. Содержание
Введение………………………………………………………………………......3
Глава 1. Творчество Василия Ивановича
Сурикова……………………...........4
Глава 1.1.Начало творческого
пути…………………………………..……….4
Глава 1.2. Работа над картинами…………………………………………..….6
Глава 1.3. Заграничная
поездка Сурикова…………………………………....9
Глава 1.4. Последние годы жизни…………………………………………....21
Глава 2. Анализ картины В.И.Сурикова
«Боярыня Морозова»………….......23
Глава 2.1. Особенности картины…………………………………………......23
Глава 2.2. Детали в картине……………………………………………….….26
Заключение ………………………………………………………………..…….29
Список используемой литературы……………………………………………...30
Приложение 1………………………………………………………………….....31
Приложение 2…………………………………………………………………….32
Приложение 3……………………………………………………………….……33
Введение.
Проблема художественного
творчества занимает центральное
место в области философского
знания. Еще в период Античности
умами древних философов владела данная
тема.
На сегодняшний
день вопрос о природе художественного
творчества рассматривается представителями
различных областей гуманитарного знания.
Решая этот вопрос, эстетика и психология
образовали некий синтез, сформировав,
таким образом, новую область знания, как
психология искусств, в которой работают
не только зарубежные и отечественные
психологи, но и искусствоведы и философы.
В своей курсовой работе я хочу рассмотреть
творчество русского художника Василия
Ивановича Сурикова. Целью
курсовой работы является изучение жизни
и творчества Сурикова Василия Ивановича,
анализ его картин, в частности и «Боярыня
Морозова». Творчество Владимира Ивановича
очень богато, а поэтому очень интересно
окунуться в его мир, в мир в котором рождались
его самые известнейшие произведения.
Глава 1. Творчество Василия Ивановича
Сурикова.
Глава 1.1. Начало творческого пути.
Начинал Суриков с изучения
исторических материалов и этюдов с натуры.
При написании Утра стрелецкой казни он
изучал дневники Иоганна Корба, секретаря
при австрийском посольстве во времена
Петра I, при работе над Боярыней Морозовой
- труды историка Ивана Забелина, которого
знал лично, а также работы известного
историка раскола Афанасия Щапова и многие
другие исторические документы.
Одновременно
Суриков выбирал место действия
и писал памятники архитектуры
на пленэре в конкретных природных
условиях. Такой подход лишал
их налета музейности и превращал
в живую архитектуру "того настоящего".
Затем художник "обживал" старинную
архитектуру конкретными образами, и старые
здания, монастыри, стены и башни обретали
убедительность настоящей жизни. Старинную
одежду, утварь, оружие, все эти кольчуги,
шлемы, бердыши, кафтаны Суриков гармонично
сочетал с теми предметами народного быта,
которые практически без изменений дошли
до XIX века, - телегами, дровнями, лаптями,
тулупами и писал все это на открытом воздухе,
в тех природных условиях, в которых он
хотел видеть их в картине. Эту особенность
творческого метода Сурикова известный
исследователь его творчества B.C. Кеменов
называл "двойной сопричастностью".
Много и
упорно работал Суриков над
композиционным построением каждой
фигуры, группы, меняя ракурсы и
повороты. Суриков говорил, что
композиция - это математика. До нас
дошли далеко не все эскизы
к его картинам, но и того, что
осталось достаточно, чтобы представить
всю огромную подготовительную
работу к каждому произведению.
Так, к Боярыне Морозовой сохранилось
тридцать пять эскизов, одиннадцать
- к Покорению Ермаком Сибири,
десять - к Степану Разину. Каждый
раз, работая над картиной, Суриков ясно
и живо "видел" все свои персонажи.
Иногда это были лица людей близких, знакомых
еще по Красноярску, а иногда приходилось
долго и напряженно искать, вглядываясь
в лица встречных на улице, что зачастую
приводило к курьезным ситуациям.
"Когда ставилась точка,
когда накрепко запертые двери суриковской
студии раскрывались, и картина, несколько
лет таимая, делалась общим достоянием,
- оказывалось, что из рук этого сторонящегося,
особого человека вышло произведение
такой невероятной общезначительности,
простоты и доступности, такой собирательной
народной души, что даже хотелось снять
имя автора и сказать, что это безымянное,
национальное, всерусское создание, как
хочется сказать, что безымянная собирательная
всерусская рука писала Войну и Мир".
Суриков очень ценил свою творческую свободу.
Много раз предлагали ему преподавательскую
работу в Академии, в Московском училище
живописи, ваяния и зодчества, но он всегда
отказывался. На этой почве у Сурикова
даже произошло охлаждение отношений
с Репиным. Рассказывает сам Суриков: "Репин
стоит предо мной и просит меня на работу
в Академию. Мне это было смешно и досадно.
Я и говорю ему: "На колени!". Представьте
себе, стал на колени. Я расхохотался и
сказал ему: "Не пойду!""
Не было
у Сурикова и постоянного дружеского
круга. Он не чуждался общения
с людьми, не был как-то особенно
суров или угрюм, просто ему
это не было особенно нужно.
Время от времени он сближался
с Репиным, Михаилом Нестеровым,
другими художниками, некоторое
время дружил со Львом Толстым,
но главным для него были
его работа, картина, которую он
писал, его семья и близкие.
С ними он был всегда добрым,
нежным, внимательным. Дочь Павла
Третьякова, Вера Зилоти, вспоминала
о Сурикове: "Умный-умный, со скрытой
тонкой сибирской хитростью, он был неуклюжим
молодым медведем, могущим быть и страшным
и невероятно нежным. Минутами он бывал
просто обворожительным".
Глава 1.2. Работа над картинами.
С 1878 по
1888 год Суриков написал три
свои самые известные и лучшие
картины: Утро стрелецкой казни,
Меншиков в Березове, Боярыня
Морозова. Все они объединены
идейным и смысловым содержанием,
историческим временем (XVII - начало
XVIII века), образуя трилогию. Суриков не
добивался этого сознательно, он вообще
почти никогда не работал по заказу. Художник
говорил, что не знает, почему у него возникала
идея того или иного произведения, просто
"приходила мысль и увлекала", а когда
он начинал работать, существовали только
художник и его картина. По собственному
выражению Сурикова, он всегда жил "от
самого холста: из него все возникает".
В своих картинах Суриков не выступал
как судья истории, он - ни на чьей стороне,
он страстно, выразительно, ярко передавал
то, что "сам видел".
Сурикова часто упрекали
за сочувствие к стрельцам в Утре стрелецкой
казни. Действительно, стрельцы, их жены,
дети, матери, народ в картине, сочувствующий
осужденным, написаны с большей выразительностью,
чем царь Петр. Но ведь Петр I - это единственный
персонаж, которого художник писал с портрета.
Для всех остальных Суриков находил натурщиков.
Рыжебородый стрелец с ястребиным профилем
был написан с могильщика Ваганьковского
кладбища Кузьмы, которого нашел Репин.
Суриков долго уговаривал недоверчивого
упрямого Кузьму позировать. Чернобородого
стрельца, сидящего в телеге, Суриков писал
со своего дяди СВ. Торгошина, девочку
с испуганным лицом на переднем плане
- со своей дочери Ольги.
Живя полностью в своей
картине, Суриков "ужаснейшие сны
видел: каждую ночь во сне казни видел.
Кровью кругом пахнет. Боялся я ночей.
Проснешься и обрадуешься. Посмотришь
на картину. Слава Богу, никакого этого
ужаса в ней нет. Все была у
меня мысль, чтобы зрителя не потревожить.
Чтобы спокойствие во всем было.
Все боялся, не пробужу ли в зрителе
неприятного чувства. Я сам-то свят,
- а вот другие... А я ведь это
все - и кровь, и казни в себе
переживал". Когда Василий Иванович
уже заканчивал работу над Стрельцами,
к нему приехал Репин, посмотрел картину
и предложил написать хотя бы одного казненного.
"Как он уехал, мне и захотелось попробовать.
Я знал, что нельзя, а хотелось знать, что
получилось бы. Я и пририсовал мелом фигуру
стрельца повешенного. А тут как раз нянька
в комнату вошла, - как увидела, так без
чувств и грохнулась.
Еще в тот
день Павел Михайлович Третьяков
заехал: "Что вы, картину всю
испортить хотите?" - "Да чтобы
я, говорю, так душу свою продал!"".
Живописная тема картины
была "подсказана" Сурикову огоньками
свечей, увиденных как-то ранним
утром на Ваганьковском кладбище.
Общий тон картины выдержан
в "серых и запекшейся крови
тонах", передающих гул толпы
народа, волнующейся "подобно
шуму вод многих".
В этой картине
Суриков хотел передать "торжественность
последних минут.., а совсем не казнь".
В поисках нужных образов художник "облазил
все московские щели". На кладбище среди
могильщиков, на Смоленском рынке среди
грязных телег собирал Суриков рассыпанные
зерна исторической драмы. Часто в погоне
за расписной дугой он проводил целые
дни... В течение всех лет работы (с 1878 по
1881) он не писал ничего постороннего.
В живописном отношении
картина получилась темнее, чем
ожидал художник: "как только
картина была принесена на
выставку, я сейчас же увидел,
чем она страдала... сейчас же
понял, почему картина оказалась
такою черною". "В смысле
зрительного впечатления в картине
большое значение имели огоньки
свечей, зажженные в руках приговоренных
к смерти... я хотел, чтобы эти
огоньки светились... для того
придал общему тону картины
грязный оттенок". Картина
Меншиков в Березове была задумана
Суриковым в деревне Перерве под
Москвой, куда семья художника выехала
на лето. Они сняли крохотную избушку без
печки с низким потолком и маленькими
окошками. Погода была дождливой и холодной,
все семейство постоянно сидело у дома,
кутаясь в платки и шубы. Однажды, возвратившись
из Москвы, Суриков оглядел своих домашних,
собравшихся у стола, и вдруг его озарило:
он "вспомнил", что вот так же когда-то
сидел любимец Петра I и один из его ближайших
сподвижников - Александр Данилович Меншиков,
после смерти своего государя сосланный
с семьей умирать в далекий и холодный
Березов. Еще до Меншикова художник начал
было картину Царевна Ксения Годунова
у портрета умершего жениха, сделал даже
эскиз, но тема не увлекла его, показалась
мало значительной. Меншиков в Березове
- единственная интерьерная картина из
всех классических работ художника.
Сурикова часто упрекали за несоблюдение
в ней правил перспективы - диспропорцию
между огромным ростом Меншикова и низким
потолком избушки. Однако возможно, что
Суриков сделал это сознательно, для того,
чтобы подчеркнуть всю трагичность состояния
сильной энергичной личности, обреченной
на медленную смерть в ссылке. В Меншикове
Суриков проявил себя как замечательный
колорист. Картина поразительно гармонична
по цветовым отношениям. Суриковым применен
метод многократных прописок и лессировок
на корпусной основе, который придает
особую насыщенность, красоту и сложность
цветам, заставляя их переливаться, подобно
драгоценным камням. Старшую дочь Меншикова,
Марию, Суриков писал со своей жены Елизаветы
Августовны, для сына Меншикова позировал
сын знакомых - Шмаровиных. Суриков
долго искал натурщика для центрального
образа картины, Меншикова, и вдруг, уже
после переезда в Москву, столкнулся на
улице с человеком, при взгляде на которого
сомнений не оставалось - перед ним сам
светлейший князь. Неизвестный, оказавшийся
брюзгливым и чудаковатым отставным учителем
математики, долго не соглашался позировать,
и художнику пришлось пойти на разные
ухищрения, вплоть до подкупа прислуги.
Наконец долгожданный этюд был получен.
Не сразу и не всеми Меншиков в Березове
был оценен по достоинству, но Павел Третьяков
первым увидел и "шекспировскую трагичность"
картины, и ее необычайное колористическое
совершенство. Он приобрел Меншикова за
пять тысяч рублей, что дало возможность
семейству Суриковых совершить долгожданную
заграничную поездку.
Глава 1.3. Заграничная поездка Сурикова.
Суриковы ехали через
Берлин, Дрезден, Кёльн, останавливаясь
в каждом из этих городов
для осмотра картинных галерей.
Впереди был Париж с его
богатой художественной жизнью.
В Париже художник с семьей
задержался надолго. Кроме сокровищ
Лувра, Сурикова интересовало
современное французское искусство.
Он часто посещал трехгодичную
выставку картин французских
художников и писал по этому
поводу Чистякову: "...французы
овладели самой лучшей, самой
радостною стороной жизни - это
внешностью, пониманием красоты,
вкусом... Искусство здесь имеет
гражданское значение, им интересуются
все - от первого до последнего,
всем оно нужно, ждут открытия
выставки с нетерпением".
Есть свидетельство
Натальи Поленовой, что уже
в свой первый приезд в Париж
Суриков видел и оценил картины
импрессионистов: "Пришел Суриков,
уже две недели живущий тут
без всякого знакомства... Первый
раз ему пришлось вчера вылить
свою душу человеку, вполне ему
сочувствующему... Все твердит, что
для него графин Manet выше всякой
идеи". Конечно, интерес к современному
французскому искусству не мог затмить
искреннего восхищения Суриковым картинами
великих итальянских и испанских мастеров:
Тициана, Веронезе, Веласкеса. Он писал
Чистякову: "Видевши теперь массу картин,
я пришел к тому заключению, что только
колорит вечное, неизменяемое наслаждение
может доставлять, если он непосредственно,
горячо передан с природы. В этой тайне
меня особенно убеждают старые итальянские
и испанские мастера...", "какая невероятная
сила, нечеловеческая мощь могла создать
эту картину! Ведь это живая натура, задвинутая
за раму... Не знаю, есть ли на свете его
еще такая вещь", - писал Суриков о картине
Поклонение волхов Веронезе.
Из Франции
Суриковы отправились в Италию.
Они посетили Милан, Флоренцию,
Неаполь, Рим, Венецию, Помпею.
Всюду художник часами пропадал
в музеях, изучая бессмертные
творения мастеров прошлого. Он
писал Чистякову: "Мне всегда
нравится у Веронезе серый,
нейтральный цвет воздуха, холодок.
Он еще не додумался писать
на открытом воздухе, но выйдет,
я думаю, на улицу и видит,
что натура в холодноватом
рефлексе". В поездке Суриков
много работал. Его итальянские
акварели удивительно красивы.
Художник избегал резкого солнечного
света, открытых цветов, предпочитая
рассеянное освещение, серебристый
"холодок". Вместе с тем особое
внимание уделено влиянию световоздушной
среды на цвет и форму предметов.
Во время пребывания
Суриковых в Риме проходил
традиционный весенний праздник
- карнавал. Свои впечатления от
этого беззаботного красочного
празднества художник выразил
в картине Сцена из римского
карнавала. Это очень выразительное
и живое произведение, насыщенное
светом и воздухом.
После приезда
в Москву Суриков начал писать
Боярыню Морозову. Эта тема жила
в душе художника уже давно.
Мальчиком слышал он от своей
крестной О.М. Дурандиной рассказ
о неистовой раскольнице боярыне Морозовой,
которая, отстаивая старую веру, пошла
против самого царя и патриарха Никона,
за что была подвергнута страшным мучениям
и заточена в земляную тюрьму в Боровске.
Свой первый
живописный эскиз к Морозовой
Суриков написал еще в 1881 году,
сразу после окончания работы
над Утром стрелецкой казни,
но тогда он счел себя еще
не готовым к этой теме. Теперь,
набравшись сил и впечатлений
после поездки, Суриков приступил
к заветной картине.
Композиция картины
была навеяна воспоминаниями
об одной из улиц в Красноярске,
по которой часто возили приговоренных
на эшафот. А живописную тему "подсказала"
Сурикову увиденная как-то ворона с отставленным,
скорее всего, перебитым крылом, сидящая
на снегу. Художника поразил контраст
сизо-черного, геометрически правильного
пятна со сверкающим и переливающимся
всеми оттенками розоватого, голубоватого
и фиолетового снега. "Серебристость"
морозного воздуха в картине была навеяна
впечатлением от картин великих венецианцев.
Композиция картины
была сразу решена в воображении
Сурикова. Теперь ему необходимы
были этюды. Он снял дачу
в Мытищах, поблизости от той
дороги, по которой богомольцы
ходили к Троице и стал подыскивать
типы для Боярыни Морозовой.
Самую большую
трудность для художника представляло
лицо главной героини. Он часто
посещал старообрядческое Преображенское
кладбище, искал подходящие женские
лица. Было найдено много интересных
образов, но вот самой Морозовой
не было. "Как я ни бился,
- рассказывал сам художник, - а
лицо это мне не удавалось.
Толпа вышла выразительною и
яркою, - я это чувствовал... Мне
нужно было, чтобы это лицо
доминировало над толпою, чтобы
оно было сильнее ее и ярче
по своему выражению, а этого-то
передать и не удавалось".
Снова и снова искал художник.
И, наконец, как и в случае
с Меншиковым, - неожиданная удача.
Сурикову помогли знакомые московские
старообрядцы. Лицо Морозовой было
найдено, и, как вставил художник
его в картину, "оно всех
победило". По своей силе
и трагической выразительности
Боярыня Морозова - непревзойденный
шедевр Сурикова. Владимир Стасов
писал: "Суриков создал теперь
такую картину, которая, по-моему,
есть первая из всех наших
картин на сюжеты из русской
истории. Выше и дальше этой
картины наше искусство, то, которое
берет задачей изображение старой
русской истории, не ходило
еще". Боярыня Морозова поражает
своим колористическим совершенством.
Недаром художник изучал полотна
великих итальянских мастеров: Тициана,
Веронезе. Восхищаясь их живописным
мастерством, Суриков нашел свою,
присущую только Руси цветовую
гамму и писал картину, подобно
импрессионистам на пленэре: "...на снегу
писать - все иное получается. Вон пишут
на снегу силуэтами. А на снегу все пропитано
светом. Все в рефлексах лиловых и розовых,
вон как одежда.
Боярыни Морозовой
- верхняя, черная; и рубаха в
толпе. Все пленэр. Я с 1878 года
уже пленэристом стал: Стрельцов
тоже на воздухе писал". Картина
была выставлена на XV передвижной
выставке в 1887 году и вызвала живейший
восторг всех присутствовавших на открытии.
Рассказывал сам Суриков: "Помню, на
выставке был. Мне говорят: "Стасов вас
ищет". И бросился это он меня обнимать
при всей публике... Прямо скандал. "Что
вы, говорит, сделали?" Плачет ведь -
со слезами на глазах".Третьяков купил
Боярыню Морозову за пятнадцать тысяч
рублей, и Суриков смог наконец-то осуществить
свою заветную мечту - поехать на родину
в Красноярск со всей семьей. Однако столь
долгожданная для Василия Ивановича поездка
на родину оказалась роковой для его жены.
Тяжелая и неудобная дорога на перекладных
и на пароходе подкосила и без того хрупкое
здоровье Елизаветы Августовны, страдавшей
пороком сердца. Сказалось и то, что отношения
между матерью художника и его женой не
сложились. Суровая сибирячка и хрупкая
француженка не понимали друг друга. Елизавета
Августовна не жаловалась, молча снося
неприязнь свекрови, она старалась не
омрачать мужу радость свидания с родиной.
В Сибири, по своему обыкновению, художник
много работал. В тот год ожидалось солнечное
затмение. Было установлено, что самая
лучшая точка наблюдения над затмением
в России - это Часовенная гора в Красноярске,
куда съехались астрономы со всего мира.
Суриков писал картину затмения непосредственно
с натуры. Вышло "нечто апостольское,апокалиптическое...
ультрафиолетовая смерть". Суриков
продал этюд Н.П. Пассеку, родственнику
Кузнецовых, однако через несколько лет,
пережив тяжелое потрясение, счел эту
свою работу ошибкой. Он приехал к Пассеку,
заплатил ему обратно полученные за этюд
деньги и уничтожил свое произведение.
После приезда из Сибири тяжело заболела
Елизавета Августовна. Ее лечили лучшие
профессора Москвы, но все было тщетно.
Восьмого апреля 1888 года ее не стало. Для
Сурикова смерть жены была тяжелейшим
ударом. Он писал брату Александру: "Вот,
Саша, жизнь моя надломлена; что будет
дальше, и представить не могу". В это
время Суриков сблизился с Михаилом Нестеровым,
который тоже пережил смерть горячо любимой
жены. Нестеров вспоминал: "...в годы
наших бед, наших тяжких потерь, повторяю,
душевная близость с Суриковым была подлинная,
может быть, необходимая для обоих... После
тяжелой, мучительной ночи вставал рано
и шел к ранней обедне... Он пламенно молился
о покойной своей подруге, страстно, почти
исступленно бился о плиты церковные горячим
лбом... Затем в вьюгу и мороз, в осеннем
пальто бежал на Ваганьково, и там, на могиле,
плача горькими слезами, взывал, молил
покойницу - о чем?.. Кто знал, о чем тосковала
душа его?".
Однако время шло.
Суриков не мог все время
предаваться отчаянию: у него
оставались две дочери, для которых
после смерти Елизаветы Августовны
он стал и отцом, и матерью, и нянькой, и
воспитателем. Тяжелейший надлом в душе
Василия Ивановича остался. Больше уже
никогда он не попытается устроить свою
жизнь, найти новую подругу. И никогда
больше не напишет произведения, равного
по своей необычайной глубине и пронзительной
силе Боярыне Морозовой. В это тяжелое
время Василий Иванович нашел утешение
в религии, постоянно перечитывал Библию.
Итогом мучительных размышлений Сурикова
о жизни, о душе, о смерти явилась картина
Исцеление слепорожденного Иисусом Христом,
которую художник писал для себя и не собирался
выставлять. Лицо слепого на картине напоминало
лицо самого Сурикова.
Летом 1888 года к Сурикову
приехал брат Александр. Он уговорил Василия
Ивановича на время переехать с детьми
в Красноярск, чтобы оправиться после
тяжелой утраты. И вот летом 1888 года семья
Суриковых отправилась в Сибирь. В Красноярске
девочек определили в гимназию, и основная
забота Василия Ивановича о детях отпала.
Чтобы развлечь брата, Александр предложил
ему написать картину на тему старинной
масленичной казачьей забавы Взятие снежного
городка. Василия Ивановича идея увлекла:
он с удовольствием собирал материалы,
искал лица для толпы на картине. Была
даже построена специальная крепость
изо льда и снега с башнями и зубцами, нашелся
и казак, который взял ее. Работалось Сурикову
легко, как никогда раньше, и картина вышла
радостная, задорная. "Я написал то,
что сам много раз видел. Мне хотелось
передать в картине впечатление своеобразной
сибирской жизни, краски ее зимы, удаль
казачьей молодежи", - говорил художник.
В этой картине он написал многих своих
знакомых по Красноярску. В санях, крытых
тюменским ковром, художник изобразил
своего брата Александра в шапке-ушанке,
рядом с ним в профиль - дочь сводной сестры
Сурикова - Таня Доможилова. Картина
была выставлена в Петербурге в 1891 году
и вызвала искреннее недоумение публики,
привыкшей к другому, трагическому, Сурикову.
Взятие снежного городка долго не покупали.
Только через несколько лет художник продал
полотно коллекционеру Владимиру фон
Мекку за десять тысяч рублей.
Сразу после окончания
Взятия снежного городка Суриков
начал работу над грандиозным
полотном Покорение Сибири Ермаком.
Эта тема не могла не волновать
художника, предки которого пришли
в Сибирь вместе с Ермаком.
С детства он слышал предания
и рассказы о Ермаке и его
отчаянных сподвижниках, которые
сумели победить огромную армию
хана Кучума. "В Покорении Сибири
много лично пережитого. Точно так же,
бывало, идем в кулачном бою стенка на
стенку, сомнем врага, собьем его в кучу,
прижмем к обрыву и врежемся в кашу человеческих
тел. И типы инородцев - тоже все это было
хорошо знакомое по сибирской жизни. Даже
и силуэты всадников, скачущих в смятении
на дальнем берегу, - тоже не что иное, как
передача ярко сохранившегося в памяти
впечатления".
В работе над
картиной помогли и ранние
акварели 1873 года, написанные в Минусинских
степях, куда Суриков, еще студентом
Академии, был отправлен П.И. Кузнецовым
лечиться кумысом от начавшейся было в
сыром и холодном Петербурге чахотки.
Суриков провел
огромную работу по сбору материалов
для картины. Каждое лето, взяв
дочерей, он отправлялся на
этюды. Когда они путешествовали
по Сибири, то Василий Иванович
завозил девочек к родным в
Красноярск, а сам отправлялся
колесить по всему краю, заезжая
в самые дальние села в поиске
типов татар, остяков, вогулов,
жизнь и быт которых почти
не изменились с XVI века. Суриков
почти никогда не расставался
с дочерьми. Старшая, Ольга, была очень
похожа на отца: крепкая, темноволосая,
она обладала сильным характером. После
смерти Елизаветы Августовны Ольга стала
опорой отцу. Он называл ее Олечка-душа.
Младшая - Елена была светловолосой и хрупкой
и во всем подчинялась сестре. Вся жизнь
Василия Ивановича теперь сосредоточилась
в дочерях, матери с братом и в картине,
что была напрямую связана с его отчаянными
предками-казаками, а через них - и с ним
самим. Рана в душе Сурикова постепенно
затягивалась, и в 1893 году он даже выставил
в Петербурге Исцеление слепорожденного
Иисусом Христом.
Летом 1893 года Суриков
с дочерьми поехал на Дон, откуда писал
брату: "Мы проживаем в станице Раздорской
на Дону... Отсюда, говорят, вышел Ермак
и пошел на Волгу и Сибирь".
Донские казаки радушно
приняли Сурикова, признали его
своим, даже пригласили на войсковой
станичный казачий круг. Здесь
художник нашел много интересных
казачьих типов, нашел он также
казаков Суриковых – ту ветвь
своего рода, которая осталась
на Дону.
Однажды, когда
В.И. Суриков уже заканчивал
Покорение Сибири, к нему в
гости пришел издатель Петр
Кончаловский с сыном Петром,
который увлеченно занимался
живописью. Кончаловские были в восторге
от картины. Их поразили сплоченность
и бесстрашие небольшого отряда Ермака,
образ самого народного героя, чья "воля
- непреклонная воля, воля не момента, а
неизбежности", огромное татарское
войско, "человеческий муравейник",
точно и выразительно написанный Суриковым.
Через некоторое время Суриков с дочерьми
приехали в большую и дружную семью Кончаловских,
живших, в отличие от Суриковых, открытым
домом, где всегда было много талантливых
и интересных людей, много молодежи. Ольга
Сурикова уже тогда выделила Петра среди
трех братьев Кончаловских. Но никто
не мог предвидеть, что через несколько
лет Петр войдет в семью Суриковых, станет
мужем Ольги и близким человеком для самого
Василия Ивановича.
Покорение
Сибири Ермаком было закончено
в 1895 году. Картина, написанная
в единой, очень красивой и
благородной колористической гамме,
прекрасно передающей атмосферу
сумрачного осеннего дня, влажный
воздух над Иртышом, была представлена
на XXIII передвижной выставке в Петербурге.
Выставку посетил сам император Николай
II с Александрой Федоровной, который и
приобрел картину за сорок тысяч рублей.
В это время праздновалось 300-летие покорения
Сибири и открытие Транссибирской железной
дороги, так что Суриков случайно "попал
в точку", оказавшись в неловкой для
него роли официального живописца. В том
же 1895 году Совет Академии присудил ему
звание академика. В самый разгар торжественных
поздравлений и официальных обедов из
Красноярска пришло страшное известие
о смерти Прасковьи Федоровны Суриковой.
Василий Иванович писал в письме брату
в Красноярск: "Получил вчера твое скорбное
письмо. Чего говорить, я хожу как в тумане.
Слезы глаза застилают... Нет ее, нашей
мамочки... Я заберусь в угол, да и вою. Ничего,
брат, мне не нужно теперь. Ко всему как-то
равнодушен стал". Но горе не сломило
Сурикова, как то случилось после смерти
жены. Он советовал Александру: "Одно,
Саша, не давай волю отчаянию. Это и грешно
(по нашей христианской вере), да и не поможет.
Это я по прежнему своему горю сужу".
Осенью 1895 года Суриков сообщал брату:
"Я задумал новую картину писать. Тебе
скажу под строжайшим секретом: Переход
Суворова через Альпы. Должно выйти что-нибудь
и интересное". Собираясь с духом
перед тем, как приступить к новой большой
картине, Суриков исполнил иллюстрации
к четырехтомному изданию Царская и императорская
охота на Руси, в котором участвовали также
многие известные художники: Рябушкин,
Серов, Васнецов. Суриков долго работал
над композицией Суворова. Наконец в 1897
году он приступил непосредственно к самой
картине. Верный своему принципу всегда
работать с натуры, Василий Иванович с
дочерьми выехал на этюды в Швейцарию.
Он писал Александру: "Льды, брат, страшной
высоты. Потом вдруг слышно, как из пушки
выпалит, это значит, какая-нибудь глыба
рассыпалась. Эхо бесконечное". В
Москве, под влиянием швейцарских впечатлений
Суриков снова и снова работал над композицией,
в результате чего картина приобрела вертикальный
формат. Художник срезал верх и низ полотна,
отчего создается впечатление, что гора
уходит бесконечно высоко вверх, а ее склон
низвергается в бездонную пропасть. Такую
гору должна преодолеть армия Суворова.
По замыслу художника войско обрушивается
прямо на зрителя, скатываясь с отвесной
ледяной горы. "Я очень много думал над
этой картиной. Мне хотелось создать образ
Суворова как легендарного русского полководца,
не знавшего поражений. Его солдаты знали
только одно слово: "вперед". Это полководец,
о котором и песню сложили, и сказку сказали.
Говорите, штыки по уставу не сомкнуты;
так ведь все походы Суворова были не по
уставу", - так отвечал Суриков всем,
кто указывал на недочеты картины: лошадь
Суворова перед пропастью горячится, хотя
должна идти тихо, штыки у летящих в пропасть
солдат не примкнуты, хотя это подвергает
опасности жизнь тех, кто следует за ними.
Переход Суворова через Альпы менее совершенен
по живописи, чем предыдущие произведения
Сурикова. Общий тон слишком глуховат,
в картине не достигнуто колористическое
совершенство в изображении зимнего пейзажа,
какое было присуще Боярыне Морозовой
и Взятию снежного городка. Картина
была выставлена на XXVII передвижной выставке
в Петербурге в 1899 году и снова, как и Покорение
Сибири, случайно попала к официальной
дате - столетию альпийского похода Суворова.
Картину приобрел император за двадцать
пять тысяч рублей, что позволило Сурикову
в 1899 году свозить дочерей на Кавказ, а
в следующем, 1900 году, - в Италию. В Италии
Суриковы путешествовали по тем же городам,
что и в первой поездке с Елизаветой Августовной.
Воспоминания о покойной жене тревожили
Василия Ивановича, он как бы проверял
себя этой поездкой - ушла ли боль? И отвечал
себе: ушла, осталась только тихая печаль.
И он был счастлив, глядя на веселых и оживленных
дочерей. По возвращении из Италии
Елена Сурикова поступила на Высшие женские
курсы в Москве, а Ольга занималась музыкой
и вела домашнее хозяйство. У девушек появилось
много новых знакомых. Время от времени
Ольга встречалась с Петром Кончаловским,
и отношения между ними перерастали в
большое чувство. Василий Иванович ни
о чем не догадывался. Он полностью погрузился
в XVII век: начал работать над новой картиной
Степан Разин. Первый эскиз на эту тему
Суриков написал еще в 1887 году, возвращаясь
с семьей из Красноярска в Москву по Волге.
Тогда он временно отложил эту работу,
а теперь, через тринадцать лет, по-новому
увидел будущую картину. Для Степана
Разина в картине были даже сшиты кафтан,
сапоги, шапка. Для того чтобы глубже почувствовать
своего героя, Суриков примерял на себе
одежду, о чем свидетельствует фотография,
на которой он предстает в облике Степана
Разина. В 1901 году Сурикова пригласили
на должность преподавателя в Московское
училище живописи, ваяния и зодчества.
Он ответил: "Благодарю за честь выбора,
но согласиться не могу.., считаю для себя,
как художника, свободу выше всего".
