Формирование политики сплошной коллективизации

Содержание:

Введение 3

Глава 1. Формирование политики сплошной коллективизации 8

Глава 2. Развертывание колхозного движения 15

Глава 3. Утрата колхозом кооперативных черт 24

Заключение 33

Список использованной литературы 35

ВВЕДЕНИЕ

После окончания  гражданской войны Россия оказалась еще более аграрной страной, чем до революции.

Эксперимент «военного коммунизма» привел к неслыханному спаду производства, объем которого в начале 1921г. составил только 12% довоенного. Аппараты Госплана и ВСНХ оказались неспособными к крупномасштабному планированию и управлению. Несмотря на национализацию, несмотря на государственный контроль, предприятия ухитрялись сбывать свою мизерную продукцию на черном рынке.

Государство, присвоившее  себе монополию на распределение, могло предложить крестьянам только крайне скудный ассортимент промышленных товаров. Крайний недостаток товаров, их дороговизна не могли побудить крестьянина производить продукты на продажу, тем более, что любые излишки (и не только излишки) тут же изымались.

По сравнению с довоенным периодом объем продуктов, шедших на продажу сократился на 92%. Дробление крупных владений, разрушение коммуникаций, разрыв экономических связей между городом и деревней, продразверстка – все это привело к изоляции крестьянства и возвращению к натуральному хозяйству. Крестьянство, замкнувшись в себе, легче, чем другие классы, пережило социальные потрясения, вызванные мировой войной, революцией и гражданской войной. В деревню вернулись многие горожане, не утратившие связи с родными местами. Тем более, что в 1917 году городское население России и без того составляло лишь 18% населения, а эмигрантами стали по большей части именно горожане.

Таким образом, сельское население России в 1921 году составило больший процент от всего населения страны, нежели до революции.

Еще одним следствием революции в деревне была «архаизация», которая выразилась прежде всего в резком падении производительности труда - наполовину по сравнению с довоенным периодом. Это объяснялось постоянной нехваткой орудий производства и недостатком тягловых лошадей, поскольку лошади оставались в то время основным «орудием производства» в крестьянском хозяйстве. 40 % пахотных орудий составляли деревянные сохи. Архаизация выразилась также в замкнутости крестьянского общества, в остановке механизма социальной мобильности.

Революция в  деревне заключалась в сведении всех хозяйств к единому экономическому уровню и затормаживанию социальной дифференциации. Следующие один за другим переделы земли все больше дробили наделы. Исчезновение крупных землевладельцев и значительное ослабление слоя зажиточных крестьян повлекло за собою уменьшение производства зерна, предназначенного на продажу вне деревни, поскольку названные производители поставляли около 70%.

Расцвет крестьянского самоуправления - общинных традиций, ведавших всеми вопросами коллективной жизни – тоже не способствовал становлению предприимчивых и полноправных хозяев земли. Теперь функции общины в деревне перешли к сельсоветам и местным партийным ячейкам, которые решали вопросы, исходя не столько их хозяйственных, сколько из идеологических критериев.

Экономические проблемы в  городах не позволяли действовать такому важному клапану снижения социального напряжения в перенаселенной деревне как отходничество. Если до войны около 10 млн. крестьян уходили из деревни, чтобы наняться лесниками, чернорабочими, рабочими и т.п., то в 1927 году эта цифра составила всего 3 млн.

Дефицит товаров и низкие закупочные цены на зерно, установленные государством, не вдохновляли крестьян на продажу своей продукции. Крестьянин понимал, что стоит властям заметить у него малейший достаток, и он будет причислен к классу «кулаков» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Чтобы оказаться в числе «кулаков» достаточно было иметь двух лошадей и четырех коров или нанять сезонного рабочего. Сами не очень определенные критерии принадлежности к кулачеству говорили об очень непрочном положении этих землевладельцев, зажиточных разве что по меркам русской деревни.

«Опасность  со стороны кулачества» на деле объяснялась тем, что существовало крайне напряжение между властями и крестьянами, так как государственные ведомства не справлялись с планами закупки зерна для города и армии. Но в действительности провал закупочной компании объяснялся враждебным отношением не только кулаков. Но всего крестьянства.

В 1926-27гг. стало очевидно, что «союз рабочих и крестьян» на грани распада. Просчеты властей не ограничились политикой цен. Они без внимания отнеслись к стихийно возникавшим формам кооперации: артелям, ТОЗам (товариществам по совместной обработке земли), которые к концу 1927 года объединяли уже около миллиона крестьянских хозяйств. Как ни странно, заброшенными оказались даже совхозы, которые были редкими островками государственного сектора в деревне.

В конце 1927 года положение с поставками сельхозпродуктов стало катастрофическим, несмотря на хороший урожай. Крестьяне поставили на 130 млн. пудов меньше зерна, чем в прошлом году. Экспортировать было нечего, страна осталась без валюты, необходимой для индустриализации, не говоря уж об угрозе, под которую было поставлено продовольственное снабжение городов.

Хлебозаготовительный  кризис сыграл, по мнению многих историков решающую роль в том, что власти (Сталин), пришли к выводу о необходимости смещения акцента с кооперации на создание «опор социализма» в деревне. Летом 1928 года Сталин еще не пришел к идее о всеобщей коллективизации: по плану дальнейшего развития народного хозяйства частный сектор должен был существовать в дальнейшем. Но объективно он был уже обречен.

Актуальность  темы данной работы в современных условиях не нуждается в многословном обосновании. Сельское хозяйство для России имеет значение, которое трудно переоценить, но оно уже десятилетие за десятилетием переживает непростые времена, что, естественно сказывается на положении страны в целом. Когда речь заходит о связи российской экономики и политики, сейчас начинают рассуждать о ценах на нефть, о связанном с ней валютном курсе и т.д. Но Россия была и остается, прежде всего, не столько нефтяной, сколько аграрной державой. Если игнорировать этот факт, можно только усугубить ошибки, сделанные в далеком недавнем прошлом.

На примере  данного исследования мы предполагаем показать взаимосвязь политических интересов и экономических последствий их реализации. Возможно, анализ событий прошлого поможет разобраться в проблемах современности.

Сельское хозяйство  России вновь переживает непростые времена. На наш взгляд, несмотря на смену политического строя, многие проблемы тех лет сходны с самыми злободневными. Все чаще говорят о несовершенстве системы государственных закупок сельхозпродукции, о нерешенных правовых и финансовых вопросах, препятствующих подъему сельского хозяйства.

Когда-то решение аграрного вопроса виделось в том, чтобы сделать крестьян свободными собственниками, потом в том, чтобы организовать колхозы, сейчас считается, что спасение - в фермерстве. Пока что на наш взгляд не оправдало ожиданий ни то, ни другое, ни третье.

Между тем, в мире более или менее успешно работают и фермеры, и сельские кооперативные объединения. Почему же в России провалилась идея кооперации, объединения в сельском хозяйстве, казалось бы, обреченная на успех? Решение проблем «всем миром» издавна практиковалось на Руси. К тому же идее совместного сельхозтруда покровительствовало государство, и не просто покровительствовало, а, в сущности, было ее инициатором.

И все-таки колхозы не смогли вывести сельское хозяйство из хронического кризиса. Значит ли это, что порочна сама идея коллективного хозяйствования? Обращаясь к истории коллективизации, мы надеемся ответить на этот вопрос, опираясь на информацию отечественных и зарубежных исследователей, как социалистического, так и постперестроечного периодов.

Глава 1. ФОРМИРОВАНИЕ ПОЛИТИКИ СПЛОШНОЙ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

Как уже упоминалось выше, в конце 20-х годов прошлого столетия показатели сельского хозяйства были катастрофическими. Несмотря на целый ряд репрессивных мер по отношению не только к зажиточным крестьянам, но и к середнякам (штрафы, тюремное заключение в случае отказа продавать продукцию по государственным закупочным ценам, которые были в три раза ниже рыночных), зимой 1928-29 года страна получила еще меньше хлеба, чем год назад. Обстановка в деревне стала настолько напряженной, что даже в печати появились сообщения о случаях «применения насилия» по отношению к «официальным лицам».¹

В феврале 1929 г. в городах снова появились продовольственные карточки, отмененные после окончания гражданской войны. Повышение стоимости сельскохозяйственных продуктов привело к общему повышению цен, что отразилось на покупательной способности населения, занятого в производстве.

При этом статистические данные о показателях роста в промышленности создавали удовлетворительное впечатление. Правда, их внимательное изучение показывало, что все качественные характеристики: производительность труда, себестоимость и качество продукции - шли по нисходящей. Это свидетельствовало о том, что процесс индустриализации сопровождался невероятной растратой человеческих и материальных ресурсов. Но тем не менее, видимое отставание сельского хозяйства от промышленности позволило Сталину объявить аграрный сектор главным и единственным виновником кризиса. Эту идею он развил на пленуме ЦК в апреле 1929 г. ² Из его выступления следовало, что сельское хозяйство необходимо полностью реорганизовать, только в этом случае оно достигнет темпов роста индустриального сектора.

Пятилетний  план, впервые принятый в 1928 году, утвержденный ХVI партконференцией и съездом Советов предусматривал определенные преобразования, но не столь радикальные. При этом изначально существовали два варианта: Госплан основывал пятилетний план на сохранении частного сектора, сосуществующего с высокопроизводительным государственным и кооперативным. Авторы плана рассчитывали на развитие спонтанного кооперативного движения и предполагали, что к 1933-34 г около 20 % крестьянских хозяйств объединятся в ТОЗы, обобществление в которых коснется исключительно обрабатываемых земель, обслуживаемых «тракторными колоннами», без отмены частной собственности и без коллективного владения скотом. Постепенная и ограниченная коллективизация должна была строиться на добровольных началах и с учетом реальных возможностей государства поставлять технику и специалистов.

Однако победил более радикальный вариант, предложенный ВСНХ, который без особых на то оснований, но в нужном политическом ключе предлагал увеличить капиталовложения в 4 раза по сравнению с периодом 1924-28 гг. и добиться роста промышленного производства на 135 %, а национального дохода на 82%.

Но даже этот план подвергся многочисленным корректировкам в сторону повышения. Речь, собственно, шла уже не о нем, а о беге наперегонки со временем. Думается, что Сталин не был настолько наивен, чтобы всерьез считать «деревенских капиталистов» виновными в провале экономической политики Советов. А если он так и считал, то рядом с ним были более образованные люди, которые, конечно, поняли, что попытка большевиков игнорировать объективные закономерности экономического развития потерпела крах. Естественно, никто не осмелился бы сказать об этом вслух, ни Сталину, ни народу. Но на карту было поставлено все, и отступать было некуда: речь шла о сохранении власти.

Учитывая состояние политического цейтнота, необходимы были радикальные меры, которые если бы и не изменили ситуацию в пользу социалистической власти, то хотя бы дали возможность «перевести стрелку», найти потенциальных виновников. В пользу нашего мнения говорит, например, факт темпов проведения коллективизации и ее размаха: вначале предполагалось к концу пятилетки обобществить 5 млн. крестьянских хозяйств. Но через несколько месяцев Колхозцентр объявил о необходимости коллективизации 8 млн. хозяйств только за 1930 г. и половины крестьянского населения к 1933 г. Еще через месяц говорится уже о 10 млн., затем о 13 млн., а к декабрю эта цифра вырастает до 30 млн.

Французский историк Н. Верт, считает, что «такое раздувание показателей плана свидетельствует не только о победе сталинской линии. Оно питалось иллюзией изменения положения вещей в деревне... сотни тысяч бедняков объединились в ТОЗЫ, чтобы при поддержке государства как-то повысить свое благосостояние, что в глазах большинства руководителей свидетельствовало об «обострении классовых противоречий» в деревне и о «неумолимой поступи коллективизации»³.

На наш взгляд, ускорение темпов коллективизации свидетельствует скорее о том, что политика по отношению к сельскому хозяйству Советской власти зашла в тупик, но, будучи не в состоянии вернуться назад, пыталась найти иной выход. Согласно диалектическому материализму, количество рано или поздно переходит в качество, и на это была последняя надежда. К тому же любой тоталитарный режим стремится объединить под одним девизом максимальное количество людей. Парадокс, но факт: большим количеством людей легче манипулировать, влиять на сознание людской массы легче, чем полностью подчинить своей воле отдельные личности.

Политика сплошной коллективизации формировалась в лихорадочных поисках выхода из сложившейся ситуации. При этом единственный возможный выход - экономическая самостоятельность крестьян при поддержке государства – игнорировался по политическим соображениям, поскольку означал фактический возврат к капиталистическим отношениям. Но природа экономики, видимо, просто не знает других вариантов.

Поэтому пришлось сделать  ставку на всеобщую коллективизацию, фактически безальтернативную. Формально предполагалось, что вступление в колхоз будет добровольным, так как крестьянин сразу должен понять выгоду, которую дает совместное хозяйствование. Но на самом деле, предложение вступить в колхоз во многих случаях звучало так, чтобы от него «не смогли отказаться». Так все сельские коммунисты должны были «показывать пример» и вступать в колхоз под угрозой дисциплинарного наказания. В условиях, когда партия отождествлялась с госаппаратом, наказание по партийной линии фактически означало юридическую ответственность. Иногда наложение партвзыскания автоматически влекло ее за собою.

В качестве меры по обеспечению массового вступления в колхозы наделялся дополнительными полномочиями Колхозцентр - центральный орган управления коллективными хозяйствами. Органы сельхозкооперации, владельцы немногочисленной техники, обязывались предоставлять машины только колхозам. Десятки тысяч рабочих и студентов были мобилизованы от имени партии, комсомола и профсоюзов и отправлены в деревню в сопровождении активистов и сотрудников ГПУ. В их задачи входила пропаганда колхозного строя.

Вместе с тем, неправильно было бы думать, что коллективизация характеризовалась только насильственными действиями. Многие полагали, что коллективизация сельского хозяйства представляет собой реальную возможность прорыва, увеличения производительности и улучшения жизни на селе. Не исключено, что они могли бы оказаться правыми, если бы с самого начала процесс коллективизации не оказался бы политической акцией больше, нежели экономической реформой.

Если следование идеологии означает единственную возможность сохранения и упрочения власти, то оно ставится во главу угла, и в жертву идеологии приносится все остальное.

Если поначалу сам замысел коллективизации в том виде, в каком представлялась она в проекте Госплана, еще содержал в себе некие потенциальные возможности улучшения положения в сельском хозяйстве, то по мере претворения его в жизнь, при отказе от тех принципов, на которых базировались предложения Госплана, он все больше превращался в политическое мероприятие.

В 1929 г. все парторганизации были брошены властями на выполнение двойной задачи: заготовительной кампании и коллективизации. В условиях мобилизации актива, о которой говорилось выше, заготовительная кампания приняла характер реквизиции, еще более ярко выраженный, чем в предыдущие годы. Осенью 29-го рыночные механизмы были сломаны окончательно. Но репрессивные меры дали первые результаты: несмотря на средний урожай, государство получило более 1 млн. пудов зерна, т.е. на 60% больше, чем в предыдущие годы.

Мало кто подумал тогда, что дело не в том, что под руководством партии больше вырастили, а в том, что на этот раз под ее руководством тщательнее отбирали. Тем не менее, сторонники коллективизации могли праздновать победу, идея массовости в сельском хозяйстве вроде бы оправдала себя.

По окончании заготовительной кампании, сконцентрированные в деревне огромные силы (около 150 тысяч человек мобилизованных) должны были приступить к коллективизации. Но в стране продолжалось и самостоятельное объединение крестьян в ТОЗы. В подавляющем большинстве это были бедняки. За лето 1929г. доля объединившихся в ТОЗы крестьянских хозяйств составила в отдельных районах Северного Кавказа, Среднего и Нижнего Поволжья от 12 до 18 % общего числа. Таким образом, можно было считать, что с июня по октябрь 1929 г. коллективизация затронула 1 млн. крестьянских хозяйств.

 Вдохновленные этими результатами центральные власти всячески побуждали местные парторганизации соревноваться в рвении и устанавливать рекорды коллективизации. Причем отстающий не просто проигрывал соревнование и не получал награды. Он рисковал тем, что к нему могут обратиться с вопросом: а почему ты не достиг таких результатов, как твой сосед? И сделать вывод о саботаже партийного поручения и дальнейшие оргвыводы.

Поэтому подгонямые, кто пламенной верой в идеалы социализма, кто страхом, несколько десятков районов страны по решению своих парторганизаций объявили себя «районами сплошной коллективизации». Это означало, что они принимали на себя обязательство в кратчайшие сроки обобществить 50 % (и более) крестьянских хозяйств.

Давление на крестьян усиливалось, а центр шли потоки триумфальных, нарочито оптимистичных отчетов. 31.09. 29 г. «Правда» опубликовала статью, призывающую к неограниченной «массовой коллективизации».⁴ Неделю спустя, в связи с 12-ой годовщиной Октябрьской революции Сталин опубликовал статью «Великий перелом», в которой утверждал, что «середняк повернулся лицом к колхозам». Замордованный постоянными угрозами, живущий под вечным страхом быть признанным «кулаком», середняк к тому времени, видимо, согласен был повернуться куда угодно, тем более, что искренность его согласия мало кого интересовала.

Не без оговорок, но принял постулат о коренном изменении отношения крестьянства к колхозам ноябрьский (1929 г.) Пленум ЦК партии. Тем самым он одобрил нереальный план роста промышленности и ускоренной коллективизации. Это знаменовало конец нэпа и окончательное закрепление идеологического волюнтаризма в управлении экономикой.

 Глава 2. РАЗВЕРТЫВАНИЕ КОЛХОЗНОГО ДВИЖЕНИЯ

На упомянутом выше Пленуме ЦК партии прозвучал доклад Молотова, в котором отмечалось: «Вопрос о темпах коллективизации в плане не встает… Остается четыре с половиной месяца, в течение которых, если господа империалисты на нас не нападут, мы должны совершить решительный прорыв в области экономики и коллективизации».⁵ Поскольку «господа империалисты» в то время были заняты собственными экономическими проблемами, препятствий к прорыву вроде бы не возникало.

Решения Пленума, в которых прозвучало заявление о том, что «дело построения социализма в стране пролетарской диктатуры может быть проведено в исторически минимальные сроки» не встретили никакой критики. Одним из последствий этого решения стало принятие в 1936 г. новой Конституции, провозгласившей победу социализма. Если уж Пленум принял решение «построить в минимальные сроки», значит, построили. Кроме того, появилась возможность ответственность за все проблемы страны победившего социализма свалить на происки внешних и внутренних врагов, поскольку иначе неудач не может быть вовсе. Все это в полной мере касалось и вопроса о коллективизации.

После завершения Пленума специальная комиссия во главе с новым наркомом земледелия А. Яковлевым разработала график коллективизации, утвержденный 05.01.30 г. после неоднократных пересмотров и сокращений (!) плановых сроков. На сокращении сроков настаивало Политбюро.

В соответствии с этим графиком Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье подлежали «сплошной коллективизации» уже к осени 1930 – весне 1931 года. Другие зерновые районы должны были подвергнуться коллективизации на год позже. На остальной территории страны преобладающей формой коллективного ведения хозяйства признавалась артель, как более передовая по сравнению с ТОЗом. Земля, скот, сельхозтехника в артели обобществлялись, в отличие от товариществ, где обобществлялась только земля.

Другая комиссия во главе с Молотовым занималась решением участи кулаков. Фактически зажиточные крестьяне были обречены с момента принятия решения о сплошной (читай: принудительной) коллективизации. Власти не могли оставить в покое заведомую «пятую колонну» в своем тылу. С самого начала было ясно, что успешный земледелец, зажиточный крестьянин не заинтересован в коллективном ведении хозяйства, хотя при разумном ведении кооперации был бы заинтересован, по крайней мере, в сотрудничестве.

Сталиным был провозглашен переход от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулаков к ликвидации кулачества как класса. Проблема конкуренции кулаков и колхозов была бы решена таким образом, если бы эта проблема вообще существовала в экономическом аспекте. Но решение судьбы зажиточных крестьян было продиктовано в первую очередь политическими соображениями. Самим своим существованием они демонстрировали возможность вести сельское хозяйство успешно и самостоятельно. Этого допустить было нельзя, колхозная идея должна была стать как и все советское практически безальтернативной.

Комиссия Молотова разделила кулаков на три категории. В первую вошли кулаки, занимавшиеся «контрреволюционной деятельностью». Их число составило около 63 тыс. хозяйств. Во вторую категорию вошли 150 тыс. хозяйств кулаков, которые не оказывали активного сопротивления советской власти, но являлись в то же время «в высшей степени эксплуататорами и тем самым содействовали контрреволюции». Для принадлежности ко второй категории достаточно было взять наемного работника.

Кулаки этих категорий подлежали аресту и выселению в отдаленные районы страны (Сибирь, Казахстан), а их имущество подлежало конфискации. Кулаки третьей категории, признанные «лояльными по отношению к советской власти», осуждались на переселение в пределах областей из мест, где должна была проводиться коллективизация, на необработанные земли.

Разумеется, при таких «четких» критериях различия категорий создавались неограниченные возможности для произвола и сведения личных счетов на местах.

В целях успешного проведения коллективизации власти мобилизовали 25 тыс. рабочих из городов, в дополнение к уже направленным ранее в деревню для проведения хлебозаготовок. Как правило, эти новые мобилизованные, получившие наименование «двадцатипятитысячников», рекомендовались на посты председателей организуемых колхозов. Целыми бригадами их отправляли по центрам округов, где они вливались в уже существовавшие «штабы коллективизации», состоящие из местных партийных руководителей, милиционеров, начальников гарнизонов и ответственных работников ОГПУ.

Штабам вменялось  в обязанность следить за неукоснительным исполнением графика коллективизации, установленного местным партийным комитетом: к определенному числу требовалось коллективизировать заданный процент хозяйств. Члены отрядов разъезжались по деревням, созывали общее собрание и, перемежая угрозы всякого рода посулами, применяя различные способы давления (аресты «зачинщиков», прекращение продовольственного и промтоварного снабжения), пытались склонить крестьян к вступлению в колхоз.

В отчетах о коллективизации постоянно фигурировали дутые цифры, приписки и т.п. Так, если хоть какая-то часть крестьян, поддавшись на уговоры и угрозы, записывалась в колхоз, то «коллективизированным на 100% процентов « объявлялось все село.

Для самых неподатливых непреклонность властей в отношении коллективизации должно было продемонстрировать раскулачивание. Оно же показывало бесполезность всякого сопротивления. Раскулачивание проводилось специальными комиссиями под надзором «троек», состоящих из первого секретаря парткома, председателя исполкома и руководителя местного отдела ГПУ. Именно ГПУ занимался составлением списков кулаков первой категории («активных контрреволюционеров»). Списки кулаков второй и третьей категорий составлялись на местах с учетом «рекомендаций» деревенских активистов и комитетов деревенской бедноты, что открывало широкую дорогу различным корыстным злоупотреблениям и сведению личных счетов.

Критерии определения кулаков и их категорий по экономическим показателям, над разработкой которых трудились ранее партийные идеологи и экономисты, уже не годились. Во-первых, они устарели, во-вторых, разворачиваемая кампания преследовала вполне определенные цели, поэтому в более четких критериях не нуждалась.

В годы, предшествующие «сплошной коллективизации», произошло значительное обеднение зажиточных крестьян из-за постоянно растущих налогов. Отсутствие внешних проявлений богатства побуждало комиссии обращаться к хранящимся в сельсоветах налоговым спискам, часто устаревшим и неточным, а также к информации ОГПУ и к доносам.

В итоге раскулачиванию подверглись десятки тысяч середняков. В некоторых районах от 80 до 90 % середняков были репрессированы как «подкулачники», своего рода «четвертая категория».

Основная вина «подкулачников» заключалась в том, что они уклонялись от коллективизации. В небольших деревнях Центральной России сопротивление было сравнительно слабым. А вот в больших станицах Украины, Северного Кавказа и Дона (в казачьих поселениях) сопротивление коллективизации было настолько активным, что туда пришлось даже вводить войска.⁶

Количество выселенных согласно официальной советской статистике определялось цифрой в 240 747 семей или около 1,2 млн. человек.⁷

По современным данным это число увеличивается до 1 млн. раскулаченных семей или приблизительно 5 млн. человек.

Одновременно с «ликвидацией кулачества как класса» быстрыми темпами разворачивается сама коллективизация. Каждую декаду в газетах публиковались данные о коллективизированных хозяйствах в процентах. Мы не приводим здесь эти цифры, главным образом потому, что они фактически ничего не означали. Эти проценты раздувались местными властями из желания продемонстрировать руководящим инстанциям выполнение установленного плана, а желательно и его перевыполнение.

Результатом этих приписок стала полная и длительная дезориентация сельскохозяйственного производства.

Главным, негативно воспринимаемым крестьянами фактором коллективизации было принудительное объединение, обобществление собственности. Угроза коллективизации побуждала их к забою скота. Поголовье крупного рогатого скота уменьшилось на четверть в период между 1928 – 30 гг. Кроме того, нехватка семян для весеннего сева, вызванная конфискацией зерна, предвещала катастрофические последствия.

Закрывать глаза на все проблемы было нельзя, поэтому 2 марта 1930 г. была опубликована статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой он осудил «перегибы»: нарушение принципа добровольности при организации колхозов, «чиновничье декретирование колхозного движения».⁸ Сталин критиковал излишнюю «ретивость» в деле раскулачивания, жертвами которой стали многие середняки. Так же осуждалась практика обобществления мелкого скота, птицы, инвентаря и построек. Сталин писал, что необходимо остановить это «головокружение от успехов» и покончить с «бумажными колхозами, которых еще нет в действительности, но о существовании которых имеется куча хвастливых резолюций».

Но в статье, разумеется, полностью отсутствовала самокритика, а вся ответственность за допущенные ошибки возлагалась на местное руководство, как будто оно не побуждалось к припискам центральной властью и установленными ею заведомо нереальными сроками и масштабами коллективизации.