Биография И.Г. Фихте

Оглавление

Введение………………………………………………………………….....2

Глава 1. Биография И.Г. Фихте………………………………………..…..3

Глава 2. Учение И.Г. Фихте……………………………………………..…6

          2.1 Социальная философия………………….………………….…...9

          2.2 Философия права……………………………………………….21

Заключение ……………………………………………………………….26

Список используемой литературы…………………………………….....28

Введение 

Философия Фихте представляется чем-то особенным. Вызывает недоумение, как могла такая сложная, кажущаяся  непонятной субъективно-идеалистическая  философия иметь такое большое  влияние, что тогдашние ведущие  философы, как, например, пропагандист Канта К.-Л. Рейнгольд и особенно представители следующего поколения, к которому принадлежали Ф.-В.-Й. Шеллинг и Г.-В.-Ф. Гегель, отошли от кантианства? Уже в самых первых трактатах Гегеля, изданных в 1801 и 1802 гг., мы сталкиваемся с влиянием Фихте. Также и гегелевская критика Канта в так называемой энциклопедической («Малой») логике имеет определенные черты влияния Фихте. Еще больше повлиял Фихте на Шеллинга, который от него полностью не отошел и после того, как издал свою «Систему трансцендентального идеализма», несовместимую с позицией Фихте. Гегелю оставалось лишь объяснить различие этих двух философских систем в трактате «Различие между системами философии Фихте и Шеллинга», написанном в 1801 г.

Уже говорилось о причинах успеха Фихте. Отвержение непознаваемой  «вещи в себе», подчеркивание  моральной и познавательной автономии  человека и динамическое понимание  сознания были позитивными элементами, которыми Фихте ознаменовал дальнейший этап философского развития.

Цели и задачи:

1. Изучить биографию И. Г. Фихте.
2. Рассмотреть учения И. Г. Фихте и сделать вывод.

1. Биография И. Г. Фихте

Ио́ганн Го́тлиб Фи́хте (нем. Johann Gottlieb Fichte, 19 мая 1762, Бишофсверда, Верхняя Лужица — 27 января 1814, Берлин) — немецкий философ. Один из представителей немецкой классической философии и основателей группы направлений в философии, известной как субъективный идеализм, которая развилась из теоретических и этических работ Иммануила Канта. Фихте часто воспринимается как фигура, чьи философские идеи послужили мостом между идеями Канта и германского идеалиста Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. В последнее время Фихте получил признание благодаря его оригинальной способности проникновения в суть природы самосознания и самоанализа. Так же как у Декарта и у Канта, проблема объективности и сознания служила мотивом его философских размышлений. Фихте также писал работы по политической философии и из-за этого он воспринимается некоторыми философами как отец Немецкого национализма.[12]

Фихте родился 19 мая 1762 г. в Рамменау.Выдающиеся способности мальчика обратили на себя внимание барона Мильтица, который однажды опоздал на церковную службу и пропустил проповедь. Фихте обладал феноменальной памятью и слово в слово воспроизвел эту проповедь для барона, что произвело на последнего большое впечатление и он позаботился о дальнейшем образовании мальчика. С 1774 по 1780 год он учился в Пфорте. Затем Фихте слушал лекции богословия в Йенском и Лейпцигском университетах.[5, c 57]

Повинуясь настояниям матери, молодой Фихте предполагал сделаться  пастором, но смерть патрона отняла у него надежду получить желаемое место. Долго он боролся с нуждой, давая частные уроки. С 1788 года он делается домашним учителем в Цюрихе, где знакомится с Лафатером и Песталоцци, а также с Иоганной Рейн (племянницей Клопштока), на которой впоследствии женился. [1, c 98]

В 1790 году Фихте впервые  изучает критическую философию: до этих пор он увлекался Спинозой и отвергал свободу воли. Особенно поразила его этическая сторона  Кантовской философии: примирение антиномии  свободы и необходимости и  связанное с ним сознание возможности  нравственности. Этические стремления являются для Фихте коренными  источниками философского творчества. Неотделимость моральной стороны  личности от развиваемых ею взглядов он выражает в словах: «какую философию изберёшь, зависит от того, что ты за человек».

В 1791 году Фихте приехал  в Кёнигсберг; здесь он познакомился с Кантом, которому прислал рукопись «Опыт критики всякого откровения». Кант одобрил его труд и подыскал для него издателя. Сочинение появилось в свет анонимным и было встречено публикой с величайшим сочувствием: оно было принято за произведение самого Канта по философии религии, которое ожидалось с нетерпением. Когда недоразумение выяснилось, Фихте сразу прославился.

С 1794 по 1799 годы Фихте читал  лекции в Йенском университете. В 1798 году он подвергся вместе с Форбергом обвинению в атеизме (по анонимному доносу) за статью «Об основании нашей веры в божественное мироправление», представлявшую введение к статье Форберга «Развитие понятия религии». Фихте заявил, что не признаёт себя виновным и, в случае получения публичного выговора, выйдет в отставку, что и было им сделано, когда он не нашёл поддержки со стороны своих университетских товарищей; даже Гёте находил, что о предметах, которых коснулся Фихте, «было бы лучше хранить глубокое молчание».[7, c 96]

В Берлине (1799), куда отправился Фихте, к нему сочувственно отнеслись  и король, и общество. Он близко сошёлся  с Шлегелями, с Шлейермахером, и вскоре стал читать публичные лекции, привлекавшие многочисленную аудиторию. В 1805 году он начал читать лекции в Эрлангене. Наступление французов вынудило его перебраться в Кёнигсберг, где он недолго читал лекции и подготавливал свои «Речи к немецкому народу», произнесённые им в Берлинской академии зимой 1807—1808 годов.

В условиях французской оккупации  Германии Фихте обратился со своими речами «К германской нации» (1808), в  которых призывал к моральному возрождению  немцев и впадал во многие националистические преувеличения, говорил З. Я. Белецкий.

В Берлине стал масоном, вступив  в масонскую ложу «Пифагор к пламенеющей  звезде», где оставался её членом до кончины.  В 1809 году был основан Берлинский университет, где Фихте занял кафедру философии.[12]

Он умер 29 января 1814 года в Берлине, заразившись горячкой от жены, самоотверженно посвятившей  себя уходу за ранеными в военных  лазаретах. Как личность, Фихте, несомненно, представляет черты великого характера: единство и цельность натуры, честность  и прямота, в связи со стремлением  к независимости и замечательным  самообладанием — вот главные  его свойства. Оборотная их сторона  — некоторое упрямство, жёсткость  и бедность фантазии; Якоби говорит  о «логическом фанатизме» Фихте.

Теоретическая философия  имела в глазах Фихте служебное  назначение по отношению к практической. Вот почему Фихте, как и Сократ, не углубляется в исследование натурфилософских проблем: этический интерес преобладает в его душе над интересом теоретическим (вдобавок, ему недоставало и научных знаний). Равным образом Фихте уделяет очень мало места в своих философских трудах эстетическим вопросам — черта, напоминающая Платона и Спинозу. Важнейшие произведения Фихте посвящены метафизике, философии права, этике, философии истории, социальной педагогике и философии религии.[5, c 102]

2. Учение Фихте

Фихте никогда не пользовался  как мыслитель широкой популярностью. Если сравнить литературу о Фихте  с литературой о Шопенгауэре или Гербарте, то получится контраст тем более поразительный, что оба упомянутые нами мыслителя были слушателями Фихте и обязаны ему весьма многим, особенно Шопенгауэр. Популярность Гербарта основана главным образом на его педагогических сочинениях, а колоссальный успех Шопенгауэра зависел частью от художественного мастерства его стиля, частью от пикантной приправы пессимизма. В теории познания великая заслуга Фихте заключается в провозглашении неотделимости субъекта и объекта друг от друга и в указании на то, что последовательное развитие критического идеализма должно привести к критическому солипсизму. Представители этого последнего направления выделились из неофихтеанской фракции Кантовской философии (Шуберт-Зольдерн). В области практической философии чрезвычайно важна связь, установленная Фихте между этикой и социализмом: он первый понял и доказал, что экономический вопрос тесно связан с этическим. Не менее свежи и социально-педагогические идеи Фихте: они нашли себе отголосок в исследовании Наторпа. Можно думать, что и для будущих поколений послужит ярким светочем «священное Вестово пламя метафизического мышления» (слова Лассалля о Фихте).[3, c 54]

Метафизика Фихте (мы имеем  здесь в виду главным образом  его «Наукоучение», в первоначальном его виде) сложилась под влиянием главным образом трёх факторов:

• Влияние предшествующих философских систем
• Психологические мотивы
• Общественная потребность в создании социальной философии

Влияние предшествующих философских  систем, главным образом Канта  и Спинозы.

От Спинозы Фихте заимствовал  рационалистический дух его системы. Если Спиноза стремится more geometrico вывести все содержание своей философии из единого понятия (Бога), то и Фихте в такой же строго-схоластической (хотя и не математической форме) стремится вывести все содержание своей системы из единого понятия («Я»). Но, увлекаясь логическим монизмом Спинозы, Фихте стремится порвать с догматической основой этой рационалистической системы. Возвращение к субстанции как к некоторой потусторонней, трансцендентной сущности, какой она является у Спинозы, представляется ему после Кантовой критики невозможным. [3, c 55]

В системе Канта Фихте  усматривает следующие недостатки:

• Кант своей критикой познания показал очевиднейшим образом, что всякое бытие есть непременно мыслимое, сознаваемое бытие: бытие не мыслимое, не сознаваемое, лежащее вне пределов духа — «вещь в себе» — есть non-sens, «Unding»; между тем, Кант не отбрасывает эту «вещь в себе», но утверждает, что вещи в себе существуют и воздействуют на наши чувства. Этим путём Кант снова впадает в тот догматизм, против которого боролся. Необходима поправка к его системе, заключающаяся в провозглашении абсолютного идеализма, в признании мнимого значения за понятием «вещи в себе».
• Описывая в «Критике» механизм познания, Кант не даёт себе труда установить единый основной принцип познания, из которого все последующее вытекало бы с логической необходимостью: формы созерцания, категории и законы мысли описаны Кантом, но их внутренняя связь и логическое единство не доказаны. Такую дедукцию всех законов познания из единого основного принципа (нашего «Я») Ф. и предпринимает в «Наукоучении».
• Философия Канта страдает непримиренным дуализмом теоретического и практического разума. Мир вещей в себе и мир явлений остаются разделенными, категорический императив и идея долга не связаны внутренним образом с идеалистическим мировоззрением: необходимо создать связующее звено между познанием и деятельностью. Таким связующим звеном является, по мнению Ф., идея умственного усилия, которое составляет основу познания (в активности внимания в процессе суждения, в «спонтанности» разума) и в то же время есть ядро и волевой деятельности, проявляясь в нашей решимости действовать согласно велению разума. [3, c 84]

Внося «поправки» в систему  Канта, Фихте продолжает считать  свою систему критицизмом, несмотря на то неодобрение, с которым она  была встречена Кантом. На истолкование Кантовой системы у Фихте повлияли и второстепенные кантианцы конца XVIII в.: Рейнгольд, Маймон и Бек, а также скептик Шульце (Aenesidemus), особенно в идеалистическом истолковании проблемы «вещи в себе».

На образование Фихтевской метафизики, кроме предшествующих философских систем, влияли психологические мотивы. Нравственность он считал немыслимой без свободы воли — а на почве догматической философии (например, в границах спинозизма) идея свободы оказывалась неосуществимой. Только критический идеализм примирял антиномию свободы и необходимости.

Отсюда та радость, которую  испытал Фихте, усвоив основания  критической философии: она давала ему твёрдую опору в том  нравственном возрождении, которого он жаждал для себя и для измельчавшего, погрязшего в эгоизме современного ему немецкого общества. В свободе  — путь к обновлению человечества, к созданию «новой земли и новых  небес»; нет нравственности без свободы, а свобода допустима лишь с  идеалистической точки зрения —  вот ход рассуждений, заставляющий Фихте защищать с такой страстностью идеализм.

Для Фихте Кантовский идеализм, оставляющий для вещи в себе хотя бы проблематическое попыткой, если бы понятие дьявола имело смысл". «Уже при одном имени свободы, — говорит он, — сердце моё раскрывается, расцветает, тогда как при слове: необходимость оно болезненно сжимается». Этот субъективный элемент философии Фихте был указан ещё при жизни Ф. Гегелем, отметившим «наклонность Фихте ужасаться, скорбеть и испытывать отвращение при мысли о вечных законах природы и их строгой необходимости».

В данной работе мы рассмотрим Учение Фихте « О человеке, обществе, государстве, праве и нравственности»  и рассмотрим самые интересные аспекты этого учения. [10, 69 c]

2.1 Социальная философия.

Характер философии Фихте  также определялся назревшей  в Германии общественной потребностью в создании социальной философии.

Кант наметил путь, по которому предстояло двигаться философской  мысли в области политики и  права, но он мало сделал в этом направлении. Его «Метафизические начала учения о праве», вышедшие после философии  права Фихте, — одно из наиболее слабых его произведений. А между  тем потребность в твёрдых  руководящих началах в области  политики и права в эпоху, следовавшую  за Великой французской революцией, была очень велика.[9, c 146]

Кант провёл резкую разграничительную  черту между законами познания и  нормами нравственности:

• законы распространяются на то, что есть; они суть неизменные свойства познаваемого;
• нормы суть предписания, касающиеся того, что должно быть;

нормы нарушаются — законы обусловлены структурой познающего ума и потому ненарушимы.

Фихте обнаруживает стремление стушевать этот дуализм природной  и моральной необходимости: в  его глазах мышление и деятельность, познание и поведение так тесно слиты в активности нашего духа, что отступление от норм поведения должно повлечь за собою и невозможность закономерного познания.

Кант, противопоставляя логическую необходимость законов познания моральной необходимости категорического  императива, ставит познание в подчинённое  отношение к моральному закону, не отрицая, однако, возможности познания вне нравственности. Фихте идёт дальше и допускает самую возможность  знания лишь под условием допущения  нравственных норм: «Kein Wissen ohne Gewissen». [11, c 40]

Исходное положение философии  Фихте представляет, таким образом, как бы синтез Декартовского «Cogito» с «категорическим императивом» Канта; оно заключает в себе одновременно и указание за самоочевиднейшую истину, и основное веление совести. Подобно тому, как механик предпосылает своим исследованиям постулаты «допусти существование движения» (хотя бы идеального), так и Фихте начинает с веления: «Cogita!».

«Я» как некоторая непрестанная духовная деятельность, необходимость  сразу и моральная, и логическая, необходимость и мыслить, и действовать, ибо и мышление есть уже деятельность — вот что служит для Фихте  началом философии: «Im Anfang war die That». Непрестанная деятельность духа есть нечто самоочевиднейшее, ибо в процессе познания нельзя отвлечься от «я» и его деятельности. Все дальнейшее содержание познания есть дальнейшее необходимое проявление этой активности нашего «я». Познание не есть неподвижная схема законов и форм мысли, данная нашему уму извне статически: оно всегда есть живой процесс, который нужно рассматривать динамически. Теория познания есть в то же время и теория деятельности, ибо все законы и все содержание познания извлекаются активностью духа из его собственной сущности. Итак, я есмь; это положение заключает в себе не только указание на первоосновной факт сознания, но в нём заключается также и указание на некоторый основной закон мышления — закон тождества.

Что значит «я есмь?». Это значит: «я» есмь «я». Каково бы ни было случайное эмпирическое содержание моего сознания, я несомненнейшим образом сознаю тождественность моего «я» с самим собой. Равным образом «я есмь» заключает в себе и основную категорию нашей мысли — категорию реальности. Я могу сомневаться в реальности чего угодно, только в реальности «я» сомневаться нельзя, ибо оно и есть основа реальности. Но установление активностью духа несомненного факта реальности «я» — «полагание я» — возможно лишь при предположении, что этому «я» противостоит нечто представляемое, сознаваемое им, для него, «субъекта», служащее «объектом». Таким образом, «я» предполагает нечто противостоящее ему — «не-я». Но понятия «я» и «не-я» находятся одно по отношению к другому в противоречии; следовательно, с противоположением «я» и «не-я» теснейшим образом связан и закон противоречия («Я не есть Не-я» — «А не есть не А»), а также категория отрицания, на последнюю же опираются суждения, в которых мы противополагаем субъект и предикат. Но «не-я» противостоит нашему «я» и ограничивает его, так же, как последнее ограничивает «не-я»; следовательно, обе стороны в процессе познания — субъект и объект — не безграничны, но взаимно ограничивают свою деятельность: «я» противополагает в «я» делимому (то есть ограниченному) «я» делимое «не-я».[11, c 46]

Таковы «три основных положения» теоретической философии Фихте:

• тезис
• антитезис
• синтезис

представляющие в своей  последовательности диалектический процесс вскрытия противоречия и его «снимания» следующим за ним актом духа.

В третьем положении «я»  и «не-я» взаимно ограничивают друг друга и сочетают в своём взаимоотношении  свои противоположные свойства; в  нём заключена категория ограничения  или определения, ибо всякое определение  есть синтез разнородного. Но в то же время в нём заключён и закон  основания, в силу которого мы подводим видовые понятия под родовые, объединяя частное, различное в общем.

Но, как уже было замечено, познание есть процесс: «я» не созерцает  просто «не-я», они взаимодействуют, при чём «я» играет активную роль (полагая «не-я»), а «не-я» — пассивную. На первый взгляд может показаться, что противоположность между ними качественная, то есть что «не-я» есть нечто абсолютно sui generis по сравнению с «я». Такова точка зрения догматизма, рассматривающего «не-я» — внешний мир — как нечто абсолютно чуждое нашему «я».

Догматики реализма впадают  здесь в иллюзию: продукт творческой деятельности духа они принимают  за потустороннюю реальность. На самом  деле между «я» и «не-я» противоположность  количественная: объекты познания представляются в большей или меньшей степени  близкими нашему самосознанию, более  или менее отчетливо сознаваемыми, но в конце концов все они принадлежат нашему «я». Творческий дух порождает «не-я», проектирует его перед нами, является причиной его кажущейся независимости от сознания — объективности, а его деятельность создаёт то устойчивое в изменчивых атрибутах «не-я», что представляет субстанциальность вещей.[11, c 79]

Таким образом, из взаимоотношения  субъекта и объекта вытекают категории  взаимодействия, причинности и субстанциальности.

Однако почему же мы так  склонны рассматривать «не-я» как  нечто внешнее по отношению к  нашему сознанию, существующее помимо его? Почему мы воображаем, будто за чувственной оболочкой явлений скрывается косная, материальная субстанция, являющаяся причиной нашего знания о явлениях внешнего мира?

Фихте нисколько не отрицает того принудительного характера, каким  обладают восприятия, навязываемые нашему сознанию как нечто внешнее, независимо от нас существующее. Он объясняет  эту метафизическую иллюзию следующим  образом. Дух есть непрестанная деятельность, деятельность беспредельная, progressus in indefinitum; он как бы стремится охватить «не-я», сделать его всецело объектом наивысшей сознательности, духовности. «Не-я» — это чувственный материал, который должен быть охвачен «я» и возведён на степень ясного сознания; но «не-я» как бы ограничивает эту непрестанную деятельность духа: лишь ничтожная часть его проникает в сферу ясного сознания — остальное ускользает, как материал, подлежащий отчетливому исследованию и переработке духа в будущем. «Я» — как бы Сатурн, вечно пожирающий своё же детище «не-я» и никогда не удовлетворяющий своего голода. Моё эмпирическое сознание есть как бы арена этой вечной борьбы титана «я» с его собственным продуктом — чувственным миром. Но в моё непосредственное сознание проникает лишь конечный продукт этого стихийного процесса, этой вечной творческой деятельности «я». Мне предстоит внешний мир как нечто не зависящее от моей воли и от моего сознания не потому, чтобы он имел реальность как вещь в себе, но потому, что процесс его объективации творческим «я» был бессознательный процесс, и я неожиданно встречаю в моём сознании то, что вырастает из подсознательных глубин моего духа. Проекция мира во вне совершается в моём «я» бессознательным механизмом творческого воображения. Продуктом этой творческой деятельности и является, прежде всего, тот материал, из которого, так сказать, сотканы восприятия, а именно ощущения: ведь восприятия и суть ощущения, объективированные бессознательной деятельностью «я».

Но эта объективация ощущений сама возможна лишь при посредстве пространства и времени. В противоположность  Канту, доказывавшему идеальность  объектов, исходя из идеальности пространства и времени, Фихте доказывает на основании  идеальности объектов идеальность  пространства и времени.[9, c 54]

Пространство как сплошная, однородная и бесконечно делимая  среда представляется Фихте условием творческого акта проекции ощущений. Фихте, однако, не предполагает пространства в качестве пустого вместилища, которое творческая активность «я» заполняет объективированными ощущениями. Пространство есть выражение простого отношения сосуществования: не вещи находятся в пространстве, но они протяженны, потому что иначе не могли бы сосуществовать. Итак, объект протяжен; в каком же отношении находится к нему постоянно деятельный субъект? В чём соприкасается эта деятельность с порождаемым ею явлением? Наше «я» постоянно переносит внимание с одного предмета на другой: в каждое мгновение его «Blickpunct» направлен на что-нибудь — и этот миг настоящего в фокусе сознания, представляющий вечно подвижную границу между прошедшим и будущим, и есть условие для нашего самосознания.[9, c 55]

Таким образом, для «полагания», реализирования объекта сознания нужно время, которое и есть отношение последовательности. Отсюда ясно, что пространство и время суть продукты внепространственной и вневременной творческой деятельности воображения. Внутренность непроницаемых объектов восприятия и то, что лежит за пределами непосредственной сферы восприятия, а также прошедшее время нереальны в смысле независимого от сознания существования; но для сознания они реальны, как представления, закономерно построяемые нашим воображением. Прошедшее существует для нас лишь как представление в настоящем. «Вопрос, существует ли реально прошедшее, равносилен вопросу: существует ли вещь в себе». Пустого пространства нет, протяженность и интенсивность ощущения необходимо синтетически связаны: пространство порождается экспансивной деятельностью воображения, выражающейся в сплошном непрерывном переходе от заполнения данного пространства ощущением а к заполнению его ощущением b, с, d и т. д. Но если процесс познания есть процесс непрерывного течения времени, то спрашивается, что же создаёт устойчивость, постоянство в этом потоке ощущений? Таким консервативным, устойчивым началом является рассудок (Verstand) — то, что фиксирует познаваемое нами, устанавливая понятия. Устанавливаемые рассудком понятия вырабатываются способностью суждения, представляющей коренной акт духовной деятельности; через его посредство мы доходим и до сознания в себе разума, то есть до сознания сознания или до самосознания. Таким образом, мы пришли к тому исходному пункту «Наукоучения», от которого отправились, как от самоочевидной истины. Следовательно, вся теоретическая философия представляет замкнутый круг.[5, c 57]

В приведённом ходе рассуждений  описан процесс познания, которым  характеризуется наше теоретическое  «я». Но в нашем «я» есть и практическая сторона. Взаимоотношения «я» и  «не-я» в обоих случаях противоположны. С теоретической точки зрения, «я» полагает себя ограниченным через  «не-я»: субъект без необходимо противополагаемого им и ограничивающего его объекта  немыслим. С практической точки зрения это взаимоотношение субъекта и  объекта меняется. «Я» полагает «не-я» определённым посредством «я». Центром  нашего «я» является активность духа — умственное усилие и в то же время импульс воли. «Я» неудержимо стремится одухотворить, интеллектуализировать противостоящее ему «не-я» — поднять его на высшую ступень сознания, подчинить его закону разума, в котором кроется и закон совести. «Не-я» ограничивает «я», но этим оно сообщает толчок (Anstoss), задержку бесконечному стремлению «я» к господству. «Я» стремится преодолеть эту задержку. В нём пробуждаются влечения к рефлексии — но она предполагает непременно реализацию некоего объекта представления — и «я» проявляет это стремление к продуктивности. Но попытка «я» воплотить свои практические стремления, утолить ненасытимую жажду деятельности, наталкивается на ограничение со стороны «не-я». Отсюда неудовлетворенность, чувство принуждения; оно создаёт стремление к самоопределению. Самоопределение должно заключаться в свободе, в гармонии между влечением и его реализацией. Такая гармония достижима лишь непрестанной деятельностью ради деятельности, в чём и выражается «абсолютное влечение» нашего «я» — нравственный долг. У Фихте фактически различается статус не-Я в гносеологическом и онтологическом аспекте, игнорируется мысль, высказанная в «Наукоучении» о том, что не-Я существует независимо от конечного, эмпирического существа, что только в теории знания наукоучение берется вывести из Я все возможные определения не-Я и что Я творит согласно действительной вещи, сообразуется с действительной вещью.

Как понимает Фихте свободу  «я»? В нашем «я» следует различать  две стороны:

• я «эмпирическое»
• я «абсолютное».

«Я» эмпирическое — это  совокупность всех внутренних (воспроизведённых) представлений, чувств и восприятий, образующих для меня внешний мир  и мою личность. Одним из необходимых  моментов (в логическом, а не временном  смысле слова) этого процесса объективации является закон причинности. Этот закон, как и другие законы познания, беспредельно господствует над всем содержанием  моего эмпирического «я», над  всем миром чувственного опыта. В  опыте немыслимы исключения из этого  закона. [11, c 58]

Подобно Канту, Фихте провозглашает  строжайший детерминизм в области  опыта. Но наше эмпирическое «я» связано с абсолютным, сверхиндивидуальным — с бессознательной основой мирового бытия, которое и есть «der Weltträger». На его существование нам необходимо указывает рефлексия, ибо объективный и принудительный характер восприятий необъясним без предположения бессознательной активности духа. Подчинена ли эта сторона нашего «я» неумолимой власти закона причинности? Очевидно — не подчинена, ибо ярмо закона причинности налагается в процессе объективации на чувственный мир именно абсолютно свободной деятельностью этого сверхиндивидуального «я».

Таково метафизическое обоснование  абсолютной свободы «я»; но оно находит  себе поддержку и в психологических  данных внутреннего опыта. Всякое действие наше, всякая смена ощущений предопределены эмпирическими условиями; но в нашем сознании есть элемент абсолютно свободный. Это — деятельность произвольного внимания; мы обладаем «абсолютной свободой рефлексии и абстракции в отношении к теории и возможностью сообразно своему долгу направлять внимание на известный объект или отвлекать его от другого объекта, возможностью, без которой никакая мораль невозможна». Иначе говоря, активность внимания независима ни от физиологических условий, ни от психического механизма представлений, над которыми оно оперирует (точка зрения, напоминающая из психологов Джемса). Итак, мы сознаем себя свободными, и мы свободны той стороной нашего «я», которая, так сказать, обращена к абсолютному, сверхиндивидуальному. Но что нам делать с этой свободой?

Предположим, что я стою на точке зрения солипсизма, то есть предполагаю, что абсолютное «я»  воплотилось лишь в одном моём эмпирическом «я». Как я могу реализовать  мою свободу в чувственном  мире, в окружающей меня духовной пустыне? Проявляя власть над закономерными  видениями предметов, людей и  животных и пользуясь ими для  удовлетворения моих желаний? Но такая  свобода была бы полнейшим рабством, и следовательно, жестокой иллюзией. С точки зрения солипсизма свобода неосуществима, хотя и реальна, как факт сознания; ибо всякое моё воздействие на «не-я» детерминировано. Свободное воздействие на объект познания возможно лишь при том условии, если он будет не вынуждать, принудительно вызывать во мне известные действия, как всякий чувственный предмет, но лишь побуждать к действиям. Таким побудителем к действию может быть лишь такой объект, который сам по себе есть субъект, то есть свободное самоопределяющееся существо. А таким субъектом может быть лишь вне меня находящееся, чужое, но подобное мне по своей психической организации «я». [9,c  61]