Основные идеи философии Ф. Ницше

МИНИСТЕРСТВО  ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

СВЕРДЛОВСКОЙ  ОБЛАСТИ 

Государственное образовательное учреждение

среднего  профессионального образования

Свердловской  области

«НИЖНЕТАГИЛЬСКИЙ  ТЕХНИКУМ МЕТАЛЛООБРАБАТЫВАЮЩИХ ПРОИЗВОДСТВ  И СЕРВИСА» 
 
 
 
 

Контрольная работа

По дисциплине «Основы философии»

На  тему « Основные идеи философии Ф. Ницше». 
 
 
 
 
 
 

Руководители:

преподаватель

высшей  категории

Патина  Татьяна 

Александровна. 
 

Выполнил:

студент группы № 402

специальность 140613

Комаров Павел 

Николаевич 
 
 

Нижний  Тагил    
 

Цель  работы.  

Охарактеризовать  философию Ф. Ницше. 

Задачи. 

1.Представить  образ философа и круг связанных с его именем проблем от истоков (рубеж прошлого и нынешнего веков) и вплоть до наших дней (рубеж веков нынешнего и грядущего).

2.Является  ли Ф.Ницше националистом или  антисемитом?

3.Почему  отношение философа столь критично  к женщинам?

4.Отношение  Ф.Ницше к христианству.

5.Нужна  нам его философия?

6.Расмотрение  главной этической проблемы представленной  Ф.Ницше.

7.Что  означает слово «желательно»  в философии Ницше.

8.Чья  философия достойна большего  внимания: агрессивная и безжалостная  Ф.Ницше или созидательная Будды.

9.Вывод.  
 
 
 

  1.Существенно важно, что судьбы идей Ницше, их творческое переосмысление в отечественной философской традиции интересны не только для исследования этой традиции, но и для понимания взглядов мыслителя. Ведь сам ход Истории способствовал изменению прочтения сочинений Ницше, повлияв тем самым на существо воззрений философа. Итак, наша задача - представить образ философа и круг связанных с его именем проблем от истоков (рубеж прошлого и нынешнего веков) и вплоть до наших дней (рубеж веков нынешнего и грядущего).

  В западной, прежде всего американской и немецкой литературе, проблеме осмысления идейного наследия Ницше в России посвящено немало специальных работ. В июне 1983 и 1988 годов в Фордхамском университете (Нью-Йорк, США) были проведены международные конференции, результатом которых стало издание представляющих огромный научный интерес сборников "Ницше в России" (Nietzsche in Russia / Ed. By B/Rosenthal/ Princeton University Press, 1986) и "Ницше и Советская культура : союзник и противник " (Nietzsche and Soviet Culture: Ally and adversary / Ed. by B.Rosenthal. Cambridge University Press, 1994)1. Вообще, тема восприятия творчества Ницше мыслителями из различных стран мира крайне популярна в международной историко-философской науке. Существует целый ряд исследований, посвященных влиянию учения Ницше на духовную традицию не только стран Западной и Восточной Европы, но и Америки, и даже Азии2. В отечественной же науке проблема "Философия Ницше в России" еще только начинает разрабатываться3.

  Философия Ницше, ставшая ключом к культурному  коду новой духовной парадигмы начала ХХ столетия - века модерна4, может служить доказательством принципиальной близости отечественного и европейского типов ментальности, взаимосвязи и взаимопроникновения специфических духовно-национальных образований средиземноморской субэкумены5. Взаимное обогащение культур - - закон бытия мировой истории. Заимствуя у другой культуры то, что отвечает ее собственным запросам, культура-преемница обнаруживает доселе неведомое "избирательное средство" (В.Страда) между собой и тем, что ею усваивается. Нередко воздействие одной культуры на другую дает импульс к творческому взлету, созиданию не бывших прежде духовных ценностей. Но глубокий и органический культурный синтез может состояться лишь при условии близости предшествующего духовного опыта встретившихся во времени интеллектуальных формообразований. Именно такой творческий характер носило восприятие идей Ницше в России начала ХХ века. Отечественная культура не пассивно приняла чужое влияние, а откликнулась на то, что отвечало ее внутренним духовным нуждам: "...активное восприятие Ницше в России - это не просто влияние, а судьба"6. Творчество германского философа получило в России специфическую трактовку. Ницше, как он был прочитан российской интеллигенцией, оказался настолько близким традиционной отечественной мысли, что один из ведущих современных славистов назвал его "самым русским" из западных философов7.

  2.Ницше не националист, он не проявляет излишнего восхищения Германией. Ему нужна интернациональная правящая раса, которая должна будет господствовать на земле - 'новая широкая аристократия, основанная на наиболее суровой самодисциплине, в которой воля философов-властителей и художников-тиранов будет запечатлена на тысячи лет'.

  Не  является он и антисемитом, хотя и  думает, что в Германии имеется  столько евреев, сколько она может  ассимилировать, и не следует допускать  их дальнейшего притока. Он не любит  Новый завет, но о Ветхом говорит с большим восхищением. Отдавая справедливость Ницше, надо подчеркнуть, что многие современные теории, имеющие определенную связь с его общими этическими воззрениями, противоположны его ясно выраженным взглядам.

  3.Заслуживают внимания два приложения его этики: во-первых, отвращение к женщинам, во-вторых, его жестокая критика христианства.

  Он  никогда не устает яростно поносить женщин. В своей псевдопророческой книге 'Так говорил Заратустра' он пишет, что женщины еще не способны к дружбе: они все еще кошки и птицы или, в лучшем случае, коровы. 'Мужчина должен воспитываться для войны, женщина - для отдохновения воина. Все остальное - вздор'. Это отдохновение воина должно быть довольно-таки своеобразным, если судить по наиболее выразительному афоризму Ницше на этот счет 'Ты идешь к женщине? Не забудь плетку!' Он не всегда столь свиреп, хотя и всегда одинаково презрителен. о 'Воле к власти' он пишет: 'Мы находим удовольствие в женщине, как в более изящном, более тонком и эфирном создании. Какое удовольствие встретить создание, у которого в голове только танцы, чепуха и наряды! Женщины всегда были наслаждением для всякой сильной и глубокой мужской души'. Однако даже эти привлекательные свойства можно обнаружить в женщинах только до тех пор, пока их держат в повиновении мужественные мужчины; как только женщины достигнут какой-то независимости, они становятся невыносимы. 'У женщин так много оснований для стыда; в женщине скрыто столько педантизма, поверхностности, повадок классной наставницы, мелкой самонадеянности, распущенности и нескромности... Все, это лучше всего сдерживалось и подавлялось до сих пор страхом перед мужчиной'. Так пишет он в 'По ту сторону добра и зла' и добавляет, что женщину надо рассматривать, как собственность, следуя примеру жителей Востока. Все его поношения женщин предлагаются как самоочевидные истины; они не подкреплены ни свидетельством истории, ни его собственным опытом знания женщин, который почти полностью ограничивался его сестрой.

  4.Ницше возражает против христианства, потому что оно принимает, как он выражается, 'рабскую мораль'. Интересно проследить резкое различие между его аргументами и аргументами французских философов, предшественников революции. Они считают, что догмы христианства ложны, что христианство учит покорности тому, что представляется волей Бога, тогда как уважающее себя человеческое существо не должно склоняться ни перед какой высшей властью, что христианские церкви стали союзником тиранов и помогают врагам демократии отрицать свободу и продолжать угнетать бедноту. Ницше не заинтересован в метафизической истинности ни христианства, ни любой другой религии; будучи убежден, что никакая религия в действительности не истинна, он судит обо всех религиях только по их Социальным следствиям. Он согласен с французскими философами в их протесте против подчинения предполагаемой божьей воле, но он заменяет ее волей земных 'художников-тиранов'. Покорность хороша (для всех, кроме этих сверхчеловеков), но не покорность христианскому Богу. А что касается союза христианских церквей с тиранами и врагами демократии, то, говорит он, это прямо противоположно истине. Согласно ему. Французская революция и социализм, в сущности, по духу своему тождественны христианству. Все это он отрицает и все по той же причине: он не желает рассматривать всех людей как равных ни в каком отношении.

  Буддизм и христианство, говорит он, одинаково  являются 'нигилистическими' религиями  в том смысле, что они отрицают исходное различие ценности между одним  и другим человеком, но буддизм все  же вызывает меньше возражений. Христианство - дегенеративно, полно разлагающихся элементов; его движущая сила - это бунт 'недоделанных и неполноценных'. Этот бунт начали евреи, его занесли в христианство 'святые эпилептики', вроде св. Павла, лишенного всякой честности. 'Новый завет - это евангелие полностью подлых Разновидностей человека'. Христианство - самая фатальная и соблазнительная ложь из всех когда-либо существовавших. Никто из выдающихся людей никогда не был подобен христианскому идеалу, взять хотя бы героев 'Жизнеописаний' Плутарха. Христианство должно быть осуждено за отрицание ценности 'гордости, пафоса расстояния, великой ответственности, бьющей через край жизнерадостности, Прекрасной звероподобности, инстинктов войны и завоевания, обожествления страсти, мести, гнева, чувственности, риска и знания'. Все это вещи хороши, и все их христианство объявляет плохими, - так Утверждает Ницше.

  Христианство, доказывает он, стремится смирить  человеческое сердце, но это ошибка. В диком звере есть нечто великолепное, что он теряет, будучи укрощен. Преступники, с которыми общался Достоевский, были лучше его, так как обладали большим самоуважением. Ницше внушает  отвращение, покаяние и искупление, которое он называет 'folie circulaire'. Нам трудно освободиться от такого способа мышления о поведении человека: 'Мы - наследники вивисекции сознания и самораспятия двух тысячелетий'. Приведу весьма красноречивый отрывок о Паскале, заслуживающий, чтобы его процитировали, так как он лучше всего показывает отрицательное отношение Ницше к христианству: 'Из-за чего мы боремся с христианством? Из-за того, что оно стремится разрушить сильных, разбить их дух, использовать минуты усталости и слабости, превратить их гордую уверенность в беспокойство и тревогу; из-за того, что оно знает, как отравлять благороднейшие инстинкты и заражать их болезнью, пока их сила, их воля к власти не обернется против них, до тех пор, пока сильные не погибнут из-за чрезмерного самопрезрения и принесения себя в жертву, - отвратительный способ гибели, наиболее знаменитым примером которого является Паскаль'.

  На  месте христианского святого  Ницше желает видеть того, кого он называет 'благородным' человеком, но не в качестве представителя всех, а как правящего  аристократа. 'Благородный' человек  способен на жестокость и при случае на то, что вульгарно рассматривается  как преступление. Он обладает чувством долга только по отношению к равным себе. Он покровительствует художникам и поэтам и всем, кто владеет каким-либо мастерством, но делает это как существо более высокого порядка, чем те, которые лишь умеют что-нибудь делать. На примере воинов он научился связывать смерть с интересами, ради которых он борется, жертвовать многим и относиться к делу достаточно серьезно, чтобы не щадить людей, придерживаться неумолимой дисциплины и позволять себе в войне насилие и коварство. Он сознает ту роль, которую жестокость играет в аристократическом превосходстве: 'Почти все, что мы называем 'высшей культурой', основано на одухотворении и интенсификации жестокости'. 'Благородный' человек есть, в сущности, воплощение воли к власти.

  5.Что мы должны думать об учении Ницше? Насколько оно истинно? Является ли оно в какой-то степени полезным? Есть ли в нем что-нибудь объективное или это просто фантазия больного о власти? Нельзя отрицать, что Ницше оказал огромное влияние, но не на философов-специалистов, а на людей литературы и искусства. Надо также признать, что его пророчества о будущем до сих пор оказываются более правильными, чем предсказания либералов и социалистов. Если Ницше - просто симптом болезни, то, должно быть, эта болезнь очень широко распространена в современном мире. Тем не менее в нем много такого, что надо отвергнуть просто как манию величия. Говоря о Спинозе, он пишет: 'Сколько личной робости и уязвимости выдаст этот маскарад больного затворника!' То же самое можно сказать и о нем самом, но с меньшим колебанием, ибо он не поколебался сказать так о Спинозе. Ясно, что в своих снах наяву он был воином, а не профессором, все люди, которыми он восхищался, были военными. Его мнение о женщинах, как у каждого мужчины, есть объективизация того чувства, которое он к ним испытывал, а это, очевидно, было чувство страха. 'Не забудь плетку!' - но 9 женщин из 10 вырвали бы у него эту плетку, и он это знал, поэтому он держался подальше от женщин и тешил свое раненое тщеславие злыми замечаниями.

  Он  осуждает христианскую любовь потому, что считает ее результатом страха: я боюсь, что мои сосед обидит меня, поэтому я уверяю его, что люблю его. Если бы я был сильнее и храбрее, я бы открыто показывал свое презрение к нему, которое я, конечно, чувствую. Ясно, что Ницше не мог себе представить, чтобы человек искренне чувствовал любовь ко всему человечеству, потому что он сам испытывал ко всему ненависть и страх, которые был вынужден скрывать под маской надменного безразличия. Его 'благородный' человек, которым был он сам в своих мечтах, полностью лишен сострадания, безжалостен, хитер, зол, занят лишь своей собственной властью. Король Лир на пороге безумия говорил: ...еще не знаю сам, Чем отомщу, но это будет нечто, Ужаснее всего, что видел свет.

  Вот в нескольких словах вся философия  Ницше. Ницше никогда не приходило  в голову, что стремление к власти, которым он одаряет своего сверхчеловека, само порождено страхом. Те, кто не боится своих соседей, не видят необходимости  властвовать над ними. Люди, победившие страх, не имеют неистовой способности  неронов - 'художников-тиранов' Ницше - искать наслаждения в музыке и резне, в то время, как их сердца полны страха перед неизбежным дворцовым переворотом. Я не стану отрицать, что частично в результате распространения учения Ницше реальный мир стал очень похож на его кошмар, только кошмар от этого не делается менее отвратительным.

  Следует признать, что имеется определенный тип христианской этики, к которому осуждающая критика Ницше может  быть применена справедливо. Паскаль  и Достоевский, которых он сам  приводит в качестве примера, - оба  имеют что-то жалкое в своей добродетели. Паскаль принес в жертву своему Богу великолепный математический ум, тем  самым приписывая Богу жестокость, которая является космическим расширением  болезненных душевных мук самого Паскаля. Достоевский не желал иметь  ничего общего с 'личной гордостью'; он согрешил бы, чтобы покаяться и  испытать наслаждение исповеди. Я  не стану обсуждать вопрос, насколько  в таких помрачениях ума следует  обвинять христианство, но я согласен с Ницше, считая прострацию Достоевского презренной. Я должен согласиться  и с тем, что прямота и гордость и даже некоторое самоутверждение  являются элементами самого лучшего  характера. Нельзя восхищаться добродетелью, в основе которой лежит страх.

  Есть  два вида святых: святой от природы  и святой из боязни. Святой от природы  искренне и непосредственно любит  человечество, он делает добро потому, что это дает ему счастье. Святой из боязни, наоборот, подобен человеку, который не ворует, потому что боится полиции, и который был бы злым, если бы его не сдерживали мысли об адском пламени или о мести соседей. Ницше мог представить себе только второй тип святого: он настолько полон страха и ненависти, что искренняя любовь к людям кажется ему невозможной. Он никогда не представлял себе человека, который, обладая всем бесстрашием и упрямой гордостью сверхчеловека, тем не менее не причиняет страданий, потому что у него нет такого желания. Может ли прийти кому-нибудь в голову, что Линкольн поступал так, как он поступал, из-за страха перед адскими муками? И все-таки для Ницше Линкольн - жалок, Наполеон - велик.

  6.Остается рассмотреть главную этическую проблему, которую поставил Ницше, а именно: должна ли этика быть аристократической или она в определенном отношении равно применима ко всем людям. Вопрос этот, в том виде, в каком я его только что поставил, не имеет ясного смысла, и очевидно, что наш первый шаг - попытаться сделать предмет обсуждения более определенным.

  Сначала мы должны попытаться отличить аристократическую  этику от аристократической политической теории. Приверженец бентамовского принципа наибольшего счастья для наибольшего числа людей исходит из демократической этики, однако он может думать, что общее счастье будет лучше всего обеспечено аристократической формой правления. Но позиция Ницше не такова. Он считает, что счастье простого народа не является частью добра как такового. Вес, что хорошо или плохо само по себе, существует только для аристократического меньшинства; что происходит с остальными, не имеет значения.

  Следующий вопрос: как можно определить высшее меньшинство? На практике им обычно бывает раса завоевателей или наследственная аристократия, а люди, относящиеся  к аристократии, обычно, по крайней  мере в теории, бывают потомками расы завоевателей. Я думаю, Ницше согласился бы с этим определением. 'Никакая мораль невозможна без хорошего происхождения', - говорит он нам. Он считает, что благородная каста сначала всегда бывает варварской, но что каждым своим возвышением человек обязан аристократическому обществу.

  Неясно, рассматривал ли Ницше превосходство  аристократа как прирожденное или  как обусловленное воспитанием  и средой. Если справедливо последнее, то трудно оправдать, почему остальные  лишены всех преимуществ, на которые  они могут ex hypothesi претендовать в равной мере. Отсюда я заключаю, что он считает аристократов-завоевателей и их потомков биологически высшими по отношению к их подданным, подобно тому как люди выше домашних животных, хотя и в меньшей степени.

  Что мы будем подразумевать под 'биологически высшим'? Мы будем считать, интерпретируя Ницше, что индивидуумы высшей расы и их потомки ближе стоят к 'благородным' в смысле Ницше: у них больше силы воли, больше мужества, больше порыва к власти, меньше сочувствия, меньше страха и мягкости.

  Теперь  мы можем сформулировать этику Ницше. Я думаю, что нижеследующее является беспристрастным анализом ее: победители в войне и их потомки обычно биологически выше, чем побежденные, поэтому желательно, чтобы вся  власть находилась в их руках и руководство осуществлялось исключительно в их собственных интересах.

  7.Здесь надо еще рассмотреть слово 'желательно'. Что 'желательно' в философии Ницше? С точки зрения постороннего, Ницше называет 'желательным' то, чего желает Ницше. При таком истолковании учение Ницше может быть выражено более просто и честно в одном предложении: 'Я желал бы жить в Афинах при Перикле или во Флоренции при Медичи'. Но это не философия, это факт биографии некоторого индивидуума. Слово 'желательно' - не синоним 'желаемого мной', оно обладает некоторой претензией, хотя и затемненной, на законодательную всеобщность. Теист мог бы сказать, что желательно то, чего желает Бог, но Ницше этого сказать не может. Он мог бы сказать, что знает, что такое добро, благодаря этической интуиции, но он не сказал бы этого, так как это звучит слишком кантиански. Объясняя слово 'желательно', он мог бы сказать следующее: 'Если люди будут читать мои работы, то некоторый процент читателей станет разделять мои желания в отношении организации общества. Эти люди, вдохновленные энергией и решимостью, которые даст им моя философия, могут сохранить и восстановить аристократию, будучи или сами аристократами или (как я) сикофантами аристократии. Таким образом, они достигнут более полной-жизни, чем они достигли бы, будучи слугами народа'.

  Имеется у Ницше другой элемент, который  очень похож на возражения, выдвигаемые 'закоснелыми индивидуалистами' против тред-юнионов. Победитель в борьбе всех против всех, вероятно, обладает определенными  качествами, которыми восхищается Ницше, например мужеством, находчивостью, силой  воли. Но если люди, не обладающие этими  аристократическими качествами (составляющие огромное большинство), объединяются, они могут победить, несмотря на то, что индивидуально они стоят  ниже. В этой борьбе объединенной черни  против аристократов христианство является идеологическим фронтом, как французская  революция была фронтом битвы. Нам  следует поэтому противодействовать всякого рода союзу индивидуально слабых из боязни как бы их объединенная мощь не превысила мощь сильных индивидуальностей. С другой стороны, нам следует способствовать объединению стойких и мужественных элементов населения. Первый шаг к созданию такого союза - это проповедь философии Ницше. Мы видим, что не так-то легко сохранить различие между этикой и политикой.

  Предположим, мы хотим - и я на самом деле хочу - найти аргументы против этики  и политики Ницше, какие доводы сможем мы найти? Имеются веские практические аргументы, показывающие, что попытка  достичь цели, которую ставил Ницше, на самом деле приведет к чему-то совсем другому. Потомственные аристократы  в наши дни дискредитированы. Единственной практически возможной формой аристократии является организация типа фашистской или нацистской или нацисткой  партии. Подобная организация вызывает оппозицию и, вероятно, будет побеждена  в войне; но если она и не будет  побеждена, то она должна вскоре стать  не чем иным, как полицейским государством, где правители живут в постоянном страхе быть убитыми, а герои заключены  в концентрационные лагери. В таком  обществе доверие и честность  подорваны доносами и предполагаемая аристократия сверхчеловеков вырождается в клику дрожащих трусов.

  Это, однако, доводы нашего времени, они  не были бы верны в прошлые времена, когда аристократия не вызывала сомнений. Правительство Египта управляло  по принципам Ницше несколько  тысячелетии. Правительства почти всех больших государств были аристократическими до американской и французской революций. Мы должны поэтому спросить себя: имеются ли достаточные причины предпочитать демократию форме правления, имеющей столь долгую и преуспевающую историю, или вернее, так как мы занимаемся философией, а не политикой, имеются ли объективные основания отвергнуть этику, с помощью которой Ницше поддерживает аристократию.

  Этическим вопросом, в противоположность политическому  является вопрос о сочувствии. Сочувствие выражается в том, что становишься  несчастным из-за страданий других, и это до некоторой степени  естественно для человеческого  существа. Маленькие дети огорчаются, когда слышат, как плачут другие дети. Но развитие этого чувства  у разных людей идет по-разному. Некоторые  находят удовольствие в том, что  причиняют страдание, другие, например Будда, чувствуют, что они не могут  быть полностью счастливы до тех  пор, пока какое-нибудь живое существо страдает. Большинство людей эмоционально делит человечество на друзей и врагов, сочувствуя первым, но не вторым. Такие  этики, как христианская и буддистская, содержат в своей эмоциональной  основе универсальное сочувствие, а  этика Ницше - полное отсутствие сочувствия. (Проповеди Ницше часто направлены против сострадания, и чувствуется, что в это отношении ему было нетрудно следовать своим заповедям.) Вопрос таков: если устроить диспут между Буддой и Ницше, смог бы кто-нибудь из них привести такой довод, который пришелся бы по вкусу беспристрастному слушателю? Я не имею в виду политических аргументов. Мы можем вообразить, что они оба предстали перед Всемогущим, подобно сатане в первой главе книги Иова, и дают ему советы, какого рода мир должен он создать. Что мог бы сказать каждый из них? Будда начал бы спор, говоря о прокаженных, отверженных, бездомных и несчастных; о бедняках, у которых болят натруженные руки и которые едва поддерживают жизнь скудным пропитанием; о раненных в битвах, умирающих в медленной агонии; о сиротах, с которыми плохо обращаются жестокие опекуны и даже о наиболее удачливых, но преследуемых мыслями о крахе и смерти. Из всего этого бремени печали, сказал бы он, надо найти путь к спасению, а спасение может прийти только через любовь.

  Ницше, которому лишь всемогущество Бога могло  бы помешать прервать Будду, разразился бы, когда пришла его очередь: 'О, Господи! Человече, ты должен научиться  быть более толстокожим. Зачем хныкать  из-за того, что простой люд страдает, или даже потому, что великие люди страдают? Простой люд страдает обыденно, страдания великих людей велики, а великие страдания не нуждаются  в сожалении, так как они благородны. Твой идеал чисто отрицательный - это отсутствие страданий, которое  может быть полностью обеспечено лишь в небытии. А у меня положительные  идеалы: я восхищаюсь Алкивиадом, императором  Фридрихом II и Наполеоном. Ради таких  людей любое страдание оправдано. Я взываю к тебе, Боже, как к  величайшему из творцов-художников, не позволяй, чтобы Твои артистические порывы обуздывала дегенеративная обуянная страхом болтовня этого несчастного психопата'.

  Будда, который на небесах успел изучить  историю всего, что произошло  после его смерти, и овладел  наукой, восхищаясь знанием и печалясь по поводу его применения людьми, отвечает со спокойной вежливостью: 'Вы ошибаетесь, профессор Ницше, думая, что мой  идеал чисто отрицателен. Действительно, он включает негативный элемент - отсутствие страдания, но вдобавок он имеет столько  же позитивного, сколько можно найти  в вашем учении. Хотя я и не особенно восхищаюсь Алкивиадом и Наполеоном, у меня тоже есть свои герои: мой последователь Иисус, потому что он учил людей любить своих врагов; люди, открывшие, как управлять силами природы и затрачивать меньше труда на добывание пищи; врачи, нашедшие средства против болезней; поэты, артисты и музыканты, которые несут на себе печать божественного блаженства. Любовь, знание и наслаждение красотой - это не отрицание; этого достаточно, чтобы наполнить жизнь самых великих из когда-либо живших людей'.

  'Все  равно, - ответил бы Ницше, - ваш  мир был бы пресным. Вам надо  бы изучать Гераклита, чьи труды  полностью продолжают существовать  в небесной библиотеке. Ваша любовь - это жалость, вызываемая состраданием; Ваша истина, если вы честны, - неприятна, ее можно познать  только через страдание; а что  касается красоты, то что более прекрасно, чем тигр, великолепие которого - в его свирепости? Нет, я боюсь, что если Господь предпочитает Ваш мир, то мы все умрем со скуки'.

  'Может  быть, вы и умрете, - отвечает Будда, - потому что вы любите страдания,  а ваша любовь к жизни - притворство.  Но те, кто действительно любит  жизнь, были бы счастливы так,  как никто не может быть  счастлив в теперешнем мире'.

  Заключение.

Что касается меня, то я согласен с Буддой, с  тем Буддой, какого я изобразил. Но я не знаю, как доказать, что он прав с помощью доводов, подобных доводам в математическом или  естественнонаучном споре. Мне неприятен  Ницше потому, что ему нравится созерцать страдание, потому, что  он возвысил тщеславие в степень  долга, потому, что люди, которыми он больше всего восхищался, - завоеватели, прославившиеся умением лишать людей  жизни. Но я думаю, что решающий аргумент против философии Ницше, как и  против всякой неприятной, но внутренне  непротиворечивой этики, лежит не в  области фактов, но в области эмоций. Ницше презирает всеобщую любовь, а я считаю ее движущей силой всего, чего я желаю для мира. У последователей Ницше были свои удачи, но мы можем  надеяться, что им скоро придет конец.