Концепция игры в философии Й. Хейзинги

Белорусский государственный  университет

Факультет философии  и социальных наук

Кафедра философии и  методологии науки 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Концепция игры в философии 

Й. Хейзинги

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                 Курсовая работа студентки

                                                    2 курса отделения философии

                                                  дневной формы обучения

                                   Шкет Татьяны Николаевны

 

 

 

                                      Научный руководитель:

                                              к.ф.н., доцент кафедры философии  и методологии науки

Анохина Виктория Валентиновна

 

 

 

 

 

 

Минск 2012

ВВЕДЕНИЕ…………………………………………………………………………………………………………………………………..3

§1. ПОНЯТИЕ ИГРЫ В КОНЦЕПЦИИ  Й. ХЕЗИНГИ………………………………………………………………………..5

§2. РОЛЬ ИГРЫ В СТАНОВЛЕНИИ КУЛЬТУРЫ……………………………….………………………………….……….11

§3. ИГРА И СФЕРА СЕРЬЕЗНОГО В  ПОНИМАНИИ Й. ХЕЙЗИНГИ……………………………………..…………15

ЗАКЛЮЧЕНИЕ…………………………………………….………………………………………………………………………………19

БИБЛИОГРАФИЯ ……………………………………………………………………………………………………………………….20

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Введение

На протяжении всей истории  человечества, люди всегда играли в  игры. Еще Шекспир заметил, что «весь мир - театр, и люди в нем актеры», подчеркнув тем самым игровой характер человеческого поведения. Люди всегда были склонны облекать в формы игрового поведения все стороны своей жизни. Игра содержится в каждой подлинной культуре, однако культура не произрастает из игры, а развертывается в игре и как игра.

Многие философы и культурологи пытались разобраться в связи игры и культуры. Это концепция нашла отражение в трудах Гадамера, в работе Финка «Основные феномены человеческого бытия». Однако самой известной концепцией является игровой подход  изучения культуры  Йохана Хейзинги.  Йохан Хейзинга(1872-1945) – нидерландский философ, историк, исследователь культуры. Хейзинга получил мировую известность благодаря исследованиям по истории Западноевропейского Средневековья и Возрождения. Одни из наиболее известных произведений – «Осень Средневековья», «В тени завтрашнего дня», «Эразм». Однако самой известной его работой является «Homo Ludens», увидевшая свет в 1938 году. В ней Хейзинга  описывает свою игровую концепцию изучения культуры. Основная мысль этой работы заключалась не в том, какое место занимает игра среди других явлений культуры, но в том, насколько сама культура носит игровой характер. Игра рассматривается здесь как явление культуры, не как - или не в первую очередь как - биологическая функция.

Изучение игры и ее роли в развитии культуры является очень важным т.к. игра старше культуры и в некотором смысле восходит к ней. Вообще, на сегодняшний день изучение феномена игры имеет достаточную актуальность из-за своего социального характера. Игра является одной из базовых форм человеческого поведения, она выполняет функцию развития, готовя людей к жизненным головоломкам.  В социальном плане она важна, так как игры характерны не только для индивида, но и для социума. Также данная тема актуальна, так как в научной литературе рассматриваются по преимуществу педагогические и психологические аспекты игры, и гораздо меньшее внимание уделяется культурологическим подходам к ее исследованию.

Целью данной курсовой работы является осуществление анализа  философско-культурологической концепции игры в творчестве Й. Хейзинги. Исходя из этой цели мною поставлен ряд задач, а именно:

 • эксплицировать понятия игры в концепции Й. Хейзинги, выявить сущностные характеристики игры и игровой ситуации в понимании данного мыслителя

• определить связь игры и культуры и роль игрового действия в становлении и функционировании различных культурных феноменов

• выявить различия игрового и серьезного начал в структуре культуры, определить специфику морали как сферы серьезного.

Объектом данного исследования является игра как феномен культуры, а предметом - особенности интерпретации игры в концепции Й. Хейзинги.

В методологическом отношении  работа ориентирована на применение метода историко-философской реконструкции, применяемый для  выделения основных особенностей феномена игры в концепции Хейзинги, и на использование метода семантической интерпретации, используемый для понимания специфики теоритической реконструкции феномена игры в работах Хейзинги.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

§1. Понятие игры в концепции Й. Хейзинги

Чтобы рассмотреть игровую  концепцию Хейзинги в целом, прежде всего нужно определить вводимое им понятие игры.

Сначала надо сказать о  том, что игра старше культуры, т.к. игра возникла не с появлением человек, ведь «животные вовсе не дожидались появления человека, чтобы он научил их играть»¹.

Исследователь пишет, что  «уже в своих наипростейших формах, в том числе и в жизни  животных, игра есть нечто большее, чем чисто физиологическое явление  либо физиологически обусловленная  психическая реакция»².  Игра переходит границы чисто биологической или чисто физической деятельности, потому что даже в простейших формах, например, в жизни животных, игра есть нечто большее, чем чисто физиологическое явление. Автор указывает, что в игре есть нечто, выходящее за пределы непосредственного стремления к поддержанию жизни. Эта «целенаправленность игры являет на свет некоторую нематериальную стихию, включенную в сущность игры»³. 

Многие физиологи и  психологи пытались выявить функции  игры. Хейзинга зафиксировал лишь некоторые попытки:

1) источник и основа  игры могут быть сведены к  высвобождению избыточной жизненной  силы;

2) живое существо, играя,  следует врожденному инстинкту  подражания, или удовлетворяет потребность  в разрядке, или нуждается в  упражнениях на пороге серьезной деятельности, которой потребует от него жизнь, или же игра учит его уметь себя сдерживать;

3) некоторые ищут это  начало во врожденной потребности  что-то мочь, чему-то служить причиной, в стремлении к главенству  или к соперничеству;

4) другие видят в  игре невинное избавление от опасных влечений, необходимое восполнение односторонне направленной деятельности или удовлетворение некоей фикции желаний, невыполнимых в действительности, и тем самым поддержание ощущения собственной индивидуальности

Однако Хейзинга не считает эти объяснения подходящими. Он говорит о том, что можно было бы принять эти толкования не запутавшись в понятиях, но поскольку они не исчерпывающие, то верны лишь отчасти. Хотя если бы хоть одно из них было исчерпывающим, то оно «исключило бы все остальные либо, как некое “высшее единство охватывало их и вбирало в себя»⁴.

Также, эти попытки объяснения игры отводят второстепенное место  вопросам: «что есть игра сама по себе?»  и «что значит игра для играющего?». «Эти объяснения, оперируя мерилами экспериментальной науки, спешат проникнуть в самое тело игры, ничуть не проявляя ни малейшего внимания прежде всего к глубоким эстетическим особенностям игры»⁵. Например, накал игры нельзя объяснить никаким биологическим анализом - а ведь именно в этом состоит сущность игры. Автор ставит вопрос: природа могла бы дать своим отпрыскам такие полезные функции, как высвобождение энергии, расслабление после затраты сил, приготовление к суровым потребностям жизни и компенсация несуществующих желаний, всего-навсего  в виде механических упражнений и реакций, так почему же она дала игру, с её напряжением, радостью, потехой? Такой элемент игры, как шуточность, потешность,  сопротивляется любому анализу, любой рациональной интерпретации. Этот элемент, как сказано было ранее, определяет сущность игры. 

В своей концепции Й. Хейзинга описывает, что игра относится  к области иррационального, так  как игра простирается на животных и на человеческий мир, она не может  быть обоснована никакими рационалистическими  связями, ведь «укорененность в рассудке означало бы, что её пределы - человеческий мир»⁶. Существование игры не связано ни с какой-либо ступенью культуры, ни с какой-либо формой мировоззрения . «Игра, какова бы ни была её сущность, не есть нечто материальное»⁷. Даже у животных она  находится за границей физического существования. Исследователь пишет, что «с точки зрения мира, мыслимого как детерминированный, то есть как чисто силовое взаимодействие, игра есть нечто избыточное. Лишь с вторжением духа, который сводит на нет эту детерминированность, наличие игры становится возможным, мыслимым, постижимым»⁸.

Существование игры утверждает сверхлогический характер положения  в космосе: животные могут играть, следовательно, они нечто большее, чем механизмы; человек играет и  знает, что он играет, следовательно, он нечто большее, нежели разумное существо, так как игра неразумна.

Далее Хейзинга пытается рассматривать понятие игры вне  контекста ее психической или  физиологической обусловленности. Он дает понятие игры в культуре, как некой данности, «предшествующей самой культуре, сопровождающей и пронизывающей ее от истоков вплоть до той фазы культуры, которую в данный момент переживает сам наблюдатель»⁹. Наблюдатель находит присутствие игры как определенной особенности или качества поведения, отличного от обыденного, повседневного  поведения в жизни. Игра ему интересна как некая форма деятельности, форма, наделенная смыслом, и как социальная  функция. Наблюдатель будет пытаться понять игру так, как  воспринимает её сам игрок, в её первичном значении. Если он придет к выводу, что игра основывается на обращении с определенными образами, то захочет понаблюдать, как они проявляются в самой игре, и попытаться понять игру, как фактор культурной жизни.

Автор говорит о том, что наиболее заметные первоначальные проявления общественной деятельности человека все уже пронизаны игрою. Так, с помощью мифа «люди пытаются объяснить земное, помещая основание человеческих деяний в область божественного»¹⁰. В каждом из тех причудливых образов, в которые миф облекает все сущее, изобретательный дух играет на грани шутливого и серьезного. О таком аспекте игры как несерьезность мы будем говорить подробнее в третьем параграфе.

В мифе и культе зачинаются, однако, великие движущие силы культурной жизни: право и порядок, общение и предпринимательство, ремесло и искусство, поэзия, ученость, наука. И все они, таким образом, уходят корнями в ту же почву игровых действий.

Хейзинга выявляет следующие признаки игры:

1) Игра свободна, она есть свобода;.

2) Игра не есть обыденная или настоящая жизнь. Любая игра способна во все времена полностью захватывать игроков, принимающих в ней участие. Противопоставление игра – серьезность всегда подвержено колебаниям. Недооценка игры граничит с переоценкой серьезности. Игра оборачивается серьезностью и серьезность – игрою.

3) Игре присуща замкнутость,  ограниченность. Игра обособляется  от обыденной жизни местом  и продолжительностью. Ее течение  и смысл заключены в ней  самой.

4) Игра устанавливает порядок,  она сама есть порядок. Порядок,  устанавливаемый игрой, непреложен. Малейшее отклонение от него мешает игре, вторгается в ее самобытный характер, лишает ее собственной ценности. Эта связь с идеей порядка и есть причина того, почему игра, судя по всему, в столь значительной мере лежит в области эстетического.

5) Напряжение. Напряжение – свидетельство  неуверенности, но и наличия  шанса. В нем сказывается и  стремление к расслаблению. Что-то  удается при определенном усилии. В азартных играх и в спортивных  состязаниях напряжение доходит  до крайней степени. Именно элемент напряжения сообщает игровой деятельности, которая сама по себе лежит вне области добра и зла, то или иное этическое содержание.

6) В каждой игре свои правила.  Ими определяется, что именно  должно иметь силу в выделенном  игрою временном мире. Правила игры бесспорны и обязательны, они не подлежат никакому сомнению.

7) Особенность и обособленность  игры обретают наиболее яркую  форму в таинственности, которой  она столь охотно себя окружает. Хейзинга приводит в пример  обряд инициации мужчин у первобытных народов, где женщинам не разрешено принимать участие, что делает для них обряд инициации таинственным, и т.д.

8) Не маловажно также, что  играющие создают новое сообщество - группу, которая сохраняет свой  состав и после того, как игра  закончилась.

Подводя итог сказанному, исследователь  пишет о том что «мы можем  назвать игру с точки зрения формы  некоей свободной деятельностью, которая  осознается как ненастоящая, не связанная с обыденной жизнью и тем не менее могущая полностью захватить играющего; которая не обусловливается никакими ближайшими материальными интересами или доставляемой пользой; которая протекает в особо отведенном пространстве и времени, упорядоченно и в соответствии с определенными правилами и вызывает к жизни общественные объединения, стремящиеся окружать себя тайной или подчеркивать свою инакость по отношению к обычному миру своеобразной одеждой и обликом»¹¹.  Хейзинга сводит функцию игры к двум параметрам: игра  - борьба за что-то и представление этого что-то. «Обе эти функции могут и объединяться, так что игра представляет борьбу за что-то или же превращается в состязание в том, кто именно сможет показать что-то лучше других»¹². 

«Представлять означает, по самому происхождению этого слова, не что иное, как ставить перед глазами»¹³. Хейзинга говорит, что это может быть просто показ чего-то из природы. Например, павлин распускает свое оперение для того чтобы привлечь самку. Иногда павлины даже прибегают к некоторым танцевальным па. Однако мы не знаем что чувствует или ощущает в этот момент животное. Второй приводимый автором пример – это дети. Дети преисполнены образности, они часто воображают, причем что-либо возвышенное, отрешенное от действительности. Например, ребенок представляет, что он тигр или принц.

Далее исследователь переходит от детских представлений об игре к представлениям ранних архаических культур, и у него возникает вопрос: культ - дело самой высокой и самой священной серьезности, может ли он при этом быть также игрою?  Анализ человеческой культуры позволяет скачать, что игровой характер характерен для самых возвышенных действий (игра спортсмена, актера, скрипача), но можно ли утверждать что священнослужитель, совершая ритуал жертвоприношения, остается в рамках игры? Йохан Хейзинга доказывает, что священнодействие есть игра по своей  форме, поскольку оно переносит всех своих учасников в иной мир, отличный от обыкновенного. Здесь Й. Хейзинга ссылается на Платона: «Платон это тождество игры и священнодействия принимал как безусловную данность. Он, не колеблясь, включал в категорию игры предметы священные»¹⁴. 

«В этом Платоновом отождествлении игрового — и священного последнее  не принижается тем, что его называют игрою, но сама игра возвышается тем, что понятие это возводят вплоть до высочайших областей духа»¹⁵. Автор соглашается с Платоновским суждением и можно сказать, что именно это и есть игровая концепция Хейзинги. Далее он поясняет «мы уже говорили в начале нашего рассуждения, что игра существует до всякой культуры. В определенном смысле она витает поверх каждой культуры или во всяком случае от нее не зависит»¹⁶.

Хейзинга далее пытается определить, в чем определяется внутренняя связь  культа с игрою,  и где граница  между священным действием и  игрой? «Среди формальных признаков  игры первое место занимает пространственная выхваченность этой деятельности из обыденной жизни. Некое замкнутое пространство, материальное или идеальное, обособляется, отгораживается от повседневного окружения»¹⁷. Имеется ввиду, что для священнодействия характерно то, что жертвоприношение происходит на священном месте. И для игры также характерна отгороженность: ипподром, теннисный корт и т.д. Это общее сходство объясняется следующим образом: отвести от святилища пагубные воздействия, которые могут ему угрожать из вне. Таким образом, освященное действие формально совпадает с игрой.

Что же касается границ священного действия и игры то Й. Хейзинга говорит о  том, что игровое настроение по своему типу изменчиво - в любую минуту может  вступить в свои права обычная  жизнь. Совсем по-другому обстоит  дело с настроением священных празднеств, прервать которые нельзя. И все же, священная игра, столь необходимая для блага общества, чреватая космическим видением и социальным развитием, всегда лишь игра, деятельности которой протекает вне и поверх сферы трезвой обыденной жизни с её нуждой и серьезностью.

Оканчивая описание понятия игры в  концепции Хейзинги, нельзя не обратить внимание на заключительный вопрос к  которому он приходит в конце первой главы: как человек поднялся от низших форм религии к высшим? Сам автор  отвечает на этот вопрос так: «оценка священной мистерии как наивысшего достижимого выражения того, к чему нельзя подойти чисто логически, ни в коей мере при этом не устраняется. Освященное действие некоторыми своими сторонами во все времена остается включенным в категорию игры, но наличие такой подчиненности не мешает нам признавать его священный характер»¹⁸. 

§2. Роль игры в становлении культуры

«Говоря об игровом элементе культуры, мы не имеем намерения  утверждать, что среди различных  видов культурной деятельности игры занимают особо важное место или что культура в ходе эволюции появилась на свет из игры, и именно таким образом; что то, что первоначально было игрою, позже стало чем-то, что игрою уже не являлось и могло по праву называться культурой»¹⁹.

Йохан Хейзинга говорит о том, что культура изначально разыгрывается. Даже те виды деятельности, которые прямо направлены на удовлетворение жизненных потребностей, как, например охота в архаическом обществе, стремятся найти для себя форму игры. В играх люди выражают свое истолкование в жизни и мира. Не стоит толковать это так, что игра становится, оборачивается культурой, но культура в её изначальных фазах имеет характер игры, осуществляется в формах игры и проникнута её настроением.

Взаимосвязь игры и культуры, по мнению исследователя нужно искать в высших формах социальной игры, там, где она проходит в упорядоченных действиях группы или сообщества, или двух групп, противостоящих друг другу . «Игра в одиночку плодотворна для культуры лишь в весьма ограниченной степени»²⁰. Для того, чтобы доказать свою точку зрения, Й. Хейзинга приводит примеры из жизни животных: тетерева исполняют танцевальные па, вороны соревнуются в искусстве полета, беседковые птицы украшают свои гнезда, певчие птицы поют и т.д.²¹

И поскольку данный фактор игры существует в жизни животных, можно сделать вывод, что состязание и представление не проистекают из культуры, а предшествуют ей.

Далее можно выделить две неизменно  возвращающиеся формы, в которых  культура вырастает как игра и  в рамках игры - священное действо и праздничное состязание²². Но правомерно ли распространять понятие игры на всякое состязание? Через пример состязаний в Греции Й. Хейзинга доказывает это положение. «Состязание, как и любая другая игра, не имеет никакой цели, то есть финальный элемент действия заключен в процессе как таковом, вне прямого отношения к тому, что за этим последует. Результат игры как объективный факт сам по себе незначителен и безразличен»²³.  Исход игры или состязания важен лишь для тех, кто в ней участвует (игроков или зрителей), то есть для тех, кто вступает в игру и принимает её правила.

Также с игрой тесно  связано понятие выигрыша, это  понятие появляется тогда, когда  в игре есть противник. Выиграть - значит, возвысится в результате игры. Выигравший и в обычной жизни приобретает славу и почет, и его успех распространяется на всю группу, отождествляющую себя с победителем. Именно поэтому главное - это сама победа, причем прямая жажда власти не является здесь мотивом. Борются или играют ради чего - то, и в первую очередь - ради возможности наслаждаться победой. Поэтому в игре провозглашается ставка, заклад или приз.

Со всеми соревнованиями тесно связано не только ради чего, но и также в чем и с чем борются за первенство в силе и ловкости, в знании и в искусности, в роскоши и богатстве, в щедрости и в удаче, в знатности и в чадородии. Борются с помощью  силы, оружия, ума или рук, выставляя себя на показ, хвастаясь, ставя все на кон, и даже прибегают к хитрости и обману. Причем хитрость тоже превращается в предмет состязания и фигуру игры. Плутующего игрока  не стоит путать со шпильбрехером ведь «он делает вид, что следует правилам, пока не оказывается пойманным за руку» ²⁴.

«Этнология все более  явственно дает знать, что общественная жизнь в архаические периоды  культуры обычно основывалась на антитетическом и антагонистическом устройстве самого общества, и весь мыслительный мир такого общества был организован соответственно противоположным, заданным этой дуалистической структурой»²⁵.  Автор приводит в пример дуалистическую систему, когда «племя делится на две противостоящие половины, в соответствие со своими тотемами»²⁶. Данная система простирается на весь мир их представлений: каждое существо принадлежит той или иной стороне.

Наряду с делением племени  на две части люди группировались по признаку пола: китайское противопоставление инь и ян, женское и мужское начало. «Обособление по признаку пола стоит у истоков системы мышления, выражавшей этот обособление и конкретно проявлявшееся в разделении на группы юношей и девушек, которые на празднествах по времени года в ритуальных формах привлекают друг друга поочередным пением и играми»²⁷. Здесь находится ядро сферы подменных игр: поочередное пение, игра в мяч, ухаживание, загадки - все здесь внутренне взаимосвязано в форме живого общения между двумя полами.

Все эти формы состязания выдают связь с культом, так как  в отношении их постоянно сохраняется  убеждение, что они полезны и  необходимы для доброго следования времен года, созревания урожая и т.д.

«Агональную (состязательную) основу культурной жизни архаических обществ ни что не высвечивает с такой ясностью, как описание обычая индейских племен времен Британской Колумбии, известного в этнологии под названием “потлатч”»²⁸.  Суть потлатча, описанного у племени квакиутль, состоит в следующем: устраивается торжественный праздник, на котором одна из двух групп с чрезвычайной пышностью раздаривает пышные дары другой группе, не преследуя никакой иной цели, кроме как доказать этим свое превосходство. Единственно необходимое ответное действие - другая сторона обязана устроить и, по возможности, превзойти соперника. Атмосфера, в которой происходит вся эта церемония, - это атмосфера чести, выставления на показ и вызова. Единственное стремление здесь - престиж своей группы, повышение ранга и превосходство над остальными.

Й. Хейзинга, анализируя этот обычай, говорит о том, что «первичным во всем этом комплексе, называемом потлатч, действует агональный инстинкт, здесь первична игра всего общества ради возвышения коллектива или индивидуальной личности. Это серьезная игра, пагубная игра, порою кровавая игра, священная игра, и все же это – игра»²⁹ .

При любой системе архаического жизненного уклада на основе воинственной и благородной племенной жизни, вырастает идеал рыцарства и  рыцарственности, будь то у греков, арабов, японцев или христиан эпохи средневековья. И всегда этот идеал добродетели сохраняет неразрывную связь с признанием и утверждением чести, примитивной и внешне проявленной. Добродетель, честь, благородство и слава попадают в круг состязания, а, следовательно, и в круг игры.

Человек благородного происхождения  подтверждает свою добродетель действенным испытанием силы, ловкости, мужества, остроумия и т.д. «Это прославление добродетелей, как форма состязания, может переходить в поношение противника. Исследователь описывает особые турниры в похвальбе и хуле, где происходит состязания в моральных ценностях, а не в силе оружия»³⁰. Особые действия имеют при этом техническое значение, отличительного признака чести или позора. Здесь тоже прослеживается связь с потлатчем - состязание в богатстве и расточительности и поединками в похвальбе. Еще один из наиболее ярких примеров - соревнование в учтивости, т.е. уступить другому дорогу, которое состоит в том, что каждый старается побить противника благородством манер, уступить ему место, сойти с дороги. Состязание в учтивости, нигде не формализовано так, как в Китае.

Хейзинга в подтверждение  своих слов приводит примеры состязаний в поношении в древнеарабском язычестве, в греческой традиции, в германской ранней истории, находит их у англичан и французов.

Подробно останавливаясь на значении агонального фактора в греческой культуре, автор игровой концепции культуры приходит к тому, что все мистическое и магическое, героическое, логическое ищет форму и выражение в благородной игре. «Культура берет начало не как игра и не из игры, а в рамках игры. Антитетическая и агонистическая основа культуры задается в игре, которая древнее и первичнее, чем любая культура»³¹.

Из вышесказанного можно  сделать вывод о том, что «по  всей земле на территории обитания раннего человеческого общества господствует комплекс совершенно однородных представлений и обычаев агонистического характера»³². По всей видимости, эти состязательные формы возникают независимо от особенностей религиозный представлений, свойственных тому или иному народу. Готовое объяснение этой однородности лежит в самой человеческой природе, всегда устремленной к высшему, будь это высшее земной славой и превосходством или же преодолением всего земного. Врожденной функцией человека, благодаря которой осуществляется это стремление, и была игра. Поэтому, если в явлениях культуры, которые здесь имелись в виду, это игровое качество на самом деле первично, тогда было бы логично полагать, что между всеми перечисленными формами: потлатчем, состязанием в хуле, бравадой, кровавым поединком и т.д. не проходи никакой четной границы.

 

 

 

§3. Игра и сфера серьезного в понимании  Й. Хейзинги

 

Исследователь говорит  о том, что в нашем сознании игра противостоит серьезности. «Пока что это противопоставление остается столь же невыраженным, как и само понятие игры. Но если вглядеться чуть пристальней, то в противопоставлении игры и серьезности мы не увидим законченности и постоянства. Мы можем сказать: игра — это несерьезность. Но помимо того, что такое суждение ничего не говорит о положительных свойствах игры, оно вообще весьма шатко. Стоит нам вместо «игра — это несерьезность» сказать «игра — это несерьезно», как наше противопоставление лишается смысла, ибо игра может быть чрезвычайно серьезной. Более того, мы тут же наталкиваемся на различные фундаментальные жизненные категории, которые также подпадают под определение несерьезного и всё же никак не соотносятся с понятием игры»³³. Смех люди определенно противопоставляют серьезности, однако с игрой он никоим образом прямо не связан. Дети, спортсмены, шахматисты играют серьезно, без малейшей склонности к смеху.

Всё, что касается смеха, касается и комического. Комическое подпадает под понятие несерьезного, оно стоит в связи со смехом, оно возбуждает смех, но его взаимосвязь с игрой носит второстепенный характер. Игра сама по себе не комична ни для игроков, ни для зрителей. «Если фарс и потешное представление мы называем комическими, то это не из-за игрового действа самого по себе, но из-за его содержания. Мимику клоуна, комичную и вызывающую смех, можно лишь в самом общем смысле этого слова назвать игрою»³⁴.

Комическое Хейзинга связывает с глупостью. Но игра, говорит он, отнюдь не глупа. «Она вне противопоставления мудрость — глупость. Но и понятие глупости может послужить тому, чтобы выразить громадное различие между обоими жизненастроениями. В позднесредневековом словоупотреблении словесная пара безумие и разум довольно хорошо отвечала нашему различению игры и серьезности»³⁵.

Все термины этой группы понятий, к которым относятся игра, смех, забава, шутка, комическое и глупость, отличает несводимость к чему-то иному, особенность, которую нам уже довелось признать за игрой. Их смысл лежит в очень глубоком слое нашей духовной сущности.

Автор пишет, что чем больше мы пытаемся отграничить игровые формы от других, по видимости родственных им форм в нашей жизни, тем более очевидной становится их далеко идущая самостоятельность. «И мы можем пойти еще дальше в этом выделении игры из сферы основных категориальных противоположностей. Если игра лежит вне различения мудрость — глупость, то она в той же степени находится и вне противопоставления правда — неправда. А также и вне пары добро и зло. Игра сама по себе, хотя она и есть деятельность духа, не причастна морали, в ней нет ни добродетели, ни греха»³⁶.

Далее Хейзинга рассуждает о том, что игра развертывается как  бы понарошку, тем самым противопоставляется серьезности, кажущейся первичной. Он обращает внимание на то, что это сознание просто игры вовсе не исключает того, что просто игра может происходить с величайшей серьезностью, с увлечением. «Всякая игра способна во все времена полностью захватывать тех, кто в ней принимает участие. Противопоставление игра — серьезность всегда подвержено колебаниям. Недооценка игры граничит с переоценкой серьезности. Игра оборачивается серьезностью и серьезность — игрою. Игра способна восходить к высотам прекрасного и священного, оставляя серьезность далеко позади»³⁷.

Автор «Homo Ludens» также сравнивает понятия «серьезности» и «культа». Культ — дело самой высокой и самой священной серьезности. Хейзинга задается вопросом: а может ли культ при этом быть также игрою? В начале исследователь отметил: любая игра, ребенка ли, взрослого ли, может проходить с полнейшей серьезностью. «Противопоставление игра — серьезность мы привыкли рассматривать как нечто вполне окончательное. Но, по всей видимости, до самых глубин оно всё-таки не доходит»³⁸. Игровой характер может быть присущ самым возвышенным действиям. Также Хейзингу интересует, можно ли провести эту линию вплоть до культовых действий и утверждать, что священнослужитель, совершая ритуал жертвоприношения, всё-таки остается в рамках игры?