Влияние церковного пения на духовную жизнь христианина

27

Московский Патриархат

Белгородская Православная Духовная семинария

(с миссионерской направленностью)

Допускается к защите

Класс Александр Анатольевич

Проректор по научной работе

_________________________________

Иерей Андрей  Хвыля-Олинтер, к.ю.н.

«__»_________2004г.

КУРСОВАЯ РАБОТА

по специальности «Церковное пение»

на тему «Влияние церковного пения на духовную жизнь христианина»

Студент

4 курс                                                                                                         А. А. Класс

Руководитель                                                                                           Е. Н. Кравец

Белгород, 2004

содержание

ВВЕДЕНИЕ             

1. СВЯТЫЕ ОТЦЫ О ВАЖНОСТИ ПЕСНОПЕНИЙ В ЦЕРКВИ             

1.1. Высказывания святых отцов древности             

1.2. Взгляд  святителя Игнатия Брянчанинова

на духовность в пении             

2. ДУХОВНЫЕ РАЗЛИЧИЯ И СХОДСТВА МЕЖДУ ЦЕРКОВНЫМИ ПЕСНОПЕНИЯМИ И СВЕТСКОЙ МУЗЫКОЙ             

2.1. Византийское понимание пения в церкви в период его расцвета в 9-10 веках, и Русь как преемница Византии             

2.2. Различия между пением и музыкой             

2.3. Понимание церковного пения в среде русского, новопросвещённого  народа             

2.4. Возможные сходства духовного выражения между церковным пением и светской музыкой             

ЗАКЛЮЧЕНИЕ             

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ             

ВВЕДЕНИЕ

Тема пения в Церкви достаточно актуальна на сегодняшний день. Пение присутствует на каждом православном богослужении и составляет большую его часть. Мы не можем представить себе богослужение без пения. Но почему же так происходит, почему оно на таком важном месте, что должно оно привносить в человеческую душу по замыслу Творца? Попытаться ответить на эти вопросы я решил в своём сочинении. Пение и музыка почти постоянно сопровождают человека в его жизни и  имеют огромное влияние на него. Я, в свою очередь, выполняю послушание певца, люблю пение и это обстоятельство вынудило меня заняться изучением влияния пения на духовную жизнь христианина.

Свою работу я начинаю с цитат святых отцов древности о необходимости и пользе пения в Церкви. Из истории Церкви видно, что правильное пение угодно Богу и люди, которые угождали Богу таким пением, сподоблялись особых видений, благодатных исцелений и посещений Божиих. 

Так как в работе рассматривается вопрос о влиянии пения на духовность, я перехожу далее к пониманию духовности, в трудах святителя Игнатия Брянчанинова, как святого, который переработал всё святоотеческое наследие и преподнёс его нам на более доступном и понятном  языке.

По мыслям святых отцов преображение  души человеческой, а именно для этой цели пришёл на землю Христос Спаситель, невозможно без усилия над собой, без борьбы со своими страстями, то есть в жизни христианина должна присутствовать аскеза; и по мыслям святых отцов пение есть аскетическая дисциплина, и не даром в древней церкви песнопения составляли люди просвещенные Духом Святым, причисленные впоследствии к лику святых.

В современном мире существует смешение понятий, в частности бытует мнение, что пение есть некая часть музыки. Но в музыке вообще, как в творении падшего человеческого естества не может присутствовать понятие аскезы. И именно этим музыка отличается от пения. То есть пение и музыка - разные вещи. Более подробно я разбираю это соотношение, опираясь на опыт Византийской Церкви и опыт Русской молодой Церкви, как преемницы византийского обряда и византийского богословия. Рассматривается понимание пения в среде Русского новопросвещённого народа, которое заключалось в строгом разделении понятий пение и игра, впоследствии, когда на Руси появилось слово музыка, оно объяснялось как идентичное слову игра.

Далее в пункте «Возможные сходства между церковным пением и светской музыкой» выискиваются точки соприкосновения между этими понятиями.

В заключении делаются выводы из проделанной работы, один из которых заключается в следующем: чем более церковное пение соответствует Духу Христовой Церкви, Тому Духу, Который сошел на Апостолов в день Пятидесятницы, тем более благоприятно влияние пение на душу христианина. И чем более оно отходит от святоотеческого понимания, тем менее благоприятно пение для возрастающей христианской души.

1. СВЯТЫЕ ОТЦЫ О ВАЖНОСТИ ПЕСНОПЕНИЙ В ЦЕРКВИ

1.1. Высказывания святых отцов древности

Пение в Православной Церкви занимает большую часть богослужения. Если вникнуть в суть дела, то мы увидим что это не случайно, ведь пение и музыка имеют огромное влияние на человека в его духовном и душевном формировании. Об употреблении пения в церкви святитель Иоанн Златоуст говорит следующим образом: «Послушай. Бог, видя, что многие из людей нерадивы, тяготятся чтением духовных писаний и неохотно принимают на себя этот труд, и, желая сделать этот труд вожделенным и уничтожить чувство утомления, соединил с пророчествами мелодию, чтобы все, услаждаясь стройностью напева, с великим усердием возносили Ему священные песнопения. В самом деле, ничто так не возвышает и не окрыляет душу, не отрешает её от земли, не избавляет от уз тела, не располагает любомудрствовать и презирать всё житейское, как  согласное пение и стройно составленная Божественная песнь. Природа наша так услаждается песнями и стройными напевами и имеет к ним склонность, что и грудные младенцы, когда плачут и бывают неспокойны, усыпляются ими. Часто и путешественники, в жаркий полдень, погоняя вьючных, продолжают путь с пением, и этими песнями облегчают тягость путешествия. Земледельцы часто, выполняя работу, поют, и мореплаватели, работая вёслами, делают тоже самое. Даже женщины, когда прядут, тоже поют.

Все, и женщины, и путешественники, земледельцы, и мореплавотели делают это для того чтобы облегчить трудность работы, так как душа при звуках  стройной песни легче может переносить скуку и труд. Поэтому, так как душа наша имеет склонность к этому роду наслаждения, то дабы злые духи введением развратных песен не испортили всего, Бог для ограждения от них установил псалмы, от которых бывает и удовольствие и, вместе польза.

От мирских песен может произойти вред, погибель и много других зол, потому что всё то, что есть в них дурного и безнравственного, проникая в душу, расслабляет её и развращает. Напротив, духовные песни доставляют великую пользу, великое назидание, великое освящение и служат руководством ко всякому любомудрию, потому что и слова их очищают душу, и Дух Святой скоро нисходит в душу, поющую эти песни.

А что действительно поющие их с разумением призывают на себя благодать Духа, о том так говорит Павел: «Не упивайтеся вином, в нем же есть блуд; но паче исполняйтеся Духом,- далее указывает и способ исполнения Духом: воспевающее в сердцах ваших Господеви» (Еф. 5,18-19). Что значит в «сердцах ваших»? Значит: с разумением, не так, чтобы уста произносили слова, а душа блуждала где-то по внешним предметам, но чтобы душа внимала тому, что произносит язык.

      Как туда, где грязь, бегут свиньи, а где цветы и благоуханья, там пребывают пчёлы, так и туда, где развратные песни, собираются бесы, а где песни духовные, туда нисходит благодать Духа и освящает уста и душу»[1].    

    О высоком достоинстве музыки и пения вообще, и об их благотворном влиянии на людей много говорят и философы, и музыканты всех времён, хранители нравов народных и воспитатели юношества. Эти искусства расширяют круг наших познаний, а вместе и область нашего бытия. Занятие ими открывает нам целый мир звуков, мир новый, обширный, прекрасный, радостный, в котором и водворяет нас как его членов. Оно затем развивает наш вкус к прекрасному, облагораживает и утончает наше чувство и возвышает наши желания над обыденными или низкими, недостойными человека привязанностями. Музыка, особенно пение, очень родны нашему духу, они служат наилучшим и утонченнейшим средством для выражения нашего чувства. Ими раскрываются самые глубокие душевные состояния, самые задушевные, благороднейшие, возвышенные и святые чувства, нередко не находящие в языке человеческом соответственных себе слов и выражений.

   Пением мы выражаем восторг нашего духа, успокаиваем  тревожное чувство, прогоняем скуку. Услаждаем и сокращаем часы досуга, выражаем грусть о минувшем благе и надежду на будущее. Пение облегчает тяжесть труда, делает сносными бедность и скорбь, увеличивает и упорядочивает нашу радость, отгоняет  малодушие, уменьшает страх опасности, воодушевляет к благим начинаниям.

    Таково искусство художественного сочетания и произведения звуков и его благотворное действие в жизни людей, но ещё более церковное пение по содержанию песнопений, и по мотивам, и по действию на людей гораздо выше, достойнее и благотворнее всякого мирского пения и музыки.

    С религиозной точки зрения способность к пению составляет отличительное свойство только разумных существ- ангелов и людей. Пение совместно с речью служит для них средством к выражению высоких чувств богопочтения, свойственных их природе. В Священном Писании, а равно и в явлениях святым и благочестивым людям, ангелы представляются сонмом, разделённым на лики или хоры, поющими хвалу Триединому Богу.

Ещё до сотворения человека, лишь только появились на тверди светила, - все ангелы восхваляли Творца гласом велиим (Иов. 38,7). Пророк Исаия видел серафимов, окружавших престол Господа Саваофа и взывавших: «Свят, Свят, Свят господь Саваоф! Вся земля полна славы Твоея» (Ис.6,3). Тайновидец Иоанн в Апокалипсисе неоднократно упоминает о пении блаженных небожителей: старцев, окружающих престол Господа, херувимов, ангелов и  великого сонма святых  мужей от всех племен, которые в разных выражениях с припевом аллилуйя воспевали хвалу Богу и Агнцу. В честь Рождества Христова вифлиемские пастыри видели «множество вой небесных, хвалящих Бога и глаголющих: Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение». (Лк. 2.13-14). Святой Игнатий Богоносец в видении видел ангелов, воспевающих Троицу попеременными песнями; и этот образ пения установил в Антиохийской церкви, где был епископом.[1]. В 439 году во время землетрясения в Константинополе, восхищенный на воздух отрок, слышал ангелов, поющих: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный»- с тех пор это песнопение установлено за богослужением.

    В земной  церкви пение, в общем, своём виде есть земной отзвук пения ангельского, есть голос древних пророков, учреждение людей святых, близких к Богу.

    В Новозаветной церкви пение освящено примерами Самого воплотившегося Господа и Его Пречистой Матери, учреждено апостолами, умножено и упорядочено святыми отцами. Св. Иоанн Златоуст говорит что: «Сын Божий принёс  людям все обилие благодати, - принес  нам  небесные песни  и таким образом землю  соделал небом»[2]. Воспевая гимны Богу,  люди становятся общниками небесных сил, подражают и уподобляются им. Известно, что в древности песнопения Богу составляли люди святые, в основном канонизированные в последствие, т.е. люди эти были проникнуты Духом Святым, Который и возбуждал в них желание хвалить Бога ангельским способом. 

    Существует немало исторических примеров, что церковное пение- дело Богоугодное, что люди, надлежаще употребляющие его, пользуются особым покровительством Божиим, преимущественно через Пречистую Богоматерь, а некоторые удостоились особых её явлений и милостей Божиих.

   Св. Роман сладкопевец получил дар песнопения через свиток, полученный от Богородицы. Так  же известен случай исцеления Пречистой руки св. Иоанну Дамаскину, которому отсек руку халиф Дамаска. Подобного исцеления ноги удостоился и афонский певец  14 века Иоанн Кукузель.

   По Никифору Каллисту, Богоматерь, явившись Косьме  Маюмскому, сочинителю песни  «Честнейшую херувим», с весёлым лицом сказала: «Приятным мне те, которые поют духовные песни, но никогда Я столь близка не бывала к ним, как, когда поют они сию новую песнь твою»[2].

   Присоединить к этому  надо и ещё и то, что пение, по учреждению Новозаветной Церкви, составляет необходимый элемент всякого общественного христианского богослужения, апостолами  и святыми отцами одобряется для всех христиан, как предмет достойный их упражнения, монастырскими же уставами  вменяется в обязанность монашествующим как при домашних молитвах, так и при рукоделии.

     Пение есть плод благодушия, и располагает певцов и слушателей к благодушию и связанным с этим чувством благодетельным последствиям. «Благодушествует ли кто: да поёт». (Иак.5,13).

          «Бог повелевает, чтобы твоя жизнь была псалмом, который бы слагался не из земных звуков (звуками я именую помышления), но получил бы сверху, из Небесных высот, своё  чистое и внятное звучание»[1],- пишет святитель Григорий Нисский.  Василий Великий: «Под псалтирионом - инструментом, настроенным для гимнов нашему богу, должно разуметь строение нашего тела, а под псалмом следует понимать действия тела под упорядочивающим руководством разума. Но возвышенно другое чтение: чистое созерцание и богословствование есть песнь. Ведь псалом – это музыкально упорядоченная речь, гармонически согласованная с мерными звуками инструмента, а песнь есть стройное и гармоническое звучание одного голоса без участия инструмента»[2]. Поэтому человек должен стать неким инструментом Духа Святого, и тогда вся его жизнь будет гимном Богу, а пение явится отражением бестелесного созерцания и богословствования, рождённого из сокровенного сердечного делания. И если есть основания называть икону «богословием в красках», то не меньше оснований можно найти для того, чтобы назвать церковное пение «богословием в звуках». Но если церковное пение имеет в основе своей правильную духовную жизнь, то, что же представляет собою она с церковной точки зрения?

Правильная церковная жизнь есть такое устроение жизни, которая организована и внутренне и внешне по церковному чину. Ведь вообще чин — это то, что отличает Церковь и церковную жизнь от всего, что вне Церкви. Вот почему церковное пение  есть, прежде всего, некий мелодический чин, находящий вы­ражение в принципе распева, который обеспечивает должный порядок последования мело­дий в богослужении, или, лучше сказать, соз­дает должное мелодическое чинопоследование. Основой и фундаментом этого чинопоследования является разделение всего мелодического материала распева на восемь отличных друг от друга мелодических категорий, образую­щих принцип осмогласия. Число восемь есть число Будущего Века и Вечности, и поэтому принцип осмогласия символически выражает вечное молитвенное предстояние человека пред Пресвятой Троицей. Однако содержание осмо­гласия не исчерпывается одним лишь симво­лическим смыслом. Ведь каждый отдельный глас есть не только определенная мелодиче­ская категория, но и категория» временная, ибо каждый глас, будучи закреплен за определен­ной неделей, неизбежно становится понятием календарным. Можно сказать, что глас есть мелодический знак определенной недели го­да. Сменяя друг друга на протяжении одно­го периода богослужебного года, гласы зада­ют некий священный ритм, под воздействием которого неизбежно пребывает каждый чело­век, регулярно посещающий храм. Ориентация всех периодов богослужебного года относи­тельно Пасхи приурочивает к ней и время жизни человека. Осмогласие осуществляет ос­вящение всей его жизни. Оно как бы накла­дывает печать Вечности на земное время, ор­ганизуя жизнь и устремляя ее на цели вне­временные.

    Для того чтобы принцип осмогласия был действенным и способным оказывать реальное влияние на духовную жизнь человека, от­дельные гласы должны обладать свойствами четкой опознаваемости и различимости. Дол­гое время считалось, что эти качества могут быть обеспечены ладовой системой, в которой каждый глас представляет собою лад опреде­ленной структуры со строго закрепленными «господствующими» и «конечными» звуками. Исследователь русского церковного пения про­тоиерей В. М. Металлов, подвергший критике этот взгляд, первым приблизился к пониманию истинной сущности осмогласия, открыв попевочный принцип его организации на мате­риале Знаменного распева. Несколько десяти­летий спустя тот же принцип был обнаружен австрийским музыковедом и композитором, од­ним из крупнейших исследователей византий­ской музыки Э. Веллесом в мелодиях сербско­го Октоиха, а затем и в некоторых других памятниках византийского церковного пения. Все эти открытия привели к коренному пере­смотру существовавшего ранее взгляда на природу осмогласия. «Не «гамма» служила основой композиции в ранней христианской и византийской гимнографии, а группа формул, совокупность кото­рых составляла материал каждого лада, — вот вывод, к которому пришел Э. Веллес вслед за В. М. Металловым. Что же касается ладовой структуры, то, как пишет тот же ис­следователь, «гамма и лад не существовали изначально как необходимая база композиции, а являются абстракцией, возникшей позже»[1].  Ин­тонации эти не изобретаются и не сочиняют­ся кем-либо, но обретаются в процессе аскети­ческой практики и черпаются из опыта умно­го сердечного делания. Являясь продуктом молитвенного подвига и строгой церковной жизни многих людей, попевки представляют собой мелодический язык молитвы, порожден­ный соборным творчеством.

1.2. Взгляд  святителя Игнатия Брянчанинова на духовность в пении

  Смысл понятия «духовность» великолепно раскрывает святитель Игнатий Брянчанинов в своей переписке с М.И. Глинкой следующим образом.

  Чтобы мыслить, чувствовать и выражаться духовно, надо доставить духовность уму, и сердцу и самому телу. Не достаточно воображать добро или иметь о добре правильное понятие; должно вселить его в себя, проникнуться им. Тем более это необходимо, что ясное понятие о добре есть вполне практичное, теория показывает только средства, как стяжать понятия о добре. Ясное понятие о добре есть уже самое добро, потому что добро, в сущности, есть мысль, есть дух, есть Бог. «Вкусите и видите» (Пс.33;9)- говорит Писание. Итак, духовное понятие - от духовного ощущения.

    Прекрасно уподоблено Евангелием человеческое сердце сокровищнице, из которой можно вынимать только то, что в ней находится. Истинный талант, познав, что Существо - Изящное - один Бог, должен извергнуть из сердца все страсти, устранить из ума всякое лжеучение, стяжать для ума Евангельский образ мыслей, а для сердца Евангельские ощущения. Первое даётся изучением Евангельских заповедей, а второе - исполнением их на самом деле. Плоды дел, то есть  ощущения, последующие за делами, складываются в сердечную сокровищницу человека и составляют его вечное достояние. Когда усвоится таланту Евангельский характер - а это сначала сопряжено с трудом и внутреннею борьбою - тогда художник озаряется вдохновением свыше, тогда только он может говорить свято, петь свято, живописать свято.

Первое познание человека в области духовной есть познание своей ограниченности, как твари, своей греховности и своего падения как твари падшей. Этому познанию гармонирует чувство покаяния и плача. Большая часть людей находится в состоянии греховности. Самые праведники подвергаются весьма часто тонким согрешениям и, как они очень внимательно наблюдают за собою, то и признают себя грешниками гораздо более, нежели все вообще люди, при том они по чистоте ума гораздо яснее других людей видят свою ничтожность в громадности и истории мира. На этих основаниях они усваивают себе чувство покаяния и плача гораздо более своих собратий, мало внимающих себе. И потому чувство покаяния и плача есть общее всему роду человеческому. Этим  чувством преисполнены многие песнопения, начиная с многозначительной молитвы, так часто повторяющейся за богослужением: «Господи помилуй». В этой молитве всё человечество плачет и с лица земли, где оно разнообразно страждет и в темницах и на тронах, вопиет к Богу о помиловании.

Однако не все церковные песнопения проникнуты плачем. Чувства некоторых из них, как и мысль, заимствованы, можно сказать, с неба. Есть состояние духа необыкновенно возвышенное, вполне духовное, при котором ум, а с ним и сердце, останавливаются в недоумении перед своим невещественным видением. Человек в восторге молчит всем существом, и молчание его превыше и разумнее всякого слова. В такое состояние приходит душа, будучи предочищена и предуготована глубоко-благочестивой жизнью. Внезапно перед истинным служителем обнаружится Божество непостижимым образом для плотского ума, образом, который невозможно объяснить вещественным способом и в стране вещества.[1]

2. ДУХОВНЫЕ РАЗЛИЧИЯ И СХОДСТВА МЕЖДУ ЦЕРКОВНЫМИ ПЕСНОПЕНИЯМИ И СВЕТСКОЙ МУЗЫКОЙ

2.1. Византийское понимание пения в церкви в период его расцвета в 9-10 веках, и Русь как преемница Византии

К X веку церковное пение в Византии представляло собою стройную и совершенную систему, детально разработанную и догматически обоснованную. Духовным ядром этой системы являлось святоотеческое учение о сущности и назначении церковного пения, которое представлялось как непосредственное продолжение внутреннего молитвенного делания и не мыслилось вне этого делания. Об этом читаем у святого Григория Синаита: "Гласное пение есть указание на вопль умный внутри...".[1]

Византийское церковное пение включало в себя не только слышимое пение, не только законы, управляющие этим мелодическим материалом, но и подразумевало знание глубинных духовных процессов, протекающих в сокровенных тайниках сердца и вызывающих к жизни те или иные принципы организации мелодического материала. Это знание, обретаемое путем аскетической подвижнической практики, указывало точные законы соединения движения сердца с движением голоса. Правильная духовная жизнь провозглашалась причиной и условием правильно построенной мелодии, и более того - правильная жизнь уже есть пение.

«Славяно-руссы в купели крещения восприняли уже очищенные, усовершенные и установившиеся формы христианского культа, общие востоку и западу, с незначительными частными уклонениями только чисто национального и местного характера. Было вполне естественно, что, придерживаясь общей схемы христианского культа, латинянин, грек, сириец, копт, каждый из них иначе выражал в частностях отдельные формы культа, тем, нисколько не нарушая основной идеи и характера культа и христианского религиозного общения народов. Вполне естественно было, что славяно-руссы в крещении своём восприняли формы культа, не без национальных особенностей того народа, откуда заимствована была ими и сама вера, обнаружив в последствии способность и потребность придать им собственную национальную окраску и более или менее отрешившись от чуждых национальных особенностей их. Таким образом, культ славяно-руссов должен был по необходимости заключать в себе общехристианские формы, заимствованный чуждый национальный придаток и собственные национальные наслоения последующего религиозно-культурного развития.»[1]

2.2. Различия между пением и музыкой

Сейчас приходится часто слышать, что пение в Церкви и народные песнопения имеют общий корень, одно основание - народную мысль народное творчество, и их нельзя разделять. Однако в русском народе не всегда эти понятия сводились воедино. Известно, что в 17 веке в трактате: «О пении божественном» диакон Иоаким Коренев писал: «Тот, кто, споря, лишился смысла, говорит, что церковное пение не происходит от музыки, что одно является музыкой, а другое нет. Я же всякое пение называю музыкой».[2] Это мнение об идентичности богослужебного пения  и музыки стало со временем доминирующим на Руси, и современные учёные медиевисты  уже безо всяких оговорок руководствуются им в своих исследованиях, рассматривая древнерусское богослужебное пение как одну из областей музыкального искусства.

Исходя из слов Коренева следует, что  в его время существовала противоположная точка зрения, самое же главное, можно указать ряд фактов, говорящих о том, что в России вплоть до середины 17 века существовало жесткое разграничение понятий богослужебного пения и музыки. В отличие от современного словоупотребления, оппозиция слов «петь» и «играть» не сводилась к оппозиции вокального и инструментального исполнения, но обозначало некое более фундаментальное противопоставление. Слова «пение» или «петь» обозначали пение в церкви и относились только к богослужебным песнопениям. Слова «играть» или «играние» обозначали пение  вне церкви, в миру и употреблялись даже в случаях чисто вокального исполнения песен. Вот почему применительно к мирским песням никогда не говорилось «спеть песнь», но употреблялось выражение «сыграть песнь». С другой стороны, категорический отказ от применения инструментов в Православной Церкви, был обусловлен острым осознанием того, что сам принцип игры теснейшим образом связан с мирским началом, противостоящим богослужебной сосредоточенности. Таким образом, для христиан, оппозиция «пения» и «игры» сводилась, в конечном счете, к оппозиции сакрального и профанного.

Оппозиция сакрального и профанного, скрывающаяся за словами «пение» и «играние», крайне характерна для традиционного древнерусского мышления.

Эта оппозиция может быть обнаружена уже в наиболее ранних русских письменных источниках, где с особой энергией подчеркивается недопустимость смешения и даже соприкосновения областей пения и играния. Так в «канонических ответах» киевского митрополита Иоанна 2 (+ 1089) допускается присутствие священнослужителей только до тех пор, пока не начнётся «игра»:  «Когда же войдут с игрой, плясками и гудением, то надлежит, как повелевают отцы, встать из–за стола, дабы не осквернить чувств видением и слышанием»[1].  С ещё большей настойчивостью эта мысль проводится в Киево–Печерском патерике, в котором повествуется о приходе преподобного Феодосия (+1073) к князю  Святославу Ярославичу. Преподобный застал князя, окруженного целой толпой играющих на различных инструментах. «Блаженный же, сидя с краю и опустив глаза, поник и, слегка наклонившись, сказал ему: «Будет ли так в том будущем веке?». И князь сразу же умилился слову блаженного, и немного прослезился, и повелел игру с тех пор прекратить. А  если он когда–либо и приказывал играть, то, когда узнавал о приходе блаженного Феодосия, повелевал им останавливаться и молчать».[1] Подобная компромиссная попытка сохранить равновесие между двумя противоположными началами далеко не всегда может быть осуществлена на практике. Игровая стихия, вышедшая из под контроля обретает инфернальные черты и становится прямым проводником демонизма. Именно такой аспект игры раскрывается в рассказе, повествующем о падении преподобного Исаакия Печерского (+1090) , принявшего бесов за ангелов света и за самого Христа. «И сказал один из бесов, назвавший себя Христом: «Возьмите сопели, сопели, бубны и гусли и играйте и играйте в них, а этот Исаакий нам спляшет». И они заиграли в сопели, в гусли и в бубны и начали насмехаться над ним и, измучив, оставили его еле живого и отошли, смеясь над ним».[2]

      Приведённых примеров, очевидно, достаточно для того, чтобы   убедиться     в ярко выраженном профанном, а порою и   демоническом    значении,     которое приписывалось словам «игра» и «играние» в рамках древнерусской традиции. Вот почему слова эти никогда не могли быть приложены ни к чему церковному, а стало быть, не могли применяться  и для обозначения пения в церкви. Примерно к 17 веку слова «игра»  и «играние» постепенно заменяются словом «музыка» или «мусикия». О том, что слова эти воспринимались как синонимы, свидетельствуют рукописи семнадцатого века, разъясняющие новое и еще не знакомое для русских слово «мусикия» именно через слово «играние» и через производные от него слова. Так, в одном из азбуковников первой половины семнадцатого века дается слову «мусикия» следующие разъяснения: «Мусикия-гудение, иначе игра на гуслях и кинарах». «Мусикия-в ней же пишутся бесовские песни и кощунства».[3] Таким образом, слово «музыка», вобрав в себя все элементы значения слова «игра», превращается в понятие противоположное понятию «богослужебное пение». Вот почему столь привычное для нас словосочетание «церковная музыка» в рамках древнерусской традиции было абсолютно немыслимо и абсурдно.  

Первым шагом к пониманию древнерусского богослужебного пения будет признание того, что древнерусское богослужебное пение не есть музыка и что пение это нельзя исследовать при помощи музыкальных законов. Но, сделав такой шаг можно столкнуться с вопросом: если древнерусское богослужебное пение не есть музыка, то, что же оно такое и в чем заключается различие между богослужебным пением и музыкой, пением и игрой? Ссылаясь на Йохана Хейзингу, Мартынов говорит, что проблема игрового характера музыки заключается не в том, какое место игра занимает в процессе музицирования, но в том, насколько сама музыка носит игровой характер, то есть в какой степени музыка является игрой и есть ли в музыке еще  что-либо помимо игры. Другими словами, игра мыслится как нечто первичное, а музыка - как нечто вторичное по отношению к игре. Это позволяет рассматривать музыку как частное проявление более общего феномена игры, и именно в этом смысле игра является сущностью музыки, на что прямо указывают обозначающие музыку русские слова "игра" или "играние".

Всесторонне рассмотрев феномен игры и его самораскрытие в феномене культуры, Йохан Хейзинга в то же самое время не дал полноценной оппозиции самому понятию игры. Предложенное им понятие "серьезное" или "серьезность", по его же собственному признанию, не может служить реальной оппозицией феномену игры, ибо слово "серьезность" - независимо от того, применяется ли оно в форме существительного или прилагательного, - обозначает не сущность, но качество, в то время как слово "игра" имеет ярко выраженное сущностное значение. Реальная и сущностная оппозиция игре может быть легко выявлена в ходе исследования древнерусской культурной традиции, в рамках которой оппозицией этой является молитва, причем не просто молитва, но молитва в том значении, в каком понималась она отцами восточной церкви и в каком была воспринята русским монашеством. Молитва, понимаемая таким образом, представляет собою внутреннее мистическое единение с Богом, достигаемое через сосредоточение, концентрацию и полное отрешение сознания от всех мыслимых образов и представлений. В процессе молитвы сознание должно превратиться в чистый белый лист,  на котором Бог смог бы начертать знаки своего присутствия, преображающие обыденное сознание в сознание обоженное. Но для того чтобы воспринять эти божественные знаки, сознание должно освободиться от всех образов и представлений, от всего умопостигаемого и чувственно-воспринимаемого. Погруженность в умопостигаемое и чувственно-воспринимаемое приводит сознание в состояние игры, раскрывающейся в ряде более частных конкретных игр: игры ума, чувств, воображения, каждая из которых заполняет сознание множеством разнообразных узоров, не оставляя места для начертания знаков божественного присутствия. Вот почему усилия молящегося прежде всего должны быть направлены на то, чтобы остановить игры, осуществляемые сознанием, ибо только тогда, когда смолкнут последние отголоски этих игр, в наступившей молитвенной тишине сознания может быть услышен голос Бога.  Таким образом, оппозиция игры и молитвы в древнерусской традиции есть оппозиция двух противоположных состояний сознания - направленного вовне, к миру, обращенного внутрь, к Богу, Богослужебное пение есть показатель сознания, устремленного к Богу, музыка же есть показатель сознания, обращенного к миру. Изначальная несовместимость этих состояний утверждается в словах Иоанна Богослова: "Кто любит мир, в том нет любви Отчей" (I Иоанн 2.15).