Контрольная работа по "Литературе". 4

Список литературы

1. Водовозов Н.В. История древней русской литературы – Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР. – 1962.
2. Еремин И.П. Лекции и статьи по истории Древней русской литературы – Ленинград: Издательство Ленинградского Университета. – 1987.
3. Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени – Ленинград: Художественная литература. – 1978.
4. Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве». Историко-литературный очерк – Москва: просвещение. – 1976.
5. Лихачев Д.С. Великое наследие: классические произведения литературы Древней Руси – Москва – 1975.
6. «Слово о полку игореве». Сборник статей – Москва, Ленинград: Издательство АН СССР. -1950.
7. Исследования «Слова о полку Игореве» – Ленинград: Наука. – 1986.

Слово о слове о полку игореве

"Слово о полку Игореве" (время создания - 1185-1188 г. г . ) - великая

патриотическая поэма  Древней Руси, скорбный зов гениального  поэта к

единству русского народа в дни вражеских нашествий, непревзойденной  красоты

и мощи произведение последней  четверти XII века - не имеет себе равных в

средневековой поэзии Запада.

Тут и рассуждения о  стиле повествования - даже с показом  примерных

образцов; тут и речи князей и причитания женщин; тут и картины природы, от

степи до горных кряжей и  перевалов, от земли до неба; тут  боевые схватки и

пророческие сны, воспоминания о великом и невозвратимом  прошлом и сожаление

о недостатках современности. И все это проникнуто одной  идеей - любовью к

Русской земле и заботой  о ее благополучии.степени восходила к былинам более древним, отзывавшимся на борьбу против нашествий степных кочевников еще во времена Киевской Руси. В ряде случаев переделки древних былин оказывались, по-видимому, малосущественны и сводились преимущественно к внесению отдельных исторических реалий (например, имени Мамая как предводителя вражеских войск, названия «Куликово поле») или второстепенных сюжетных мотивов, обязанных фактам последней четверти XIV века. Это еще не влекло за собой такой переработки, которая позволяла бы говорить о появлении новых произведений былинного эпоса. Но появлялись и действительно новые былины. В них исторические события этого времени отразились достаточно существенно. Таковы, прежде всего, три произведения: «Камское (Мамаево) побоище», «Илья Муромец и Ка́лин-царь», «Ермак и Ка́лин-царь». Первое из них как бы суммарно поэтизировало реалии 1380-1382 гг. в их совокупности, второе иносказательно отобразило главным образом саму Куликовскую битву, предметом третьего оказалась битва на р. Воже. Однако и эти былины появились на основе переработки предшествовавших былин, часть которых продолжала существовать в устном репертуаре и после распространения былин новых. Актуальный материал для них черпался главным образом из устных героических сказаний. Непосредственно на эти былины повлияли Сказание о Мамаевом побоище, Сказание о новгородцах, Сказание о Задонщине, Сказание о Захарии Тютчеве, а также некоторые из дошедших до нас преданий и легенд, в частности, — записанное в XIX веке предание об участии рязанца Ермака в битве 1378 г.

Фольклорная традиция в «Слове о полку Игореве»

План

   I. Эпоха создания  «Слова о полку Игореве».

   II. Связь «Слова...»  с устным народным творчеством.

   1. Жанровое своеобразие  «Слова...».

   2. Фольклорные элементы  в «Слове...»:

   а) постоянные эпитеты;

   б) сравнения;

   в) олицетворение;

   г) гипербола;

   д) участие природы в делах людей;

   е) волшебные превращения.

   3. Особенности манеры  повествования.

   III. Народность «Слова  о полку Игореве».

   «Слово о полку  Игореве» было создано в XII веке. Это время, когда оригинальная  литература на Руси только  зарождалась и, следовательно,  имела много общего с устным  народным творчеством.

   До сих пор ученые-литературоведы  спорят о жанровой принадлежности  «Слова...». Хотя это произведение  литературное, оно содержит фольклорные  элементы. Д. С. Лихачев считает,  что произведение создано на  основе двух жанров устного  народного творчества – «плачей»  и «слав», или восхвалений. Элементы  «плача» находят прежде всего в лирической песни Ярославны. Как и плакальщицы, она обращается к силам природы: к ветру, солнцу, реке. «Славой» же «Слово о полку Игореве» заканчивается: автор восхваляет князей Игоря, Всеволода, Святослава.

   Хотя современные  читатели не знакомы с «плачами»  и «славами», уловить связь  «Слова...» с фольклором несложно. Основное их сходство – в  языке. Он богат постоянными  эпитетами: «синий Дон», «золотое  стремя», «чистое поле». Многие  сравнения в «Слове...» заимствованы  из народной поэзии. Битва тут  сравнивается с жатвой: «На Немизе стелют снопы головами, молотят цепами булатными, жизнь на току кладут, веют душу от тела». В духе народных традиций и сравнение битвы с пиром: «Тут кровавого вина недостало, тут пир окончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю русскую».

   Связаны с фольклором  и некоторые образы «Слова...».  В народных песнях и сказках  чувства людей олицетворяются. Также  и в «Слове...» как о живых  существах говорится об обиде («Дева Обида»), жалости и горе («Желя и Карна пошли по земле Русской»).

   О былинах заставляет  вспомнить битва Всеволода с  половцами. Преувеличивается его  мужество, при описании его подвигов  автор использует прием гиперболы:  «Буй тур Всеволод, бьешься ты  в самой гуще боя, прыщешь  ты стрелами; куда, буй тур, поскачешь,  там лежат поганые головы половецкие...»

   В «Слове...», как  и в фольклоре, большое место  отводится описанию природы. Она  активна, помогает Игорю, препятствует  его врагам: затмение солнца предупреждает  русских воинов о неудаче в  походе; помогая Игорю бежать  из плена, «кликнула, стукнула  земля, зашумела трава», «галки  примолкли, сороки не стрекотали, только полозы ползали».

   В этом произведении  присутствуют также элементы  сказки, волшебные превращения. Когда  Игорь убегает из плена, он  оборачивается птицей, Овлур превращается в зверя: «И побежал к излучине Донца, и полетел соколом под облаками... тогда Овлур волком побежал, стряхивая собою студеную росу».

   Манера повествования  в «Слове...» тоже перекликается  с народным творчеством. Автор  часто прерывает рассказ обращением  к своим современникам или  деятелям прошлого. Когда древние  певцы исполняли былины, они тоже  отступали от повествования и  взывали к своим слушателям. Возможно, что и «Слово...» было написано  для исполнения под музыку, как  народные песни и былины.

   Устное народное  творчество – источник, из которого  «Слово о полку Игореве» черпало  язык, образы, сюжеты. Это произведение  было близко жителям Древней  Руси и интересно нашим современникам,  ведь оно имеет кровную связь  с фольклором, а значит, по-настоящему  народно.осмысление Куликовской битвы ее современниками: повествования о ней компилируются и расширяются введением дополнений из продолжавших бытовать устных преданий, создаются всё новые редакции основанной на фольклоре Повести о Мамаевом побоище, за счет нее обогащаются даже почти документальная Летописная повесть и даже созданный на Украине Синопсис. Интенсивность этого процесса не затухает вплоть до конца XVII века. Только ослабление традиций древнерусской культуры в период петровских преобразований обусловило постепенное оттеснение на периферию народного сознания памяти о Куликовской победе. Но посвященные ей лубочные листы еще двести лет оставались повсеместным элементом простонародного быта дореволюционной России.

   Летописные повествования  о Куликовской битве в их  отношении к устным первоисточникам  требовали специального рассмотрения. Как уже сказано выше, подробный  устный рассказ участника Куликовской  битвы был записан и литературно  обработан в 1386 году в Полоцке  приближенным полоцкого князя  Андрея Ольгердовича. Этот князь, сыгравший значительную роль в сражении, принадлежал к ближайшему окружению героя битвы князя Владимира Андреевича Серпуховского – двоюродного брата великого князя Дмитрия Ивановича. Возникшая тогда на устной основе Летописная повесть о Куликовской битве дошла до нас полностью только составе Новгородской летописи по списку Дубровского. Она передает текст летописного свода, созданного в 40-х годах XVI века по инициативе митрополита Макария, бывшего до того новгородским архиепископом. Работа над этим сводом велась в Новгороде при участии служивших там у архиепископа потомков одного из московских воевод, возглавивших русские полки в 1380 году. В распоряжении составителей свода были, очевидно, материалы московского государственного архива, среди которых и находился экземпляр подробной Летописной повести о Куликовской битве, составленной некогда по свежим следам знаменательного события. Сохранившиеся летописные своды XV столетия использовали эту Повесть с сокращениями. Главные из них были обусловлены тогдашней политической обстановкой. Забота прямых наследников Дмитрия Донского об удержании великокняжеского престола требовала устранения из Повести всего, что хоть в какой-то мере могло быть истолковано в ущерб прославлению личных заслуг победителя на Куликовом поле. Ближайшие потомки князей и бояр, руководивших тогда русскими войсками, спустя полвека оказывались в противостоящих политических группировках, что, вероятно, обусловило и исключение из Летописной повести перечня воевод, возглавлявших русское войско. Результатом этих изъятий явился тот извод основной редакции Повести, который читается в наиболее известных летописях, восходивших к Новгородско-Софийскому своду 30-х годов XV века.

 Еще более радикальные  сокращения в предшествовавших  ему сводах вызваны были, очевидно, стремлением привести общий объем  Повести в приблизительное соответствие  с описаниями других военных  столкновений, о которых сообщалось  гораздо короче, чем была описана  в этой Повести Куликовская  битва. Ее значение после трагических  событий 1408 г. представлялось  тогда гораздо меньшим, чем  оно было в действительности  и начало осознаваться впоследствии (неуместными представлялись в  тот период и резкие выпады  Повести против Олега Рязанского). Но уже в XIV веке эта Повесть  была включена в Летописец Великий Русский 1389 года, который не сохранился. Дошли до нас восходящие к нему сокращенные тексты. Такова очень краткая передача Повести о Куликовской битве, попавшая в Новгородскую первую летопись младшего извода. Другое сокращение находилось в составе несохранившейся Троицкой летописи, текст которой передают дошедшие Симеоновская летопись и Рогожский летописец. По справедливому выводу А.А. Шахматова, в них находится лишь извлечение из подробной редакции. В гораздо меньшей степени сократил Летописную повесть составитель недошедшего Новгородско-Софийского свода 1430-х годов. К нему восходят, как доказал А.А. Шахматов, Новгородская четвертая и Софийская первая летописи, а через их посредство – ряд позднейших памятников общерусского летописания.

 Сопоставление названных летописей с Летописью Дубровского показало, что именно в ней сохранился первоначальный вид подробной редакции Повести. В этом новгородском памятнике XVI века до нас дошло наиболее богатое фактами летописное повествование о ходе сражения на Куликовом поле. Только в этой летописи сохранилось не попавшее в другие летописные тексты подробное описание распределения воевод и расстановки русских полков перед боем; только в ней есть рассказ о решающем эпизоде сражения – ударе русского засадного полка; именно эта летопись сообщает о поисках после битвы потерявшего в ней сознание великого князя, а затем – об объезде им поля боя вместе с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским. Достоверность сообщаемых здесь сведений следует, прежде всего, из того, что это описание было основано на непосредственных впечатлениях участника битвы. Однако устные повествования о ней продолжали, конечно, пересказываться, обогащаясь сведениями, исходившими от других участников событий 1380 года и поэтическими их прославлениями. Таким путем и возникло устное Сказание о Мамаевом побоище, которое затем подверглось литературной обработке, составив основу Повести о Мамаевом побоище.

 В этом памятнике,  в отличие от Летописной повести  о Куликовской битве, есть конкретные  сведения о новгородских ее  участниках. Синодик одного из  храмов Великого Новгорода содержал  упоминание о новгородцах, убитых  на Дону при великом князе  Дмитрии Ивановиче. Это прямое  свидетельство вполне надежного  источника не оставляет сомнений, что участие новгородцев в  Куликовской битве — исторический  факт. Молчание о данном факте  новгородских и московских летописцев XIV-XVI вв. имело веские причины.  Они объясняются достаточно известной  тогдашней общей исторической  обстановкой, приведшей к резкому  обострению отношений между Новгородом  и Москвой вскоре после сражения  на Куликовом поле, а также  — малоизвестными конкретными  обстоятельствами событий 1380 года, отразившимися в западных источниках  того времени. Летописная повесть  о Куликовской битве, ориентированная  на Москву и вошедшая в сохранившиеся  памятники летописания XV-XVI столетий, главное внимание уделила, естественно,  самому Дмитрию Донскому и  его подручным князьям. Эта  повесть только суммарно говорит  о сборе войск из русских  земель под знамена великого  князя. Здесь не упомянуто ни  одного княжества и ни одной  области, хотя из текста явствует, что в помощь Москве другие  земли Руси прислали крупные  по тому времени силы — от  сорока, до девяноста тысяч воинов. Неудивительно, что повесть, написанная  в период военного противостояния  Москвы и Новгорода, об участии  новгородцев в освободительной  войне на стороне Москвы не  упомянула.

   Немалую ценность  представляют в данной связи  показания немецких хроник, почти  не привлекавшиеся историками  войны 1380 года. Эти сведения помогают  объяснить странное лишь на  первый взгляд молчание старших  летописей самого Новгорода об  участии в войне новгородцев.  Она окончилась победоносно для  всех участвовавших в ней на  стороне Москвы русских войск  — за исключением новгородского,  которое на обратном пути подверглось  нападению литовских сил, шедших  на помощь татарам, но не  принявших участия в Куликовской  битве. Так как это новгородское  войско было сравнительно небольшим,  эпизод сочли недостаточно существенным  для закрепления в летописи. Тем  более, что в 1382 году произошел разгром Москвы Тохтамышем, а затем резко ухудшились ее отношения с Новгородом.

  Особый интерес представляет  описание событий 1380 года в  Новгородской Забелинской летописи. Этот текст рассматривался специально  М.Н. Тихомировым и Л.А. Дмитриевым. Оба автора пришли к выводу, что, несмотря на позднее происхождение  самой летописи, в ее тексте  были использованы и источники,  отразившие первоначальные записи  рассказов о Куликовской битве.  В Забелинской летописи не  только рассказывается о прибытии  новгородского войска на помощь  великому князю Дмитрию Ивановичу,  но сообщено также (в отличие  от других источников), что он  отправил перед этим гонцов  в Новгород с призывом принять  участие в отражении нашествия  Мамая. Новгородская Погодинская  летопись, совершенно не привлекавшаяся  прежними исследователями сведений  о Куликовской битве, включила  особую редакцию Повести о  Мамаевом побоище, которую можно  назвать сводной редакцией. Повествование  о присылке новгородцами своего  контингента на помощь великому  князю эта редакция передала  со значительными сокращениями  в частностях, но без изменений  в существе. При описании начала  боя здесь сообщено, что новгородский  отряд был на левом крыле  русского войска. Главным источником  внесенных дополнений явилась  разновидность текстов основной  редакции Повести о Мамаевом  побоище, которая дошла в списке  Михайловского и сходных с  ним. Составитель пользовался,  очевидно, и непосредственно фольклорным  материалом. Дошедший в новгородской  летописи текст отличается, вместе  с тем, ясно выраженным стремлением  к критической проверке и исправлению  передаваемых сведений.

  Существенный интерес  представляет известие той же  летописи под 1381 годом — о  событии, тесно связанном и  с Куликовской битвой, и с участием  в ней новгородцев. Здесь сказано,  что по завету о победе над  Мамаем новгородцы возвели церковь  святого Дмитрия на Славкове улице. В одном из списков, среди внесенных туда добавлений читается гораздо более подробное сообщение о том же, где говорится, что этот храм был построен по обещанию великого князя Дмитрия Донского, данному им во время войны с Мамаем. Это известие представляет собой выписку из краткой летописи самой церкви Дмитрия Солунского. Один из списков этой летописи был некогда известен историку новгородских древностей архимандриту Макарию, другой находится сейчас в Новгородском музее (и был опубликован автором этого проекта). Там читается аналогичное сообщение. Подробности подобного рода, довольно часто добавляемые младшими летописями Новгорода в более лаконичные известия старших летописей, во многих случаях удалось проверить и отыскать их источники. Такими источниками являлись записи в церковных синодиках, копии древних надписей и т.п. Составители новгородских летописей XVII века проводили серьезную по тому времени источниковедческую работу и были далеки от того, чтобы «примысливать» факты относительно постройки древних церквей.

  Причастность Новгорода  к историографии Куликовской  битвы трудно переоценить. Мы  не имели бы теперь вполне  достоверных летописных свидетельств  о важнейших эпизодах сражения, если бы не дошла Новгородская  летопись по списку Дубровского.  Близка ей по степени полноты  сведений о сражении 1380 года Никоновская  летопись, но в нее была включена  не Летописная повесть, созданная  на основе записи рассказа  его участника еще в 1386 году, а компилятивная Киприановская  редакция Повести о Мамаевом  побоище, возникшая литературным  путем в XVI столетии.

Духовное и политическое движение, питающее возрождение православно-славянского  патриотизма, считает памятный день Куликовской битвы началом новой  эпохи. Победа христианского войска над ордами Мамая после полутораста  лет татарского ига стала первым знаком того, что цивилизация, исчерпавшая, казалось бы, свои силы, восстает из небытия. Если в течение предшествующих десятилетий  русские священнослужители нередко  обращались к самим татарам за необходимой светской поддержкой своей  духовной власти, то после Куликовской  битвы они поняли, что могут  рассчитывать на новую военную и  административную силу, зарождающуюся  в русском христианстве. И тут  Церковь мобилизует все свои моральные, материальные, пропагандистские и организаторские  возможности. При поддержке Церкви борьба за независимость и гегемонию  на русских землях, которая в противном  случае ограничилась бы местными рамками, принимает надгосударственный характер. Вся православная славянская Церковь, черпая из духовного наследия своих  наиболее прогрессивных центров, от Болгарии до Москвы, от Сербии до Новгорода, Рязани и Пскова, идет в настоящий  крестовый поход «за землю  за русскую и вѣру крестьяньскую». Если южнославянские ученые вносят вклад в разработку более зрелой религиозной концепции и нового литературного стиля, то местные священнослужители обращаются к древним формулам киевской традиции. Они переносят из рукописей, сохранявшихся и переписывавшихся в годы ига, в новые тексты вдохновляющие слова Илариона и «Повести временных лет», наставления Мономаха и эпитеты, рожденные легендой об Александре Невском.

Литературные сочинения, вдохновленные победой на Куликовом  поле в 1380 г. и отредактированные  в конце XIV - первой половине XV в., составляют цикл, в котором разнообразие эпического, повествовательного, агиографического и ораторского стилей обретают, как  в древнейшей киевской литературе, свой общий знаменатель в летописной технике изложения. В эпоху христианского возрождения в начале XIV в. летописная интонация с типичным для [142] нее чередованием чисто хроникальных элементов (которые лежат в основе всякой «летописи» как чистого «описания лет») и более повествовательных, скорее «романного» характера (откуда и родились «повесть», «роман», «рассказ»), еще раз обобщает на тематическом фоне конкретного исторического отрезка произведения различных авторов и представляет их нам как единую Книгу, древнюю и вечно обновляемую Книгу русской христианской истории.

Летописный отчет (в полном смысле этого слова) о подвиге  на поле Куликовом был создан уже  в конце XIV в. и вошел в Новгородскую Четвертую летопись, а впоследствии и в другие летописные своды. В выражениях, напоминающих воинские повести XIII в. и развивающих их формальные приемы, летописец излагает наступление татарских полчищ Мамая, к которому присоединяется русский князь-предатель Олег Рязанский. Объединившись в святой союз под предводительством великого князя Московского Дмитрия Ивановича, христианские войска нападают на врага и 8 сентября, в светлый день Рождества Богородицы, одерживают победу близ реки Непрядвы. Мамай, на которого напал также татарский предводитель Тохтамыш, бежит в Кафу и там умирает. Дмитрий Иванович в сиянии славы приводит к повиновению восставший город Рязань.

То же повествовательное  «плетение», с лирико-эпическими фигурами, отражающими заботу о форме, проявившуюся более явно, нежели в летописном тексте, мы наблюдаем и в более  позднем произведении, к которому уже несколько десятилетий проявляют  интерес современные филологи. Речь идет о сочинении, известном нам  в шести рукописных редакциях, созданных  в разное время (XV, XVI    и XVII в.) и, по-видимому, не восходящих к единому протографу. Как правило, заглавием «Задонщина» обозначают все редакции эпопеи, хотя в некоторых рукописях фигурируют и иные заглавия: «Слово о великом князе Дмитрее Ивановиче и о брате его князе Владимире Андреевиче, яко победили супостата своего царя Мамая», «Похвала великому князю Дмитрию Ивановичю и брату его Володимеру Ондрѣевичк)». Судя по надписям, предшествующим некоторым рукописям, сочинение было первоначально отредактировано рязанским монахом Софонием, который был, по-видимому, свидетелем изложенных событий.

Мы имели уже случай говорить о «Задонщине» в связи  со «Словом о полку Игореве». Поскольку  в «Задонщине» восхваление победы на Куликовом поле повторяет образы и стилистические формулы знаменитой и столь много обсуждаемой  поэмы об Игоре Святославиче и его неудачном походе против половцев, большинство критиков сочло «Задонщину» плагиатом или переработкой. Эти повторы и переклички доказывают предшествование и, следовательно, [143] подлинность «Слова». Учеными противоположного лагеря, отрицающими оригинальность «Слова о полку Игореве», была выдвинута гипотеза, что как раз «Задонщина» является моделью, которой, дескать, воспользовались возможные плагиаторы XVIII в. Мы не собираемся здесь затевать дискуссию о различных аспектах этого вопроса. Ограничимся тем, что подчеркнем правомерность версии «плагиата» в свете традиции литературной техники, которую мы до сих пор изучали. В «Задонщине» нас больше интересует не столько точное определение ее связи со «Словом» и характер его влияния, сколько то, как выражалась возрождающаяся энергия изложения XV в. Считать ли зачин Софония («... удчи бо нам, брате, начати повѣдати иными словесы... о полку великого князя Дмитрея Ивановича и брата его князя Владимера Андрѣевича. ...похвалим вѣщаго Бояна[11] горазна гудца в Киеве. Тот бо вѣщий Боянъ, воскладоша горазная своя персты на живыя струны...»+) оригинальным или же признать в нем перевес отголосков более древнего произведения — стилистическая сущность его и значение остаются неизменными. «Братия и друзи и сынове рускии», — к которым обращается автор «Задонщины» должны присоединиться к его хвалебному гимну, выдержанному в типичной для XV в. манере, подхватывающей интонацию древних риторических обращений местного эпоса и «плетущих словеса» писателей южнославянской школы. Говорит Софоний, и нам слышится отголосок слов Епифания Премудрого: «Слово плетущи и слово плодящи, словом почтите мнящи нареку...»

Между «Словом» и «Задонщиной» есть много общего, но между «ими существуют и принципиальные различия: в то время как «Слово» все пропитано элементами язычества, «Задонщина» находится в большем соответствии с известной нам общей древнерусской традицией (и, в частности, с патриотически-религиозным духом начала XV в.) и полностью построена на христианских темах. Дмитрий Иванович и его воины не только жаждут битвы и подвигов (хотя и они, как Игорь Святославич, мечтают испить «шеломомь своимь воды быстрого Дону»), но особенно важно для них намерение не пощадить «живота своего за землю за Рускую и за вѣру крестьяньскую» и наступить «с своими сильными полкы на рать поганых».

Даже если считать «Задонщину» вариацией на темы, более полно разработанные в «Слове», нельзя отрицать значительную оригинальность в самой «имитации». Плачу Ярославны о поражении и пленении Игоря соответствует в «Задонщине» плач вдов по павшим на Куликовом поле. Подобно Ярославне, они обращаются к реке. Если бы мы не ссылались на «модель» «Слова», нам и в голову не [144] пришло бы видеть в «плагиате» какие-то отрицательные черты, и мы оценили бы всю его гармонию: «И воспѣли бяше птицы жалостные пѣсни — всплакашася вси княгини и боярыни и вси воеводские жены о избиенных. Микулина жена Васильевича Марья рано плакаша у Москвы града на забралах, (44) а ркучи тако: "«Доне, Доне, быстрая река, прорыла еси ты каменные горы и течеши в землю Половецкую. Прилѣлѣй моего господина Микулу Васильевича ко мнѣ!» А Тимофѣева жена Волуевича Федосья тако же плакашеся, а ркучи тако: «Се уже веселие мое пониче во славном граде Москве, и уже не вижу своего государя Тимофея Волуевича в животѣ!» А Ондрѣева жена Марья да Михайлова жена Оксинья(45) рано плакашася: «Се уже обѣмя нам солнце померкло в славном граде Москвѣ, припахнули к нам от быстрого Дону полоняныа вѣсти, носяще великую бѣду: и выседоша удальцы з боръзыхъ коней на суженое мѣсто на полѣ Куликове на речке Непрядве!»"+

«Задонщина» вся построена на древних мотивах, ученых и народных, сплетенных с большим мастерством. Чтобы понять их смысл, нам следует не выискивать отдельные «новые» значения, но, скорее, — оценить совершенный синтез формы. В прославлении Куликовской битвы оживают века литературной и идеологической тенденциозности, и, как некогда, вновь пульсирует кровь славяноправославного патриотизма. Восторг, вызванный удачным крестовым походом на степь, возрождает мотивы киевской эпохи: о борьбе с печенегами и половцами «Задонщина» вспоминает, именуя «половецкой землей» пространства, где теперь свирепствуют татарские орды. Воспроизводятся принадлежащие дедовскому наследию образы и слова, звучавшие не только в «Слове о полку Игореве», но и в летописях и «Словах» о победах и горестях земли Русской. Пафос «Задонщины» — в восхвалении жертв, прославлении тех, кто на поле Куликовом, по словам великого князя Дмитрия Ивановича, «положили есте головы своя за святыя церькви, за землю за Рускую и за вѣру крестьяньскую».

Главная сложность анализа  этого произведения связана, однако, не с перекличкой его со «Словом  о полку Игореве», а скорее всего  с тем, что по шести дошедшим до наших дней разным рукописям затруднительно реконструировать единый текст; который  с достаточной достоверностью можно  считать первоначальным. В этом плане  предпринимались неоднократные  и вполне достойные уважения попытки, но глубокий анализ не позволяет считать  их в полной мере удавшимися. Практически  у нас нет до сих пор одной  «Задонщины», а имеется несколько «Задонщин», что лишний раз [145] демонстрирует, сколь далека была древнерусская цивилизация от концепции индивидуального литературного творчества. Каждый текст как в летописных сводах постоянно переделывался, резался, сливался с другими произведениями.

Развитие Куликовского цикла (т. е. создания все новых и новых  вариантов изначального летописного  рассказа о битве с Мамаем и  победе над ним) представлено не только «Задонщиной», но и другим произведением, также дошедшим до наших дней в нескольких рукописных редакциях, наиболее пространная из которых восходит к XVII в. Это произведение, известное под названием «Сказание о побоище Мамаевом с князем Дмитрием Ивановичем», черпает материал частью из «Задонщины», частью — из других устных и письменных источников, — их авторы далеко не всегда известны. Возможно, богатство его мотивов объясняется более поздней синтетической обработкой всего Куликовского цикла, из которого мы знаем только несколько отдельных текстов.

Первая победа в освободительной  борьбе против Орды закладывает основу не только возрожденного русского христианского  сознания, но и нового мифа, связанного с личностью великого полководца. Как и во времена Александра Невского, восхваление любимого героя влечет за собой слияние эпико-повествовательных  и агиографических элементов, стилизующих  фигуру князя-воина в образ некоего  «светского святого».

Вскоре после смерти победителя Куликовской битвы в стиле  «плетение словес» агиографами болгарско-сербской школы было создано его житие под заглавием «Слово о житии и о преставлении великаго князя Дмитриа Ивановича, царя рускаго». В конце XIV в. великий князь Московский еще не носил титула «царя», но, по-видимому, автор сочинения (или, скорее, его более поздний редактор) называет Дмитрия Донского властителем всех русских земель, чтобы исторически оправдать позднейшие амбиции его династии. Во всем изложении жития полководца доминирует идея миссии Москвы: мощь Москвы вызывает зависть и гнев Мамая; она же обеспечивает в итоге триумф Веры. В «Слове о житии и преставлении Дмитрия Ивановича» более, чем в других произведениях этой тематики, подчеркивается противопоставление христианской Москвы Мамаю, врагу Церкви и фанатичному приверженцу Магомета: «...от всток и до запад хвално бысть имя его, от моря и до моря, и от рѣкъ до конець вселеныа превознесеся честь его. Царие земстии, слышаще его, удивишася, и многыа страны ужасошася.

Врази же его взавидѣша ему, живущии окрестъ его, и навадиша на нь нечьстивому Мамаю, так глаголюще: «Дмитрий, великый князь, себе именует Руской земли царя, и паче честнѣйша тебе славою, [146] супротивно стоит твоему царствию». Он же наваженъ лукавыми съвѣтникы, иже христианскы вѣру дръжаху, а поганых дѣла творяху, и рече Мамай княземъ и рядцамъ своим: «Преиму землю Рускую, и церкви христианскыя разорю, и вѣру их на свою преложу, и велю покланятися своему Махмету. Идеже церкви были, ту ропаты(8) поставлю и баскаки(9) посажаю по всѣм градомъ рускымь, а князи рускыа избию».+

В противоположность нечестивцу Мамаю Дмитрий Иванович - живой  символ христианской чистоты. Готовясь к битве, он уповает на божественное покровительство и заступничество Богородицы больше, чем на силу своего войска. Молитва, обращенная к Богоматери, клятва верности, произнесенная его  воинами перед битвой, вмешательство  сражающихся ангелов вносят в  «воинскую повесть» тон «жития святых»: "Слышавше же князь Дмитрий, и въздохнув из глубины сердца к Богу и к пречистѣй его Матери, и рече: «О, пресвятая госпоже Богородице-дево, заступнице и помощнице миру, моли Сына своего за мя грѣшнаго, да достинъ буду славу и живот свой положити за имя Сына твоего и за твое, иноя бо помощница не имамы развѣе тебе, Госпоже...

...И призва велможя своя и вси князи Рускыа земля, сущаа под властию его, и рече к ним: «Лѣпо есть намь, братие, положити главы своя за правовѣрную вѣру христианскую, да не преяти будут гради наши погаными, ни запустѣют святыа Божиа церкви».... И отвѣщашя ему князи рускые и велможя его: «Господине рускый царю! Ркли есмя, тобѣ служа, живот свой положити, а нынѣ тебе дѣля кровь свою прольемь, и своею кровию второе крещение приимемь»"+.

Автор «Слова о житии» заботится  о том, чтобы представить великого князя Московского не только избранным  защитником веры отцов, но и продолжателем  династической традиции, восходящей к Киевской Руси и Владимиру. Эти  исторические ссылки недвусмысленно показывают, в какой степени сохраненное  Церковью русско-христианское наследие питало московские устремления: «И въсприимъ Авраамлю доблесть,(13) помолився Богу и помощника имуще святителя Петра,(14) новаго чюдотворца и заступника Рускыа земля, и поиде противу поганаго, аки древний Ярославь, на злочестиваго Мамаа, втораго Святоплъка.(15) И срѣте его в татарскомь полѣ, на рѣцѣ Дону. И сступишяся плъци, аки тучи силнии, и блеснушася оружиа, аки молниа в день дождя. Ратнии же сѣчахуся за рукы емлюще, по удольем же кровь течаше, и Донъ рѣка потече с кровию смѣсившеся, и главы татарьскы акы камение валяшеся, и трупиа поганыхъ акы дубрава посѣчена. Мнози же достовѣрнии видяху аггелы Божиа, помогающа христианомъ. И поможе Богъ князю Дмитрию, и сродници его, святаа мученика Борис и Глѣбь; и окааный Мамай от лица его [147] побѣже. Треклятый же Святоплъкъ в пропасть побѣже, а нечьстивый Мамай без вѣсти погыбе...»+