Миф как техника PR

Миф как техника PR

(на примере  пермских выборов с 1996 по 2006 гг.)  

Введение

Глава 1. Историческое значение понятия «миф».             

Исторические корни современного толкования понятия «миф».             

Концепция «линейного» времени  в мифах и классификация мифов  по их направленности.             

Миф о герое и особенности  героических «типов».

Глава 2. Мифологическая организация  коммуникативного пространства в PR              

Мифологизация героических  ролей с помощью средств массовой информации как техника PR.             

Политический PR и избирательные  технологии в России.             

Техники PR. Миф как одна из эффективных техник политического PR.

Глава 3. Способы представленности мифа о герое в политическом PR.              

Героическая мифологизация  как техника политического PR на примере  пермских выборов с 1996 по 2006 гг.             

Миф о герое как техника  политического PR в предвыборных текстах  кандидатов             

Юрий Трутнев   Семен Леви   Андрей Кузяев   Аркадий Кац             

Владимир Рыбакин   Игорь Шубин   Владимир Плотников

Заключение

Список литературы

Примечания 

Введение 

Тема нашей работы – «Миф как техника PR на примере пермских выборов с 1996 по 2006 гг.».

Актуальность и постановка проблемы исследования – Обращение к последним выборам главы Перми и депутатов Пермской городской думы и предстоящим выборам депутатов Законодательного собрания Пермского края, к неисследованному, но интересному материалу, обусловливает актуальность нашей работы.

По нашему мнению, тот факт, что  большинство пермяков на выборах  главы города проголосовало «против  всех», породила проблема неэффективного и неправильного использования  инструментов PR, в том числе мифа,  пермскими политтехнологами. Между тем исследование механизмов использования политического мифа как техники PR в период проведения предвыборных кампаний является актуальной задачей в области политтехнологий в современной России.

Теоретической основой  исследования служили работы о символической природе мифа (Вико Дж., Шеллинг Ф. В., Кассирер Э., Лосев А. В.), положения о мифе как неотъемлемой части коллективного бессознательного (Юнг К.,  Кэмпбелл Дж., Леви-Стросс К.), выводы о семиологической сущности специфики мифологического мышления (Лотман М. Ю., Успенский Б. А.), оценки мифа как художественного произведения (Потебня  А. А., Пропп В. Я.), выводы о мифе как своде регламентов и инструменте разрешения критических проблем (Малиновский Б.), а также исследования политического мифа как наиболее популярного в современном обществе (Сорель Ж., Манн Т., Нибур Р., Барт Р., Элиаде М.).

Объект исследования. Для того чтобы показать как «миф» используется в качестве техники PR, мы выбрали в качестве объекта исследования самые яркие PR тексты (агитационные листовки, биографии кандидатов, предвыборные программы, лозунги, заявления), использованные для продвижения кандидатов на выборах главы города Перми в 1996 г., депутатов Законодательного собрания области в 1999 г., главы города Перми в 2006 г.. 

Предметом исследования являлся механизм использования политического мифа как техники PR в период проведения предвыборных кампаний.

Цель данной работы – раскрыть механизм использования мифа как техники PR в период проведения предвыборных кампаний. Показать влияние эффективного и неэффективного использования такого инструмента PR как миф на соответствующие настроения в обществе.

Гипотеза данного исследования состоит в следующем:  миф является эффективной техникой, имеющей стратегическое значение для политического PR.

Задачи исследования:

1.     Исследовать происхождение понятий «миф» и «PR»,  разработать определение понятия «миф как техника PR».

2.     Проанализировать PR тексты, использованные кандидатами в период предвыборных кампаний, выяснить, с помощью каких механизмов миф внедрен в текст.

3.     Выяснить характер взаимосвязей эффективного и неэффективного использования такого инструмента PR, как миф, и соответствующих настроений в обществе.

Теоретическое значение исследования. В работе впервые на пермском материале качественно исследуется проблема использования мифа как техники PR.  Осуществлена попытка изучения взаимосвязей  эффективного и неэффективного использования мифа как инструмента PR и соответствующих настроений в обществе.

Практическое значение выполненного исследования определяется тем, что полученные выводы способствуют решению задач: а)привлечение  внимания политтехнологов к эффективным и зарекомендовавшим себя политтехнологиям; б) выявление механизмов, с помощью которых миф внедряют в PR тексты в) создание эффективных мифов в PR; г) избежание разного рода недовольств и протестных настроений в обществе. Предложенная нами модель исследования политических PR текстов с целью выявления внедренных в текст героических мифов была одобрена многими пермскими PR практиками и специалистами.  На основании данной модели были созданы политические PR тексты с использованием мифа как техники PR для некоторых кандидатов в депутаты  Пермской городской думы и на пост главы города. Также данная модель была воспроизведена и эффективно себя зарекомендовала при продвижении кандидата «Против всех». 

Структура и объем исследования: дипломная работа состоит из введения, трех глав, заключения, списка литературы (51 наименование) и приложения, включающего 4 PR текста. Общий объем работы – 70 страниц.

Во введении обоснована актуальность темы исследования, названы объект и предмет исследования, сформулированы его методологические принципы, цель, гипотезы и задачи; представлена информация о научной новизне исследования, теоретическом и практическом значении работы.

В теоретической части данной работы, в первой главе мы проанализировали историю происхождения понятий «миф», определили типы мифов, выбрали для настоящей работы «миф о герое», исследовали его специфику. Во второй главе нашего исследования мы привели определения PR как мифологической организации коммуникативного пространства, классифицировали PR, выявили специфику «политического PR», и определили, что миф является стратегической техникой политического PR.

В практической части мы исследовали как миф внедрен в анализируемые нами PR тексты: как семиотическая система, как коммуникативная система, как неотъемлемая часть коллективного бессознательного.

Предварить исследование хотелось бы цитатой из труда Эрнста Кассирера, внесшего крупнейший вклад в исследование мифов XX века:

«Миф всегда трактовался  как результат бессознательной  деятельности и как продукт свободной  игры воображения. Но в данных примерах миф создается в соответствии с планом. Новые политические мифы не возникают спонтанно, не являются диким плодом необузданного воображения. Напротив, они представляют собой  искусственные творения, созданные  умелыми и ловкими мастерами. Нашему XX веку – великой эпохе технической цивилизации – суждено было создать и новую технику мифа, поскольку мифы могут создаваться точно также и в соответствии с теми же правилами, как и любое другое современное оружие, будь то пулеметы или самолеты»[1]. 

Глава 1. Историческое значение понятия  «миф» 

Исторические корни современного толкования понятия «миф» 

Мы по-прежнему ищем героев. Элвис  Пресли, принцесса Диана после  смерти превратились в мифологических персонажей и даже породили своего рода религиозные культы. Но в подобном преклонении перед кумирами есть нечто ненормальное. Задача героического мифа – не дать людям объект для  обожания, а пробудить героический  миф в них самих. Миф должен вести к подражанию или соучастию, а не к пассивному созерцанию. А  мы разучились использовать миф как  средство духовного преображения.

О том же мы читаем в монументальном исследовании профессора, доктора филологических наук Ирины Черепановой «Ангельский  огонь. Красные PR России». «В больном  обществе сложно вырастить и воспитать  здорового человека. «Проработка» населения  особенно активно ведется во время  подготовки к политическим выборам (то есть практически всегда). И чем  выше уровень выборов – тем  активней воздействие. Разжигаются  страсти, скандалы, обвинения. Пылает огонь  разрушения.

Как превратить его в ангельский? Как сделать политическую рекламу  средством терапии, а не орудием  порчи?» [2]

В наше время миф, по мнению В. А. Лисичкина, является одним из центральных пунктов  «психологической войны» [3]. Благодаря средствам массовой информации процесс создания мифов резко ускорился. «Картина мира», то есть то, с чем человек сравнивает реальность, из целостной и взаимосогласованной становится фрагментарной, мозаичной, состоящей из набора мифов. Эти мифы подчас заставляют людей действовать против своих интересов.

Логично предположить, что сейчас, после разрушения многих образов  и конструкций советской эпохи, должно происходить создание и замещение  новыми мифами [4]. Один из главных элементов массовой коммуникации - это средства массовой информации, которые могут являться одним из главных источников мифов. СМИ могут выступать рупором, стоящих за ними лиц или структур; могут являться проявителем содержания массовой культуры и сознания. Следовательно, журналисты осознанно или неосознанно часто являются создателями или проводниками мифов.

Человек издревле был мифотворцем. Археологи обнаружили в неандертальских  захоронениях орудия труда, оружие и  кости жертвенных животных – свидетельства  веры в мир иной, незримый, но схожий с земным [5]. Эти захоронения указывают на то, что, осознав свою смертность, древнейшие люди выработали систему представлений, позволяющие с ней примириться. Таким образом, человека с незапамятных времен отличала способность порождать идеи, выходящие за пределы его повседневного опыта.

Интерпретируя мифологию как нечто  рациональное, современные ученые, критики и философы сделали ее недостоверной. В 1882 году Фридрих Ницше провозгласил, что Бог умер. И в каком-то смысле был прав. Без мифа, культа, ритуала и нравственной жизни чувство сакрального действительно умирает. Превратив Бога в некую абстрактную истину, постигаемую лишь средствами критического разума, современные люди убили его для себя.

Безумный человек в притче из «Веселой науки» Ницше утверждает, что смерть Бога оторвала человечество от его корней. «Есть ли еще верх и низ? – вопрошает он. – Не блуждаем ли мы словно в бесконечном  Ничто?» [6]

В начале XVIII века увидела свет книга  Вико Дж. «Основания новой науки  об общей природе наций»[7]. Это первое серьезное философское осмысление мифа. Для нас, прежде всего, важны размышления Вико о своеобразии мифологии («божественной» поэзии), которая определяется неразвитыми и специфическими формами мышления, сравнимыми с детской психологией. Эта характеристика мифологического «поэтического» мышления предвосхищает дальнейшие толкования, особенно если учесть глубокое понимание Вико метафорической природы мифа, а также некоторое приближение к пониманию мифологической символики.

Далее наступает романтический  этап в осмыслении мифа. Романтическая  философия мифа получила свое завершение у Ф. В. Шеллинга. В романтической  философии миф преимущественно  трактовался как эстетический феномен, но ему вместе с тем придавалось  особое значение как прототипу художественного  творчества, имеющему глубокое символическое  значение; преодоление традиционного  аллегорического толкования мифа в  пользу символического - ее основной пафос [8].

Необходимо оценить серьезность  вклада в понимание мифологии, сделанного немецкой философией от Гердера до Гегеля (в основном, с позиций  объективного идеализма) еще до серьезного развертывания собственно научного изучения мифов. В этой связи стоит  подчеркнуть, что позиция Маркса не только не зачеркивала их достижений, но прямо на них опиралась. Маркс  «высоко ценил поэтическую ценность древних мифов, отмечал их бессознательно-художественный характер и значение как почвы  и арсенала искусства, генетическую связь между своеобразием искусства  и его мифологическими предпосылками» [9].

Во 2-й половине XIX в. противостояли  друг другу две магистральные  школы изучения мифа. Первая их них, вдохновленная исследованиями Я. Грима, и не порвавшая полностью с  романтическими традициями (немецкие ученые А. Кун, В. Шварц, В. Манхардт, английский - М. Мюллер, русские - Ф. И. Буслаев, А. Н. Афанасьев, А. А. Потебня и др.), опиралась  на успехи научного сравнительно-исторического  индоевропейского языкознания и  ориентировалась на реконструкции  древнеиндоевропейской мифологии  посредством этимологических сопоставлений  в рамках индоевропейских языков.

Вторая школа - антропологическая  или эволюционистская (Э. Тэйлор, Э. Лэнг, Г. Спенсер и др.) - сложилась  в Англии и была результатом первых научных шагов сравнительной  этнографии. Ее главным материалом были архаические племена в сопоставлении  с цивилизованным человечеством. Возникновение  мифологии и религии Тэйлор относил  к гораздо более раннему, чем  Мюллер, собственно первобытному состоянию  и возводил не к "натурализму", а к анимизму, т.е. к представлению  о душе, возникшему, однако, в результате чисто рациональных размышлений  «дикаря» по поводу смерти, болезни, снов - именно чисто рациональным, логическим путем первобытный человек, по мнению Тэйлора, и строил мифологию, ища ответа на возникавшие у него вопросы по поводу непонятных явлений [10]. Мифология отождествлялась, таким образом, со своего рода рациональной «первобытной наукой».

Начиная с 10-х годов XX в. «ремифологизация», «возрождение» мифа становится бурным процессом, захватывающим различные  стороны европейской культуры. Сквозная тема для большинства исследователей этого периода на Западе - политическое мифотворчество. О политических мифах, с тех или иных позиций, писали: Жорж Сорель, Т.Манн, Р. Нибур, Р. Барт, М. Элиаде.

В. Дуглас в одной из статей говорит  о том, что миф в XX в. стал употребляться  в таких смыслах как: «иллюзия, ложь, лживая пропаганда, поверье, вера, условность или представление ценности в фантастической форме, сакрализованное  и догматическое выражение социальных обычаев и ценностей» [11].

Следует признать, что при всей разноречивости в определении миф  стал одним из центральных понятий  социологии и теории культуры в XX в.

В «аналитической психологии» К. Юнга миф в качестве «архетипа» стал синонимом коллективного бессознательного.

Малиновский положил начало так  называемой функциональной школе в этнологии. Он был подлинным новатором в вопросе о соотношении мифа и ритуала и, шире, - в вопросе о роли и месте мифов в культуре. Функционализм Малиновского противостоит классической английской антропологической школе своей основной установкой на изучение мифов в «живом культурном контексте «примитивных» экзотических племен, а не в «сравнительно-эволюционном плане» [12].

Полевые исследования Малиновского показывают, что миф в архаических обществах  кодифицирует мысль, укрепляет мораль, предлагает определенные правила поведения  и санкционирует обряды, рационализирует  и оправдывает социальные установления. Малиновский оценивает миф со стороны его прагматической функции  как инструмент разрешения критических  проблем и как орудие поддержания  гармонии с экономическими и социальными  факторами [13].

У истоков новых мифологических теорий стоит Л. Леви-Брюль, представитель  французской социологической школы, идеи которого о специфике первобытного мышления сыграли большую роль в  развитии теории мифа. Постановка вопроса  Леви-Брюлем о качественном отличии  первобытного мышления и его дологическом характере подрывала эволюционизмом классические взгляды на миф как  на наивное рациональное познание [14].

По мнению Леви-Брюля, мистические  элементы являются самыми ценными в  мифах. В них репрезентируется сопричастность, которая уже не ощущается непосредственно (культурному герою или мифическим предкам).

Результаты этнологических разысканий первых десятилетий двадцатого века были использованы в работах немецкого  философа Эрнста Кассирера. Важнейшим  принципом для этого исследователя  является рассмотрение духовной деятельности человека, и в первую очередь мифотворчества в качестве древнейшего вида этой деятельности - как «символической» - Кассирер называет человека «символическим животным»[15].

Аффективные состояния и сновидения как продукты фантазии, родственные  мифам, занимают еще большее место  в «глубинной» психологии, т.е. у  представителей психоаналитических школ Фрейда, Адлера, Юнга. Психоанализ связывает эти продукты фантазии с подсознанием или, во всяком случае, - с бессознательными, глубинными слоями человеческой психики.

Более интересную попытку связать  мифы с бессознательным началом  в психике предпринял К. Г. Юнг, который  в своей аналитической психологии отказался от обязательных поисков  сексуальных комплексов и сосредоточенности  на процессах «вытеснения» и перешел  к гипотезам относительно глубинного коллективно-бессознательного слоя психики.[16]

Дж. Кэмпбелл и особенно М. Элиаде - два наиболее популярных современных  автора обобщающих и обзорных трудов по мифологии. В то время как Кэмпбелл в основном примыкает к юнгианству, М. Элиаде лишь соприкасается с аналитической  психологией, претендуя на более  широкий синтез.

Значительная теория мифа была выдвинута  со структуралистических позиций французским  этнологом Клодом Леви-Строссом [17]. Леви-Стросс трактует мифотворчество как коллективно-бессознательную деятельность.

Ролан Барт в очерке «Миф сегодня» тесно связывает миф с языком и информацией, рассматривает мифологию  как часть семиотики, изучающей  значения независимо от их содержания. Миф, по Барту, есть своего рода «способ  значения», некая форма, имеющая  историческое основание, но совершенно независимая от природы вещей [18].

Среди русских ученых следует отметить А. В. Лосева, крупнейшего специалиста  по античной мифологии и связанному с ней кругу теоретических  проблем. Лосев не только не сводит миф к объяснительной функции, но считает, что миф вообще не имеет  познавательной цели. По Лосеву, миф  есть непосредственное вещественное совпадение общей идеи и чувственного образа. Он настаивает на неразделенности в мифе идеального и вещественного, следствием чего и является появление в мифе стихии чудесного, столь глубоко для него специфичной [19]. Исследователь подчеркивает, что миф не схема или аллегория, а символ, в котором встречающиеся два плана бытия неразличимы и осуществляется не смысловое, а вещественное, реальное тождество идеи и вещи.

Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский в  статье «Миф-имя-культура» приходят к выводу о сущности специфики  мифологического мышления: «отождествление  мифологических единиц происходит на уровне самих объектов, а не на уровне имен» [20]. Соответственно мифологическое отождествление предполагает трансформацию объекта, которая происходит в конкретном пространстве и времени. Логическое же мышление оперируетсловами, обладающими относительной самостоятельностью – вне времени и пространства.

В настоящем исследовании мы берем  за основу следующие представления  теоретических основателей и  современных исследователей о мифе:миф - семиологическая система (сплав означаемого и значащего, система символов и знаков), коммуникативная система (система особых текстов и сообщений), неотъемлемая часть коллективного бессознательного (система фантазий - традиций - состояний - сновидений). 

Концепция «линейного»  времени в мифах и классификация  мифов по их направленности 

Для архаических традиций не просто характерна вера в реальность мифа - в них словно бы непосредственно  присутствуют воплощенные образы мифологических персонажей. У сибирских народов, например, они «способны превращаться в видимый мираж, в тени, как  бы материализовываться, становиться  видимыми, вмешиваться в жизнь  людей, помогая в лечении, в охоте» [21], вселяясь в человека или уходя от него; В.Я. Пропп предлагал называть этот феномен «вторым виденьем» (чтобы отмежеваться от термина «фантазия», как раз обозначающего то, что в действительности не существует, а создано творческим усилием).

Наблюдения за ритмами ежегодно засыпающей и возрождающейся природы, за периодической сменой годовых  сезонов, фаз лунного месяца, дня  и ночи, порождают скорее циклическое, чем линейное ощущение времени. Ход  его осмысливается не как необратимая  последовательность, составленная из сменяющих друг друга неповторимых, но взаимообусловленных событий, участниками  которых являются единственные в  своем роде персонажи (индивидуальные или коллективные), а как навечно  установленный сценарий «первособытий» с их циклически воспроизводимыми последствиями  и контекстами; этот сценарий вновь  и вновь проигрывается в обрядах  и других текстах культуры.

Основой концепции «линейного»  времени является, вероятно, понимание  необратимости возрастных изменений  в течении человеческой жизни; проекция подобных обобщенных наблюдений на социальный и космический уровни (которые  на определенном этапе общественного  развития слабо различаются) приводит к появлению идеи «исторического»  времени.

Модели «циклическая»  или «линейная» доминируют в тех или иных традициях (Индия и страны буддийской культуры, с одной стороны, христианский мир, с другой), однако их сочетание с попеременным преобладанием, в виде компромиссного синтеза обнаруживается практически повсеместно. Продуктом такого рода синтеза является, например, представление о круговороте реинкарнируемых душ в чередовании смертей и новых рождений всех живых существ; эта концепция получила сложную разработку в религиозно-философских учениях Индии [22], но в гораздо более примитивной форме ее легко обнаружить и во многих архаических культурах.

По основной своей направленности миф, по замечанию исследователя  А. А. Потебня, этиологичен, т.е. он прежде всего объясняет возникновение мира и людского рода[23]. Это всегда рассказ о прошлом, к которому возводится происхождение нынешнего положения вещей (относящегося к космосу, к социальной общности, к отдельному человеку). Это касается как благоприятных сторон жизни (возникновение культурных достояний, включая предметы, тексты и обычаи), так и отрицательных (появление смерти, болезней, пороков и т.п.), что в свою очередь подразумевает изначальное совершенство эпохи первотворения.

Отсюда проистекают представления  о гармоническом миропорядке  в прошлом («золотой век» греческой  мифологии, «добрые старые времена» обыденного сознания, «благополучная советская эпоха» и т.п.), о его  нарушении в настоящем и о  всеобщей деградации человеческого  общества и самого человека, его  нравственной и физической природы.

Об ожидаемом будущем рассказывают эсхатологические мифы, т.е. мифы о конце мира. Сюда относится ожидание надвигающейся космической катастрофы, конкретные воплощение которой (Страшный суд и светопреставление, «тепловая смерть» вселенной, оскудение природных ресурсов, истоньшение озонового слоя) уже зависят от арсенала знаний и образов, имеющих определенную культурно-историческую обусловленность.

Эсхатологические мифы можно представить  себе как обращенную вспять космогонию: конец света есть обратный переход  от космоса к хаосу. Впрочем, «мифологическому хронотопу» знаком и образ грядущего  царства справедливости (ожидание рая  на земле, построения коммунистического  общества, исламского государства и  других форм «правильного» мироустройства и т.д.), также соотносимый с  изначальной гармоничностью эпохи  первотворения.

По своему возникновению эсхатологические представления вторичны, зависимы от концепций циклического времени  и от космогонических мифов. В  порядке явно неслучайной аналогии следует напомнить, что и в  истории языка будущее время  является более поздним, вторичным  по происхождению.

Надо добавить, что эсхатологические темы могут разрабатываться как  в рамках времени циклического, так  и «разомкнутого» линейного (такова христианская апокалиптика). 

Миф о герое и особенности  героических «типов» 

Исследователь Ранк О. выделяет еще  один тип мифа – миф о герое [24]. На нем нам кажется, стоит остановиться подробнее, так как в PR, и об этом мы еще будем говорить, активно используют именно «героический миф». «Вавилоняне, египтяне, евреи и индусы, жители Ирана и Персии, греки и римляне, так же как тевтоны и др., еще на ранней стадии развития начали прославлять своих героев, мифических правителей и царей, основателей религий, династий, империй или городов, одним словом, своих национальных героев, во множестве поэтических сказаний и легенд» [25].

В данной же работе считаем уместным, в соответствии с целями и задачами исследования, привести примеры способов представленности «мифа о герое» на примере пермских выборов с 1999 по 2006 гг.

Доктор филологических наук, профессор  Георгий Почепцов выделяет так называемые «типы», или «роли» героев. Например, тип рыцарявозникает в момент кризиса. Рыцарь появляется - разрешает его и вновь исчезает [26]. Это выгодная роль, поскольку она позволяет интерпретировать любой имеющийся недостаток как такой, о котором не знает первое лицо. Если бы оно знало, ничего такого не было. Такая роль позволяет совместить максимум положительности по отношению к первому лицу, так и любой максимум отрицательности в окружающей его действительности. Рыцарь, как правило, выведен из конфликта и поставлен над ним, что позволяет ему играть роль арбитра между двумя противоборствующими сторонами. Рыцарю позволено быть и добрым и злым одновременно. Он зол по отношению к врагам, но добр по отношению к своим сторонникам.

Есть еще роль - генерала (ср.: роль Пиночета). От генерала ждут не только командирского голоса, но и наказания всех и всюду виновных, чего не делает рыцарь, поскольку в его роли присутствует избирательность. Рыцарь, по своему определению, включается в действие лишь изредка, когда кризис достигнет максимума.

Роль хозяина – всеобщая, а не частичная роль, подобная первой. Если генерал наводит порядок в более системном виде, чем это может позволить себе рыцарь, то хозяин наводит порядок везде и всюду. Хозяин весь в трудах и не может откликаться на политические позывы и призывы. Он мастеровой, а не политик. Это очень выгодная роль с точки зрения отторжения политики и политиков в некоторых группах населения.

Роль молодого дарования – на эту роль умудренные опытом рыцарь или хозяин пытаются «загнать» своих молодых да ранних противников. Задав в ней «координату молодости», можно не бояться, что обладатель ее обгонит на повороте – все всегда будут думать, что у него все еще впереди, эти выборы еще не для него. С другой стороны, это выгодная координата, поскольку дает официальное право на неординарное поведение, моделируемое словами «еще перебесится». Даже попав во власть, данный образ трактуется как временный. Он там только потому, что таково мнение «старших товарищей».

Противоположная роль аксакала вновь не страшна для власти. Выступление в роли мудрого старца не может нести разрушительной силы, поскольку в запасе всегда есть аргумент - «вы это уже пробовали».

Правом неординарности обладает и  роль бунтарь-одиночка, из которого власть при желании может делать и клоуна.