провел в небольшом городе Острогожске Воронежской губернии. Рано, еще в детстве, начал писать стихи, которые печатались в дореволюционных журналах с 1904 г. На литературную деятельность Маршака и его отношение к искусству оказали решающее влияние два события. Первое из них — знакомство с известным критиком В. В. Стасовым в 1902 г. во время приезда Маршака на летние каникулы в Петербург. Второе — знакомство с Горьким в доме Стасова в 1904 г., когда Маршак уже учился в III классической Петербургской гимназии. Горячее участие в судьбе талантливого юноши принял М. Горький. Эта встреча определила очень многое во всей дальнейшей творческой судьбе поэта. В 1904—1906 гг. Маршак живет в семье Горького в Ялте, учится в ялтинской гимназии; систематически публикуются в различных периодических изданиях его произведения, лирические и фельетонные, оригинальные и переводные. В 1906 г., когда Горький уезжает за границу, Маршак возвращается из Ялты в Петербург, а затем начинается его профессиональная литературная и журналистская деятельность в разных городах России. В 1912 г. он едет в Англию. Там Маршак учится в Лондонском университете, много ездит по стране, приобретая подлинные знания не только языка, но и жизни английского народа, его литературы и искусства. Летом 1914 г., незадолго до начала первой мировой войны, Маршак возвращается в Россию. До революции он продолжает печататься в различных периодических изданиях, делает переводы английских баллад.

Первые годы после революции  Маршак живет в Краснодаре, там  же начинается его работа для детей  пьесой «Летающий сундук», написанной совместно с Е. Васильевой. По этой пьесе в 1920 г. был поставлен спектакль открывшегося в Краснодаре Театра для детей. В 1921 г. Маршак возглавляет новое, необычное учреждение для детей — «Детский городок», созданное группой энтузиастов — педагогов, артистов, художников. В 1922 г. там же, в Краснодаре, была напечатана его первая детская книга — сборник пьес-сказок, написанных по мотивам устного народного творчества. В этом же году Маршак переезжает в Ленинград и работает там до конца 30-х гг., объединив вокруг себя поэтов, прозаиков, художников, так же, как и он, посвятивших свою жизнь детской литературе. Особенно много сделал Маршак как редактор журнала «Новый Робинзон».

Сразу же необходимо подчеркнуть, что  в детскую литературу Маршак пришел зрелым мастером, много лет работавшим как поэт, переводчик, журналист. У  него было свое, давно сложившееся  отношение к тому, что до революции  писалось для детей. Позже, почти в конце жизни, Маршак будет вспоминать, что к литературе дореволюционных лет, специально предназначенной для маленьких, к пестрым детским книжкам, к слащавым и назидательным изданиям он относился насмешливо и с презрением. Да и в собственные детские годы ему казались скучными и вялыми хрестоматийные стихи, даже такие, как «Золото, золото падает с неба!» (А. Майков), «Травка зеленеет, солнышко блестит» (А. Плещеев). По душе ему и его друзьям в детстве были не тягучие строчки хрестоматийных стихов, а звонкие, дразнящие ритмы детских фольклорных песен, игровых считалок и перевертышей. Наверное, эта память детства и помогла Маршаку в поисках новых путей советской детской поэзии, одним из основоположников которой он стал наряду с В. В. Маяковским и К. И. Чуковским.

В основу многих стихотворений, созданных в 20-е гг. Маршаком, положены принципы таких жанров устного народного творчества, как прибаутки, дразнилки, считалки, потешки, скороговорки. «Детки в клетке», «Сказка о глупом мышонке», «Багаж» и «Веселые чижи» (в соавторстве с Д. Хармсом), «Мороженое», «Цирк», «Вчера и сегодня», «Пожар», «Дом, который построил Джек», «Петрушка- иностранец» — это только немногое из написанного в 20-е гг., но и названные произведения дают возможность судить об особенностях мастерства писателя и разнообразии жанров его творчества.

Тема счастливого детства в творчестве Маршака — магистральная, потому что ею объединяются основные проблемы: проблемы ребенка в коллективе, отношений детей и взрослых, природы и нравственности и др. Проходит эта тема хронологически через все годы работы С. Маршака в детской литературе.

В стихотворениях для дошкольников тема счастливого детства развивается активно и многогранно также на всем протяжении творческого пути поэта. Маленькие дети у Маршака любознательны и активны, дружелюбны и раскованны. Они увлеченно играют («Мяч», «Усатый-полосатый»), охотно участвуют в делах старших («Разноцветная книга», «Праздник леса», «Круглый год»), готовятся к большой жизни, осваивая мир («Хороший день», «Карусель», «Про гиппопотама», «Великан», «Дети нашего двора»).

В трудные годы Великой Отечественной войны не оставляет Маршак творчество для детей. «Я по-прежнему верен детям, по-прежнему и очень думаю о них. Думать о детях — это значит думать о будущем»,— пишет он в 1943 г. В этом же году Маршак создает пьесу-сказку «Двенадцать месяцев».

2. В пьесах-сказках Маршака с наибольшей отчетливостью можно проследить, как и какими средствами писатель подсказывает ребенку определенные моральные выводы, не лишая свое произведение ни живости, ни свободы, ни остроты. Сказки Маршака, как и лучшие народные сказки, всегда несут важные моральные идеи, но сами эти идеи не становятся чем-то вроде аккуратных табличек, прибитых гвоздями к живому дереву, от которых дерево только чахнет и сохнет. И читатель или зритель охотно, доверчиво идет за сказочником, зная, что его не будут душить поэмою в углу и не станут читать ему скучную и плоскую мораль.

Возьмите, например, комедию "Кошкин дом". Еще в самом первом, очень  коротеньком варианте пьесы Маршак с юмором изобразил избалованную, себялюбивую тетю Кошку, в конце  концов оставшуюся одинокой, без друзей, без крова. Через двадцать пять лет, заново переписывая пьесу, Маршак усилил сатирические черты, создав образ самодовольной, праздной, пошловатой обывательницы  и ее льстивых, неверных друзей. Самодовольное  тунеядство одинаково отвратительно  Маршаку и в мистере Твистере и в свином семействе, которое  не видит ничего вокруг, кроме своего личного благополучия, своего завтрака в отеле или чана с ботвиньей  в хлеву:

Я - свинья, и ты - свинья, 
Все мы, братцы, свиньи. 
Нынче дали нам, друзья, 
Целый чан ботвиньи. 
 
Мы на лавочках сидим, 
Из лоханочек едим. 
Ай-люли, 
Ай-люли, 
Из лоханочек едим!

В шутливой образной форме раскрывает Маршак смысл своей сказки так, что  он и без пояснений становится ясен даже маленькому слушателю. Не сама кошка, а ее высокий расписной дом, ее угощенье, ее наряды и богатая обстановка возбуждают восхищение лицемерных и корыстных кошкиных гостей:

Выйдет кошка на прогулку  
Да пройдет по переулку,  
Смотрят люди, не дыша:  
- До чего же хороша! 
 
Да не так она сама,  
Как узорная тесьма!  
Как узорная тесьма,  
Золотая бахрома.  
Да не так ее тесьма,  
Как угодья и дома...

 Первоначальные варианты пьес "Кошкин дом", "Сказка про козла" и другие пьесы-сказки, предназначенные для театра "Детского городка" в Краснодаре, принадлежат к тем произведениям, с которых начиналась работа Маршака в детской литературе. Они написаны раньше "Пожара" и "Глупого мышонка". Быть может, именно эти пьесы-сказки научили Маршака занимательно строить сюжет и диалог в его первых маленьких поэмах. Недаром же в эпическом жанре он сразу оказался таким уверенным и сильным мастером. Сочиняя свои маленькие комедии, Маршак нащупывал пути к веселой, причудливой книге-игре, к тому же "Пожару". Во всяком случае, невольно приходит в голову, что стихи про пожар в пьесе "Кошкин дом", с их очень своеобразной интонацией - хотя она и опирается на знакомую всем нам народную детскую песенку - послужили подготовкой к знаменитой сказке "Пожар".

Вот строчки из пьесы:

Тили-тили-тили-бом,  
Загорелся кошкин дом... 
 
Эй, пожарная бригада!  
К дому кошки ехать надо.  
Запрягайте десять пар,  
Едем, едем на пожар!  
Поскорей, без проволочки,  
Наливайте воду в бочки!

А в одной из самых ранних кукольных  комедий Маршака - "Петрушка" - мы находим элементы "Петрушки-иностранца" и "Человека рассеянного".

Однако надо сказать, что в ранних пьесах Маршак мало заботился о строгом  следовании законам драматургии. Это  не столько пьесы, сколько сказки в лицах. Недаром же он так и  назвал их: "Сказки для чтения и  представления". В первом варианте "Теремка", например, почти не было сценической интриги, да и в других маленьких комедиях Маршака интрига  развертывалась слабее, чем, скажем, в "Двенадцати месяцах" или Горе-злосчастье". Сила его маленьких пьес - в характерах персонажей, в сочном, образном и  всегда очень поэтичном языке, где  каждое слово на счету, как это  бывает в стихах.

Но даже независимо от того, как  влиял театр Маршака на его  стихи, а позднее - поэзия на театр - бесспорно одно: у драматургии  и поэзии Маршака есть общие корни. Народная основа угадывается не только в таких стихах, как "Волга и  Вазуза", написанных по мотивам русских  народных сказок, но и в произведениях, более далеких от фольклорной  традиции. А пьесы-сказки Маршака  все без исключения прямо связаны  с народной поэзией. Из нее он постоянно  черпает образы, сюжеты, темы. Главное  же, что более всего роднит его  с фольклором, - это идейная установка. Народная сказка - создание народа-труженика. Вот почему ее любимые герои не боятся никакого труда, даже тяжелого, и в нем обретают новые силы.

Сама природа дружит в сказке с честным работящим человеком. Она для него - открытая книга. Это яснее всего видно в большой сценической сказке Маршака "Двенадцать месяцев".

  Прекрасным образцом живого, непосредственного восприятия природы могут служить стихотворные заставки Маршака, обрамляющие его пьесу. В поэзии народных заговоров и заклинаний он нашел ту стихийную магическую силу и таинственность, которыми проникнута сказка о двенадцати месяцах. Эти стихотворные заставки своим ладом и тоном напоминают то заклинание, то загадку, то простую детскую считалку. И все это причудливо переплетается между собой, придавая пьесе настоящую игровую веселость и сказочность:

Без коней, без колеса 
Едет вверх на небеса 
Солнце золотое, 
Золото литое. 
Не стучит, не гремит, 
Не копытом говорит.

Лес в "Двенадцати месяцах" не чахлый, пригородный лес - излюбленное место  дачных прогулок и увеселений, а  дикий, суровый бор, который живет  одновременно и своей реальной и  фантастической жизнью, то наглухо  запираясь стеной падающего снега  от непрошеных пришельцев, то насылая  на них метелицу-куреву, то щедро  открывая простому и трудолюбивому  человеку свои несметные богатства. Лес - со всеми его действительными  и сказочными обитателями - один из равноправных персонажей пьесы Маршака. И недаром в Японии, где пьеса  Маршака с успехом прошла на сцене  Токийского театра "Хаюдза" ("Театр  актера"), а затем с участием артистов той же труппы была экранизирована, ее хорошо знают под названием "Лес  живет".

И в других своих пьесах Маршак, как истинный сказочник, говорит  всегда в причудливой и занятной форме о радости простого, умного, доброго труда. В "Сказке про козла" всю работу в доме за двух слабых стариков берет на себя веселый, ловкий и сметливый козел, да так работает, что дед с бабой не могут им нахвалиться. В пьесе "Теремок" все симпатии автора тоже отданы дружным, трудолюбивым обитателям теремка, между тем как весь сатирический запал направлен против его недругов, трех лесных хищников - медведя, волка и лисы, которые привыкли жить разбоем и ничего другого не хотят и не умеют делать. А в самой последней пьесе-сказке Маршака "Умные вещи", над которой он продолжал работать еще за сутки до смерти, надежным союзником честного, трудолюбивого человека становятся вещи.

  Сюжет "Двенадцати месяцев" тоже побывал во многих сказках, начиная с "Золушки". Ближе всего к пьесе Маршака народное словацкое сказание о девочке, встретившей в ночь под Новый год все двенадцать месяцев разом.

К этой сказке Маршак обращался не один раз.

Сначала он по-своему рассказал про  сироту Марушку для русских детей. Это был не перевод и даже не пересказ, а какая-то пересадка иноземной, хоть и родственной нам, сказки на русскую почву. Растение привилось  и зажило своей жизнью, как это  бывало со многими сюжетами, когда  они попадали в руки настоящих  поэтов, а не ремесленников-переводчиков. Но, однако же, между сказкой "Двенадцать месяцев" и пьесой расстояние не меньшее, чем между зернышком  яблока и яблоней.

И дело не только в том, что фабула пьесы значительно сложнее и  персонажей в ней гораздо больше. По сравнению с прозаической сказкой  в пьесе появилась более глубокая и отчетливая идея, пронизывающая  все действие от начала до конца.

Многие русские писатели находили в русских народных сказках и  сюжеты, и образы, и мудрую мысль, и острый намек - "добрым молодцам урок". На реалистической основе сказочной  поэзии они легко и вольно, с  веселой свободой создавали собственные, оригинальные сказки. И Маршак в  своем творчестве стремился следовать  этой замечательной традиции русской  поэзии. Недаром в одной из статей хорошую сказку он сравнивал по ее питательности с молоком, в котором содержится в концентрированном виде все, что нужно ребенку для здоровья и роста. Есть "витамины роста" и в народной сказке о двенадцати месяцах. Поэта здесь привлек остро намеченный конфликт между праздностью и трудолюбием. Но Маршак пошел дальше, придав ему ясно ощутимую социальную окраску. Усиливая сатирическую струю, он ввел в пьесу не существующую в словацкой сказке историю маленькой королевы и ее двора, выступив одновременно - и это с самого начала было характерно для драматургии Маршака - и в качестве доброго сказочника, и поэта-сатирика.

И еще одна драгоценная для всякой сказки черта есть в драматургии  Маршака. Пишет ли он про добрых и  злых людей, про добрых и злых зверей, про добрые и злые силы природы - всюду у него волшебное и реальное, причудливое и простое, фантастическое и обыкновенное то и дело переплетаются  между собой.

Маршак-драматург всегда оставался  на почве реальности. Правда, противопоставление добра и зла, как того требуют  законы сказки, у него часто носит  символический характер, но сами герои  пьес Маршака не превращаются в символы. Они сохраняют верность живой  действительности, хотя в то же время  по-сказочному традиционны. И тут  мы касаемся одной любопытной особенности  драматургии Маршака. Линия поведения  героев, их характеры заранее определены сказочным сюжетом: и падчерица  из "Двенадцати месяцев", и храбрый  солдат Иван Тарабанов из "Горя бояться - счастья не видать", да и многие другие герои маршаковских сказок действуют  именно так, как им полагается по сказочной  традиции. И в то же время речи и поступки их неожиданны, причудливы, вполне индивидуальны. Маршак отлично  знает, насколько емки, подвижны, глубоки  подлинно сказочные образы, и поэтому  смело берется за их раскрытие  и развитие.

Маршак любит веселую игру реплик. В пьесе "Умные вещи" посол  из тридевятого царства, тридесятого  государства изъясняется задорным языком детской дразнилки. Весело распоряжаясь словом, дети с удовольствием выкрикивают звонкие, озорные, заумные слова: "Анзы-дванзы, трынзы-волынзы". И посол иностранной державы, почтительно кланяясь царю, бойко несет забавную околесицу: "Гейгó-лейгó трэнта-варэнта".

В чисто сказочную речь Маршак любит  вставлять и живые, бытовые обороты. Когда Горе, впервые появляясь  перед солдатом, злорадно предупреждает: "Я - твое Горе-злосчастье... Меня царь в придачу тебе дал. К табакерочке... Теперь я за тобою повсюду ходить буду", - солдат просто отвечает: "Ну и ходи себе". Подобно тому как  в образах сказочных героев Маршака  волшебное соединяется с простым, реально ощутимым, так и в диалоге  чередуются сказочное и бытовое. И благодаря этому, видя на сцене  или читая сказку Маршака, мы как  бы одновременно чувствуем себя и  в сказочном и в реальном мире.

Братья-месяцы Декабрь и Январь разговаривают у него, словно рачительные  руководители какого-нибудь большого лесхоза. "Вот, брат, принимай хозяйство, - говорит Декабрь. - Как будто  все у меня в порядке. Снегу  нынче довольно: березкам по пояс, соснам по колено. Теперь и морозцу разгуляться  можно - беды уж не будет". - "Спасибо, брат, - отвечает Январь. - Видать, ты славно поработал..."

А часто диалог в пьесах Маршака  становится средством острой сатирической характеристики персонажей. Стоит хотя бы вспомнить сцену царской охоты.  Передадим слово персонажам пьесы:

Г е н е р а л. Как не быть дичи, ваше величество! Полным-полно. Там  тетерев токует, а здесь куропаточка  сидит. Соблаговолите обратить всемилостивейшее внимание вон на ту веточку... Чуть-чуть правее... Нет, немного левее. Извольте стрелять, ваше величество!

Царь спускает курок.

Н а ч а л ь н и к   с т р а ж и. Вот это выстрел!

Ц а р ь. Нет, осечка!.. А что, птица  все еще на ветке сидит или, может, улетела?

Г е н е р а л. Сидит, ваше величество! Очумела со страху.

Ц а р ь. Очумела? Это хорошо! Ну-ка, еще разок попробуем. (Стреляет.) Что, все еще сидит?

Г е н е р а л. Никак нет, ваше величество. Кувырком полетела. В  самую точку попасть изволили.

В с е. Ура! Ура!

Н а ч а л ь н и к   с т р а ж и (приносит царю подстреленную куропатку). Честь имею поздравить, ваше величество. Славная куропатка, жирненькая, молоденькая!

Ц а р ь. А ведь я десять лет  ружья в руки не брал. Все недосуг  было!

Но тот же простодушный и глуповатый царь-самодур теряет свое традиционное обличие и приобретает живые  человеческие черты, когда Горе-злосчастье опустошает дворец, а самого царя оставляет  одиноким и беспомощным.   На минуту читателям и зрителям даже становится его жалко. Но только на минуту. Узнав, что от Горя-злосчастья можно избавиться, отдав его кому-нибудь в придачу, царь нагло и коварно обманывает верного присяге солдата-часового. Горе переходит к солдату, а царь в горностаевой мантии и короне отправляется принимать парад.

Впрочем, и другие персонажи пьесы, передающие по кругу, как в игре, Горе-злосчастье, становятся на короткое время человечнее, когда Горе оказывается  у них за плечами. Очевидно, эти  метаморфозы нужны были автору не только для развития психологической  игры, но и для того, чтобы его  герои были не традиционными театральными масками, а живыми людьми, с изменчивыми  и многогранными характерами.

Единственным человеком, который  не поддается Горю и даже не пытается навязывать его обманом своим  ближним, оказывается солдат Иван Тарабанов. Он разговаривает с Горем весело, лукаво и презрительно. В конце  концов Горе, испугавшись дальнего похода, который ему предстоит  проделать вместе с солдатом, униженно ползает в ногах у Тарабанова, умоляя отдать его кому-нибудь.

Приемы веселой детской игры, когда персонажи пьесы незаметно  подсовывают друг другу Горе-злосчастье, - дровосек купцу, купец царю, царь солдату (а в "Умных вещах" перехватывают  друг у друга волшебные вещи), понадобились Маршаку, конечно, не случайно. Если игре в детской книге вообще отводится важная роль, то больше всего  такой занятной, причудливой игры должно быть именно в детском театре. Маршак это понял уже в самых  первых своих драматургических опытах, то выводя в пьесах неутомимого затейника-козла, то показывая на сцене пожар в  кошкином доме и как бы приглашая  юных зрителей стать соучастниками  борьбы с огнем.

 Прошло много лет после смерти С. Я. Маршака, но его произведения для детей живут, переиздаются не только в нашей стране, но и за рубежом. Поэт и сейчас в едином строю с теми, кто создает общую мировую литературу для растущего поколения.

Сказки Маршака, как и лучшие народные сказки, всегда несут важные моральные идеи, но сами эти идеи не становятся чем-то вроде аккуратных табличек, прибитых гвоздями к живому дереву, от которых дерево только чахнет и сохнет. И читатель или зритель  охотно, доверчиво идет за сказочником, зная, что его не будут душить поэмою в углу и не станут читать ему скучную и плоскую мораль.

3. В сказке "Двенадцать месяцев" два главных характера - Падчерица и Королева. И, как в музыкальном произведении, здесь живут две темы, попеременно выходя на первый план. Эти темы очень различны по тональности: одна - грустная, сдержанная, поэтическая; другая - веселая, озорная, язвительная, но они не существуют друг без друга. И дело здесь не только в сюжетной сопряженности характеров Падчерицы и Королевы. Связь этих характеров гораздо органичнее.

Собственно, "Двенадцать месяцев" - это сказка про двух сирот. У  одной из них, у Падчерицы, - горькое  сиротство. Злобная и скупая Мачеха (ситуация, традиционная для фольклора  разных народов) держит ее в черном теле; мучит непосильной работой  да еще попрекает куском хлеба: "Утром  кусок, да за обедом краюшка, да вечером  горбушка. Сколько это в год  выйдет - посчитай-ка».

У Королевы, ровесницы Падчерицы, - совсем иное житье. Смерть родителей  принесла ей полную свободу, власть над  всеми окружающими, и это ее необычайно тешит. Но если подумать, то и Королева в беде, конечно несоизмеримой  с бедой Падчерицы, но все же в  беде.

Все это - и сходство бед, и их несоизмеримость - Маршак дает нам почувствовать  сразу же, с самого начала сказки. Вот как разговаривают встретившиеся  в лесу Падчерица и старый Солдат.

"Падчерица. Неужто королева еще в куклы играет?

Солдат. Отчего же ей не играть? Она хоть и королева, а не старше тебя.

Падчерица. Да я-то уж давно не играю.

Солдат. Ну тебе, видать, некогда, а у нее время есть. Над ней-то ведь никакого начальства нет. Как померли ее родители - король с королевой, - так и осталась она полной хозяйкой и себе и другим.

Падчерица. Значит, и королева у нас сирота?

Солдат. Выходит, что сирота.

Падчерица. Жалко ее.

Солдат. Как не жалко! Некому поучить ее уму-разуму. Ну, твое дело сделано. Хворосту на неделю хватит. А теперь пора и мне за свое дело приниматься, елочку искать, а то попадет мне от нашей сироты. Она у нас шутить не любит».

Да, Маршак сердится на свою Королеву, но нет-нет да и улыбнется ее проделкам. Смеется над ней, но нет-нет да и пожалеет ее: ведь и впрямь "некому ее поучить уму-разуму". И сама Королева в его пьесе - не грозная  властительница, а просто живая, остроумная, но ужасно избалованная четырнадцатилетняя девочка, которой еще не довелось хлебнуть лиха, которая еще не научилась, уважать трудовых людей, которой  вскружила голову ее ранняя свобода.

В прологе к "Обыкновенному чуду" Шварц говорил о своем Короле: "В сказке сделан он королем, чтобы  черты его характера дошли  до своего естественного предела". То же и в "Двенадцати месяцах": и девчоночью лень, и избалованность, и капризность лучше всего  было высмеять, сделав обладательницу этих недостатков Королевой, - так, чтобы  они дошли "до своего естественного  предела".

Но, в отличие от Шварца, Маршак высмеивает в Королеве куда более  безобидные пороки - ведь Королева еще  девочка. И только один раз он как  бы приоткрывает нам перспективу, показывая, куда может завести симпатичную  Королеву такое воспитание.

"Канцлер. ...А теперь позволю себе попросить вас начертать.

Королева. Опять начертать!

Канцлер. Только вашу высочайшую резолюцию на этом ходатайстве.

Королева (нетерпеливо). Что же я должна написать?

Канцлер. Одно из двух, ваше величество: либо "казнить", либо "помиловать".

Королева (про себя). По-ми-ло-вать... Каз-нить... Лучше напишу "казнить" - это короче".

"Нечего сказать, короче", - тяжело вздыхает старый Профессор,  учитель Королевы. Вздыхает, но поделать  ничего не может.

Тут уже, конечно, не до смеху. Но, в  общем, Маршак не собирается делать Королеву злодейкой. Более того, не без его  лукавой помощи зритель-ребенок  то и дело сочувствует Королеве: слишком она остроумна и жизнедеятельна. Даже когда она хочет выглядеть  величественной властительницей, в  ней то и дело проглядывает детское; она по-девчоночьи смешлива и насмешлива; она любит, чтобы все было, как  ей хочется, но если уж приходится признать, что "высочайший указ" оказался дурацким, она тут же находит наивную  и хитроумную увертку: "А вы чего всякого дурацкого слова слушаетесь? Знаете же, что я еще маленькая!.."

Королева ужасно не любит учиться, но и здесь нам трудно обойтись без сочувствия: уж больно скучен ее Профессор. И когда Королева решила взбунтоваться и Профессор дал  клятву никогда больше не спорить  с "ее величеством", - тут уж любой  маленький зритель, забыв уроки  благонравия, будет ликовать вместе с Королевой.

"Королева. Клянетесь жизнью? Ну хорошо. Тогда давайте продолжать наш урок. Спросите у меня что-нибудь. (Садится за парту.)

Профессор. Сколько будет шестью шесть, ваше величество?

Королева (смотрит на него, наклонив голову на бок). Одиннадцать.

Профессор (грустно). Совершенно верно, ваше величество. А сколько будет восемью восемь?

Королева. Три.

Профессор. Правильно, ваше величество. А сколько будет.

Королева. Сколько да сколько! Какой вы любопытный человек. Спрашивает, спрашивает... Лучше сами расскажите что-нибудь интересное".

Бунт против скучного учителя - что  может быть заманчивее! И что еще  таит в себе такие ресурсы юмора?

А Королева и впрямь попала в положение, в котором она может как  угодно потешаться над взрослыми. И  это не только смешно, но в данном случае и оправданно. Ведь взрослые, окружающие Королеву, в лучшем случае только скучны и лицемерны, - как  ее воспитательница Гофмейстерина, жеманная старая дева. Но они еще и скупы, и жестоки, и трусливы, - как Канцлер, как Королевский прокурор, как Начальник королевской стражи.

Да и Профессор поначалу не вызывает никакой симпатии. Он учит Королеву прилежности и добру, а сам  беспомощен даже в малом, педантичен и оторван от живой жизни. Когда  садовники приносят Королеве цветы, Профессор признается: "Я знаю только латинские названия растений. Это, насколько я помню, - пеония альбифлора, а это - гидрангия опулоидес".

И даже когда Королеве взбрела в  голову уж вовсе сумасбродная мысль: отменить старый календарь и отыскать в зимнем лесу подснежники, а Профессор  не устает повторять, что "так не бывает", - даже тут мы больше сочувствуем  Королеве, ее вере в чудо, в необыкновенное - вере, которая свойственна всем детям земли.

И очень смешон Профессор, растерянный, но все же упрямо стоящий на своем, когда Старуха и Дочка приносят во дворец корзину подснежников.

"Королева. Я всегда права, дорогой профессор. Зато вы на этот раз ошиблись. Вот вам подснежник, хоть, по-вашему, их зимой не бывает.

Профессор. (пристально разглядывая цветок). Благодарю вас, ваше величество... Не бывает!"

Но в том-то и состоит художественная смелость Маршака, что он, обеспечив  маленькую Королеву нашим сочувствием, казалось бы, обезопасив ее от нашего осуждения, сам разоблачает ее избалованность и беспечную жестокость. Как только она вместе со своим окружением попала в беду, где по-настоящему и проявился  характер каждого, так сразу же поменялась местами со своим Профессором.

Он пожалел Падчерицу, когда  Королева была к ней жестока, и  даже забыл о своей вечной боязливости: "Это недостойный поступок, ваше величество!" А когда все придворные в ужасе бросились от вышедшего  из чащи Медведя, только двое - старый Солдат да Профессор - кинулись на помощь Королеве. И пусть учитель и сейчас смешон и неловок ("Профессор на бегу грозит Медведю пальцем"), но наши симпатии уже на его стороне.