Индустриализация СССР

Содержание

Введение……………………………………………………………………………..3

Глава I Предпосылки индустриализации…...…………………………………..5

Глава II План индустриализации………………………………………………..7

Глава III Великие стройки первой пятилетки, политика новых кадров…14

Глава IV Продолжение плана во второй пятилетке……………………….…22

Глава V Итоги индустриализации в СССР……………………………………25

Заключение……………………………………………………………………...…28

Список  литературы……………………………………………………………….29

     Введение 

     В 1933 г., подводя итоги выполнения первого  пятилетнего плана, Сталин заявил, что  СССР превратился из страны аграрной в страну индустриальную. «В результате успешного проведения пятилетки,—  подчеркнул он,— мы уже выполнили  в основном ее главную задачу —  подведение базы новой современной  техники под промышленность, транспорт, сельское хозяйство». Через несколько  лет аналогичный вывод был  сделан им при рассмотрении более  широкого отрезка нашей истории. А в 1946 г., разъясняя причины победы Советского Союза в Великой Отечественной  войне, Сталин сказал о важности политики индустриализации и добавил, что  на превращение СССР в страну индустриальную понадобилось всего 13 лет (1928—1941 гг.).

     Каждое  из приведенных суждений до сих пор  имеет своих сторонников и  противников. Одни связывают индустриализацию лишь с первой пятилеткой, другие (их большинство) — с 30-ми гг. в целом. Существует даже группа историков, которые  вообще доказывают, что индустриализация в СССР в сущности так и не произошла, имея в виду комплексное преобразование всего народного хозяйства на основе крупного промышленного производства. При этом указывается на техническое  отставание, на высокую долю ручного  труда в целом ряде отраслей и  пр.

     Но  верны ли эти оценки по существу? Такой вопрос возникал и раньше. Трудности развертывания НТР, перевода народного хозяйства на путь интенсивного развития придали ему особую остроту. Одним словом, назрела необходимость  осмыслить на уровне новейших достижений обществоведения содержание и масштабы индустриализации, провозглашенной  Сталиным на XIV съезде партии и, по его  мнению, завершенной к началу 40-х  гг.

     Решение такой задачи в значительной мере подготовлено появлением в 1988—1989 гг. работ  О. Лациса, Л. Гордона и Э. Клопова, В. Попова и Н. Шмелева, подсчетами Г. Ханина и В. Селюнина. Следует также  иметь в виду статьи Ю. Голанда, М. Горинова, Ю. Пинскера, Н. Симонова, Г. Хапина, в основе своей посвященные анализу  причин, обусловивших отказ от НЭПА в конце 20-х гг. Точки зрения названных  авторов порой явно противоположны, что еще раз свидетельствует  об общей неразработанности проблематики.

     Рассматривая  конкретный ход событий в период проведения индустриализации в СССР, необходимо, прежде всего, принимать  во внимание прямые, немедленные результаты той или иной политики и ее долговременные следствия, которые не всегда и не во всем совпадают. Определенные действия руководства страны вызывали подчас катастрофические последствия. Однако жизнь и совокупность ряда объективных  обстоятельств заставляли корректировать курс. Каждый шаг "выправления" линии, в свою очередь, оставлял за собой "обломки  и черепки", но в итоге, ценой  огромных усилий и жертв, выходил  некий результат, который при  желании можно было выдать за тот, к которому, собственно, и стремились. Отсюда среди историков сложились  противоречивые оценки происходивших  процессов. Если следовать какой-либо одной из этих линий освещения  событий, то получится весьма искаженное представление об истории 1930-х годов: она может быть изображена или  как цепь постоянных провалов и злодеяний  режима, или же как ряд его последовательных успехов и достижений. Действительность же была намного сложнее.

     Исходя  из этого, в своей работе я поставил перед собой цель ответить на ряд  вопросов, связанных с проведением  индустриализации, а именно: явилась  ли индустриализация объективной закономерностью  исторического развития?; каковы были ее социально-экономические причины  и последствия? Для получения  наиболее объективной картины, попытался  соотнести то, что провозглашалось  официальной идеологией и проводилось  на практике, с действительным состоянием дел.

     Глава I

     Предпосылки индустриализации 

       «Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Этой речи Сталина, произнесенной в феврале 1931 г. на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, суждено было стать поразительным  пророчеством. Десять лет спустя наступил 1941 г. — год нападения нацистов на СССР¹.

     По  уровню народнохозяйственного развития, т. е. по состоянию производительных сил и их технико-экономической  организации, СССР в конце 20-х годов  находился на начальных этапах индустриализации. Хотя переход от доиндустриального  к индустриальному технологическому способу начался еще в XIX в., темпы этого процесса были таковы, что вплоть до революции Россия оставалась аграрной страной, в народном хозяйстве которой преобладало мелкое производство и домашние формы труда. Опустошенная мировой, а затем гражданской войной резко ослабили и те элементы индустриального производства, которые имелись в российской экономике.

     Естественно, что к исходу первого десятилетия  Советской власти, когда в основном завершилось восстановление разрушенного, СССР оказался на той же начальной  стадии индустриального преобразования народного хозяйства, которой Россия достигла накануне воины и революции. В фабрично-заводской промышленности к началу первой пятилетки производилось  лишь 20—25% национального дохода СССР, тогда как сельское хозяйство  давало около 50%. Государство получало с него только небольшой налог  и не имело почти никаких средств, чтобы развивать и увеличивать  промышленность. В сельскохозяйственном производстве было занято едва ли не 80% работающего населения страны, велось оно почти исключительно домашинным способом.

     Объем промышленной продукции, выпускавшейся  в то время даже по абсолютной величине существенно уступал соответствующим  показателям всех ведущих индустриальных держав, несмотря на гораздо более  многочисленное население страны. В  СССР при населении примерно в 160 млн. человек в конце 20-х годов  производилось ежегодно 3-4 млн. т. чугуна, 4-5 млн. т. стали, 35-40 млн. т. угля, 5-6 млрд. кВтч электроэнергии — в 2-3 раза меньше, чем в Германии, Англии или Франции  — странах с населением 40-60 млн. человек, - и во много раз меньше, чем в США (где жило тогда чуть больше 120 млн. человек). Уровень производства советской промышленности в расчете  на душу населения отличался от душеного производства в индустриально развитых странах в 5-10 раз, а то и на несколько  порядков. Многие наиболее сложные  промышленные изделия вообще не производились. При этом и в промышленности большинство  рабочих (хотя и не столь подавляющее, как в сельском хозяйстве) было занято ручным трудом. По уровню производительных сил и технико-технологическому типу производства отставание страны, имело в то время, так сказать, стадиальный масштаб. В передовых капиталистических странах уже утвердился индустриальный технологический способ труда, народное хозяйство СССР, взятое в целом, оставалось еще по-прежнему на доиндустриальной стадии.

     Вооруженные силы Советов были очень слабы; они  были  вооружены тем, что осталось от царской армии. Авиации практически  не было, не было танков и совсем не было заводов для их производства². 

     Глава II

     План  индустриализации 

     Подготовкой пятилетнего плана занимались две  соперничающие друг с другом ведущие  школы. Первая, чьей основной опорой был  Госплан, выступала за строго научный  план, основанный на проверенных цифрах и прогнозирующий такие отношения  между различными секторами экономики, которые в целом создадут устойчивое равновесие. Другая школа, имевшая своей  опорой ВСНХ, может быть названа  „телеологической”,. Всем остальным  отраслям народного хозяйства предоставлялось  пристраиваться под сенью тяжелой  индустрии, кто как сумеет. Как  заметил статистик С. Г. Струмилин: „Наша задача состоит не в том, чтобы изучать экономику, но в  том, чтобы изменить ее”³.

     Начиная с 1926 г. в Госплане и ВСНХ, один за другим подготавливались различные  проекты плана. Их разработка сопровождалась непрерывными дискуссиями. Госплан  подготовил к конференции два  варианта плана: один — минимальный, или «отправной», а другой — максимальный, или «оптимальный»; показатели второго  превосходили показатели первого примерно на 20%. Но Центральным Комитетом уже  было решено, что во внимание принимается  только второй вариант. Накануне Рыков  еще раз попытался внести в  него некоторые поправки. Он предлагал, в частности, принять специальный  двухлетний план, призванный создать  «особо благоприятные условия» для  сельского хозяйства и тем  ликвидировать его отставание, или, как говорил Рыков, для «выпрямления сельскохозяйственного фронта». Его  предложение было отвергнуто Сталиным. Так, наиболее честолюбивый вариант  плана сделался его официальной  версией и в таком виде был  утвержден после конференции  также V съездом Советов в мае 1929 г. По времени он охватывал промежуток с октября 1928 г. по сентябрь 1933 г. —  иными словами, в момент утверждения  плана его осуществление следовало  считать уже начавшимся⁴.

     Этот  план предусматривал рост промышленной продукции на 136%, производительности труда на 110%, снижение себестоимости  промышленной продукции на 35%, сельскохозяйственное производство — на 55%, национальный доход — на 103 %. Великие стройки, начатые в 1927—1928 гг. — прежде всего  Днепрогэс и Турксиб, — должны были быть завершены к 1930 г. Планировалось  строительство более чем 1200 заводов (по словам одного из делегатов V съезда Советов, при утверждении этих планов создавалось впечатление, что Рыков  сидит на огромном сундуке с деньгами и раздает их всем, кто пожелает). По плану приоритет отдавался  тяжелой промышленности, которая  получала 78% всех капиталовложений. Их объем должен был возрасти с 8,4 до 16,2% валового национального продукта. В начале 1930 г. плановые показатели были еще раз пересмотрены и увеличены: теперь уже речь шла о добыче к  концу пятилетки от 120 до 150 млн. т  угля (вместо 75 млн. т, предусмотренных  изначально), о выплавке 17—20 млн. т. чугуна (вместо 10 млн. т), о добыче 45 млн. т нефти (вместо 22 млн. т), о 8 млн. т  химических удобрений, о 22 млрд, кВт  электроэнергии, о производстве 450 тыс. тракторов (вместо 55 тыс.), о строительстве  более 2 тыс. новых заводов⁵.

     Утверждение первого пятилетнего плана нередко  расценивается как драматический  выбор всего будущего страны, то есть, как сознательно принятое решение  пожертвовать всем ради накопления национального  богатства и укрепления базовых  отраслей, обеспечивающих индустриализацию. Однако такое впечатление неточно. На XVI партконференции признавалось, что осуществление плана будет  сопровождаться «преодолением огромных трудностей внутреннего и внешнего порядка», вытекающих в первую очередь  из «напряженности самого плана». Но на конференции вовсе не говорилось, что какие-то отрасли или потребности  должны быть принесены в жертву развитию других. Такое утверждение, было высказано  лишь задним числом. Но в апреле же 1929 г. предусматривалось, что сельскохозяйственное производство будет увеличиваться  если не наравне с промышленным, то уж, во всяком случае, в достаточно существенных масштабах. То же самое  относилось и к выпуску предметов  потребления.

     Многие  годы спустя, обращаясь к событиям уже как к фактам политической истории, Пальмиро Тольятти заметил, что, начиная с определенного момента, «советские товарищи... перестали знакомить  в плане постановки проблем» членов братских партий с темпами «социалистического строительства». Так вот, если первое проявление этой тенденции можно  датировать, то оно совпало как  раз с утверждением первого пятилетнего  плана. Речь шла не только об иностранных  коммунистах, но и о самой советской  компартии. Например некоторые экономисты обращали внимание на внутреннюю несовместимость  некоторых задач плана. Этим людям  отвечали, что они настроены скептически, упадочнически, что они не верят  либо заражены тоской по буржуазному  прошлому, и приказывали им молчать.

     С этого момента изменилась сама идея плана. На конференции по этому пункту выступали целых три докладчика — Рыков, Кржижановский и Куйбышев: эпизод скорее единственный, чем редкий в истории партийных и советских  съездов. Рыков, подчиняясь дисциплине, защищал проект, которого не одобрял, ибо тот противоречил его тезисам, тезисам, которые он тщетно отстаивал  в Центральном Комитете. Кржижановский  в свою очередь выступил с докладом, весьма отличавшимся от того, который  он сделал в декабре 1927 г. на XV съезде партии. Тогда он утверждал, что оба  варианта плана — и минимальный  и «оптимальный» — равно необходимы для обеспечения определенной свободы  маневра. Планирование, кроме того, должно было носить непрерывный характер, то есть ежегодно, помимо заданий на следующий год, должны были устанавливаться  задачи на предстоящие пять лет, с  тем, чтобы всегда была ясная перспектива  общего развития. Теперь все эти  идеи исчезли, но Кржижановский все  же отстаивал еще свой взгляд на план как на проект, основывающийся на экономических и научных критериях. Иначе ставил вопрос Куйбышев. Нужно  добиться «во что бы то ни стало» — он дважды повторил эти слова  — быстрых темпов развития; «во  что бы то ни стало... догнать и  перегнать... капиталистических врагов». Сегодня, оглядываясь назад, нетрудно понять, что именно Куйбышев, а не Кржижановский лучше всего выражал  убеждения сталинского течения.

     План  с этого момента уже переставал быть тем, чем он был в замыслах нэповских лет, то есть инструментом сознательного управления экономикой, по-прежнему сохраняющей собственные  законы и механизмы функционирования. Он становился выражением решительной  воли, исходящей из убеждения о  допустимости ломки экономических  законов и механизмов, — становился указанием общих целей, которых  следовало достичь, как уже было сказано, «во что бы то ни стало». Несколько утрируя, его можно  было рассматривать как своего рода «лозунг агитации», поставленный на службу этой воле. Отныне экономическому развитию страны надлежало идти «большевистскими темпами», как они были определены.

     «Оптимальный» вариант плана, ставший после  утверждения обязательным, обосновывался  Госпланом на основе того предположения, что произойдет стечение благоприятных  обстоятельств: все годы будут урожайными, качественные показатели экономики  — себестоимость, производительность труда, урожайность — значительно  улучшатся, торговля с заграницей намного  увеличится благодаря кредитам или  расширению экспортных возможностей и, наконец, удельный вес затрат на оборону  в общей массе расходов уменьшится. Ни одной из этих надежд не суждено  было сбыться. Именно на этот случай и  предусматривался тот минимальный  вариант, который был презрительно отброшен⁶.

     На  этом, однако, было бы рано ставить точку  в разговоре о плановом руководстве. План был утвержден весной 1929 г. Уже  во второй половине того же года он был  полностью искорежен. Следует обратить внимание на дату: она знаменует  один из самых критических моментов советской истории. Это был период перехода к массовой и принудительной коллективизации. Всякое сопротивление  внутри ядра высших руководителей было сломлено. В эти же месяцы было намечено ошеломительное ускорение выполнения плана. Началось с выдвижения лозунга  «Пятилетку — в четыре года. Лозунг писали на красных полотнищах, которые  вывешивались в заводских цехах, повторяли на митингах вперемежку с  бранью в адрес «маловеров и нытиков» из числа правых. В Москву отправлялись «красные составы», груженные «сверхплановой продукцией». Между тем выполнить  за четыре года программу, которая, как  признавалось, очень трудна и напряжена  даже для пятилетнего срока. Сталин все же не остановился на этом: он пошел дальше. Кампания «пятилетку — в четыре года» сопровождалась нарастающим, астрономическим раздуванием  предусмотренных показателей.

     По  пятилетнему плану, выплавку чугуна предусматривалось довести с 3—5 до 10 млн. т. Это было много, даже слишком  много, по мнению многих специалистов. Но в январе 1930 г. Куйбышев объявил  решение увеличить ее до 17 млн. т (10 — на Украине и 7 — на урало-сибирском  комплексе) за тот же отрезок времени. Потенциальные мощности, запроектированные  для Кузнецка и Магнитогорска, были увеличены в четыре раза. За первый год пятилетки (1928—1929) промышленное производство выросло примерно на 20 %, то есть чуть меньше, чем предусматривалось  планом (21,4 %), но все же весьма существенным образом. Тогда было решено, что его  прирост на протяжении второго года должен составить 32 %, то есть будет  больше чем наполовину превышать  запланированный уровень. Один из самых  лихорадочных приступов этого повышения  показателей пришелся на XVI съезд  партии (июнь — июль 1930 г.). По одной  из версий, еще накануне съезда Сталин с Молотовым явились в Совнарком  и потребовали, чтобы все цифры  плана в целом были удвоены; на этот раз даже Рыков не решился  возражать. Как бы то ни было, в своем  докладе на съезде Сталин потребовал гигантского увеличения заданий  пятилетки, утверждая, что «по целому ряду отраслей промышленности» план может быть выполнен «в три и даже в два с половиной года». Требовалось  произвести, таким образом, не только 17 млн. т чугуна, но также 170 тыс. тракторов  вместо запланированных ранее 55 тыс., вдвое больше цветных металлов, автомобилей, сельскохозяйственных машин и т.д. Причем и на этот раз Сталин выдвигал эти задачи как тяжелое, но необходимое  решение. Наоборот, он уверял, что одновременно будет происходить увеличение выпуска  потребительских товаров, ибо «мы  имеем теперь возможность развивать  ускоренным темпом и тяжелую, и легкую индустрию»⁷.

     Новые увеличенные планы не соответствовали  реальным возможностям производства. Строительство сотен объектов было начато и не завершено из-за нехватки сырья, топлива, оборудования, рабочей  силы. К концу 1930 г. 40% капиталовложений в промышленность были заморожены в  незавершенных проектах. Невыполнение планов обусловило цепную реакцию развала  экономики: один невыполненный проект служил препятствием для выполнения другого и т.д. В целях преодоления  нехватки материальных ресурсов снабжение  предприятий постепенно полностью  переходило в руки административных структур. Они пытались обеспечить централизованное распределение основных ресурсов и рабочей силы, необходимых  в промышленности. Деятельность предприятий  оказалась, таким образом, в сильной  зависимости от очередности получения  ассигнований, порядок которой определялся  значением предприятия. Система  приоритетов в распределении  сырья, оборудования, рабочей силы распространялась прежде всего на несколько ударных  объектов, которые ставились в  пример всей стране. Нехватка ресурсов все возрастала, и соответственно возросло число приоритетных предприятий. Очень скоро система приоритетов  привела к конфликтам между предприятиями, что вызвало необходимость введения системы чрезвычайной очередности. Так административный способ (сначала  только распределения ресурсов) со временем подменил собой планирование, и ему суждено было на долгие годы стать одной из важнейших особенностей советской экономики.

     Система приоритетов была результатом импровизации. Она, правда, позволила избежать полного  паралича, которым грозила резко  увеличившаяся нехватка ресурсов в  наиболее важных отраслях производства. Но в деятельности предприятий, не вошедших в число «первостепенных», она  только усилила анархию. Эта система  представляла собой полумеру, которая  позволила ненадолго отсрочить  проявление негативных последствий  тех противоречий, которые существовали между плановыми показателями и  реальной возможностью их выполнения⁸.

     Разумеется, то, и дело звучавший в речах  руководителей неотступно тревожный  призыв строить поскорей имел под  собой основания. Но уже во второй половине 1930 г. можно было видеть, что  подобный путь не ведет к ускорению  прогресса: темпы роста не увеличивались, а, скорее, падали. Объем производства за год вырос не на 32 %, как требовалось, а — по противоречивым свидетельствам официальных источников — лишь на 22 %, да и то в промышленности, то есть той сфере, где были сосредоточены  все усилия и средства. Тем не менее, Сталин заявил, что в следующем  году можно и должно увеличить  выпуск промышленной продукции на 45 %⁹.

     План  был предельно напряженным с  самого начала, причем настолько, что  попытки дальнейшего форсирования его, какими бы мотивами они ни вдохновлялись, могли принести лишь вред. Не раз  выражалось восхищение по поводу того железного, безжалостного упорства, с каким сталинское руководство  сумело шаг за шагом собрать воедино  энергию страны и направить ее на выполнение первоочередной задачи: создание тяжелой индустрии, основы могущества и независимости страны. Было бы неверным, конечно, игнорировать значение, которое этот фактор имел в жизни Советского Союза. Тем  не менее, начиная с определенной черты, он обращался против провозглашенных  и выполняемых задач. Вину за ошибки и распыление средств нередко  приписывали также неопытности  плановиков. Довод этот справедлив только отчасти. Дискуссия 1928—1929 гг. показывает, что в предостережениях не было недостатка. Не было в них недостатка и позже. Всех, кто возражал, убирали. Сам  Кржижановский, податливый сторонник  «научного» планирования, был смещен в 1930 г. Вместо него во главе Госплана был поставлен Kyйбышев¹⁰.

     Так же были разоблачены „правые уклонисты", тех, кто не был согласен со сталинской политикой давления на крестьянство и считал пятилетний план дорогостоящим  и не сбалансированным по экономическим  показателям. Основными мишенями стали  Бухарин, Алексей Рыков (председатель Совета народных комиссаров) и Михаил Томский (глава профсоюзов). Сталин использовал свою систему патронажа  для подрыва цитаделей противников  — московской партийной организации, партийных ячеек в университетах  и профсоюзах. К концу 1929 г. все  трое были смещены с большинства  официальных постов. Подобно Каменеву и Зиновьеву, они публично признали, что „наши взгляды... были ошибочны", и потому им было позволено сохранить  некоторые свои посты.

     Плановики подверглись такому же политическому  давлению. В Госплане стало политически  подозрительным само понятие о равновесии между различными отраслями народного  хозяйства. Вместе со своими сотрудниками был смещен бывший меньшевик Громан, основной представитель сторонников  сбалансированного планирования оптимального экономического развития. Некоторые  из них стали обвиняемыми на публичном  процессе 1931 г., где им инкриминировались  „преступные" попытки затормозить  индустриальное развитие страны.

     По  определению статистика Струмилина, несомненное большинство специалистов по планированию предпочло поддерживать высокие темпы экономического роста, чем сидеть за низкие. Планирование теперь зависело не от анализа, но от приказов¹¹.

     Кульминационная точка этого безрассудного вздувания  обязательств была ознаменована XVII партконференцией в январе — феврале 1932 г., когда  были сформулированы первые директивы  на второй пятилетний план, который  должен был закончиться в 1937 г. В  докладах Молотова и Куйбышева, а  также в резолюции о пятилетнем плане говорилось, что к этому  времени производство электроэнергии должно быть доведено до 100 млрд. кВч, а  угля — до 250 млн. т, чугуна — до 22 млн. г, нефти — до 80—90 млн. т, зерна  — до 130 млн. г. Одним словом, советская  экономика должна была прыжком достигнуть американского уровня. Намеченные показатели были реализованы в СССР лишь в 50-е  гг. Два года спустя, при окончательном  определении показателя второй пятилетки, они были отброшены и резко  сокращены¹². 

     Глава III

     Великие стройки первой пятилетки, политика новых кадров 

     Страна  взялась за трудную работу по выполнению пятилетки, как сокращенно стали  называть «план». Целое созвездие  строительных площадок возникло как  в старых промышленных областях, так  и в новых многообещающих районах, где раньше не было или почти не было промышленности. Шла реконструкция  старых заводов в Москве, Ленинграде, Нижнем Новгороде, в Донбассе: их расширяли  и оснащали новым импортным оборудованием. План отдавал приоритет отраслям тяжелой индустрии: топливной, металлургической, химической, электроэнергетике, а также  машиностроению в целом, то есть тому сектору, который призван будет  сделать СССР технически независимым, иначе говоря, способным производить  собственные машины. Для этих отраслей и создавались гигантские строительные площадки, возводились предприятия, с которыми навек будет связана  память о первой пятилетке.

     Самыми  знаменитыми среди новостроек были два металлургических комбината: Магнитогорский — на Урале и Кузнецкий —  в Западной Сибири. Решение об их сооружении было принято после долгих и острых споров между украинскими  и сибирско-уральскими руководителями, начавшихся в 1926 г. и затянувшихся до конца 1929 г. Первые подчеркивали, что  расширение уже существующих металлургических предприятий на юге страны потребует  меньших расходов; вторые — перспективность  индустриального преобразования советского Востока. Наконец, соображения военного порядка склонили; чашу весов в  пользу вторых. Топливом должен был  служить уголь Кузбасса, а руда — доставляться с Урала, из недр знаменитой горы Магнитной, давшей название городу Магнитогорску. Длинные железнодорожные  составы должны были совершать челночные  рейсы от одного к другому, перевозя руду в одном направлении и  уголь в обратном. Вопрос о расходах, связанных со всем этим, не принимался во внимание, раз речь шла о создании нового мощного индустриального  района, удаленного от границ и, следовательно, защищенного от угрозы нападения  извне.

     История великих строек необычна и драматична. Они вошли в историю как  одно из самых потрясающих свершений XX в. России не хватало опыта, специалистов, техники для осуществления работ  такого размаха. Десятки тысяч людей  принимались строить, практически  рассчитывая лишь на собственные  руки. Лопатами они копали землю, нагружали  ее на деревянные повозки.

     На  сооружении Сталинградского тракторного  завода впервые было решено продолжать стройку и зимой. Нужно было торопиться. Поэтому работали и при 20, 30, 40 градусах мороза. На глазах у иностранных  консультантов, порой восхищенных, но чаще скептически относящихся  к этой картине, которую они воспринимали, прежде всего, как зрелище грандиозного хаоса, устанавливалось дорогостоящее  и самое современное оборудование, купленное за границей¹³.

     В то же время следствием выполнения первого пятилетнего плана стало  то, что экономика оказалась в  известной степени разбалансированной — это стало в Советском  Союзе почти правилом. Были забыты даже некоторые отрасли тяжелой  промышленности. В текстильной промышленности во время первой пятилетки практически  произошло падение производства. Это значит, что одежда была плохого  качества и ее катастрофически не хватало. Не намного больше внимания уделили железным дорогам, а это  значит, что товары отнюдь не всегда могли попасть к месту назначения до истечения срока годности. Жилищное строительство, производство потребительских  товаров и сфера услуг были и вовсе забыты, а снабжение  продовольствием оказалось полностью  подорванным коллективизацией.