Модели и методы управления персоналом

    [2] Поведенческое управление  специалистами

    Эта форма управления состоит в том, что тем абстрактным понятием,  на основе которого субъект управления строит свою деятельность, является так  называемый специалист. Специалист является профессионально подготовленным в некоторой области ― в ее понятиях, явлениях и процессах. Однако, в данной форме управления абстракция специалист несёт в себе не столько профессиональные, сколько так называемые «человеческие» качества, которые никакой профессиональной культурой не предполагаются, но которые как раз во многом составляют в подобных концепциях предмет управленческой деятельности. Именно отсюда такие  виды работ у субъекта управления по отношению к подчиненным лицам как убеждение и принуждение, демонстрация положительного поведения, формирование положительных качеств (воспитание), формирование благоприятного социально-психологического климата, снятие конфликтов, создание эмоционального настроя, стимулирование творчества и другая мотивация, собственное стремление субъекта управления к лидерству среди подчиненных специалистов и т.п. Кроме этого, признание «человеческих» качеств у специалистов, а, значит, признание их возможности ошибаться делает невозможным строго формальное отношение к подчиненным, в том числе и к их профессиональным качествам. Поэтому субъекта управления появляются также функции по приведению к соответствию своим ожиданиям профессиональных качеств подчиненных специалистов (а в  дальнейшем их поддержание), это ― помощь подчиненным в решении технических проблем, повышение профессионального образования подчиненных, планирование и контроль деятельности подчиненных, координация деятельности подчиненных и т.п.

    Таким образом, субъект управления разворачивает  управленческую деятельность на множестве  подчиненных ему специалистов. К историческому примеру данной формы управления мы отнесем характер правления императрицы Екатерины II. Вот цитата из работы В.О. Ключевского¹, которая отражает главную особенность (в нашей классификации) правления этой императрицы:

    «...В  обращении она пускала в ход бесподобное умение слушать, терпеливо и внимательно выслушивать всякий вздор, угадывать настроение, робкие или не находившие слов мысли собеседника и шла им на подмогу. Это подкупало, внушало доверие, располагало к откровенности. ...Екатерина предпочитала изучать сильные стороны других, которые при случае можно обратить в свою пользу, и умела указать их самому обладателю. ...В этом умении дать человеку почувствовать, что есть  в нем лучшего, тайна неотразимого обаяния, какое, по словам испытавшей на себе княгини Дашковой, Екатерина производила на тех, кому хотела нравиться, а она хотела нравиться всем и всегда, считая это своим ремеслом. Усвоенная ею манера обхождения с людьми сослужила ей неоценимую службу в правительственной деятельности».

    И схожие характеристики встречаются  во множестве в описании деятельности Екатерины II ― и в других текстах того же В.О. Ключевского, и у С.М. Соловьева, и у других историков.

    [ 3] Рефлексивное управление

    Понятно, что рефлексивное управление еще  далеко от вхождения в  профессиональную культуру, поэтому здесь наиболее сложно привести  достаточно содержательный пример соответствующей практики. Но примеры, демонстрирующие отдельные стороны рефлексивного управления ― стратификация деятельности первого лица и подчиненных, наличие смысла деятельности у первого лица, его опора на собственную деятельность и другие ― возможны (и некоторые были приведены в предыдущем разделе). К таким историческим примерам можно отнести уже упоминавшегося нами российского государственного деятеля С.Ю. Витте, царя Ивана Грозного, а также царя Алексея Михайловича (Тишайшего).

    В деятельности царя Алексея Михайловича  самым примечательным является вхождение  в историю в качестве преобразователей и устроителей Руси XVII века его ближайших соратников: А.Л. Ордина-Нащекина, Ф.М.  Ртищева, А.С. Матвеева и патриарха Никона. Историк В.О. Ключевский  даже уводит на второй план самого царя, оценивая его собственные заслуги довольно скромно². И с позиции управления такая оценка неточна, во-первых, потому что Алексей Михайлович сам приблизил и возвысил Ордина-Нащекина и Никона, имевших низкое происхождение (и в этом царь Алексей, безусловно, проявил собственный талант), а, во-вторых, та целостность, которою обладало управление государством при Алексее Михайловиче, просто не могла быть достигнута без его ведущей роли и деятельности. В этом просматривается стратификация. На то, что был деятельным, указывает решительное отлучение им в определенный момент Никона. Примечательно также и упоминание о том, как готовился царь Алексей к заседанию Боярской думы³:

    «... Он не только записал, какие вопросы  предложить на обсуждение бояр, но и  наметил, о чем говорить самому, как  решить тот или другой вопрос. Кое  о чем навел справки, записал  цифры; об ином он еще не составил мнения и не знает, как выскажутся бояре; о другом он имеет нерешительное мнение, от которого откажется, если станут возражать. Зато по некоторым вопросам он составил твердое суждение и будет упорно за них стоять в совете».

    Впечатляющая  схема для XVII века, особенно на фоне того, как сегодня отечественные премьеры позволяют себе знакомиться с повесткой заседания Правительства непосредственно походу его проведения. Царь  Алексей демонстрировал редкое умение работать самому и давать работать другим ― в этом признаки наличия у него собственной деятельности, что не замечено или не оценено Ключевским, а также определенной стратифицированности деятельностей его и соратников ― качеств рефлексивного управления. 

    [4] Организационное  управление специалистами

    Аналогично  поведенческому управлению, особенность  этой формы состоит в том, что  абстрактным понятием, на основе которого субъект  управления строит свою деятельность, также является специалист. Однако в этой форме субъект управления разворачивает управленческую деятельность на множестве подчиненных ему специалистов (выстраивает деятельность предприятия) как некую «конструкцию» (схему, организацию) на множестве специалистов как «конструктов». В результате специалисты приобретают «внешнюю» регламентацию и оказываются включенными друг к другу в формализованные отношения. «Человечески фактор» здесь либо не учитывается вовсе, либо уходит на второй план.

    Понятие специалист здесь нагружено тем профессиональным содержанием, какое сложилось в современной профессиональной культуре. Оно не может быть изменено субъектом управления, и последний оказывается поэтому в ситуации управления «теми, кто есть». Подразумевается, что этого вроде бы должно быть достаточно, но практика показывает, что это не так.

    В силу того что работа субъекта управления сводится к владению своеобразным «конструкторским набором» понятий ― суть «типовым набором специалистов, на котором он и строит свою управленческую деятельность, возможности достижения адекватности управлении ограничены принципиальным отсутствием универсальности в любом подобном наборе. То есть «конструкторский набор» понятий, с которым ему приходится работать, набором как раз и не является ― он не охвачен некоей целостностью, не составляет класс понятий, элементов. Действительно, руководителю приходится иметь дело с понятиями, относящимися к экономике, маркетингу, технике, финансам, персоналу, производству, юридическим и другим направлениям. Уровень и характер абстракции понятий и процессов этих профессиональных областей специфичны. Естественно, никакой целостностью совокупность понятий этих профессиональных областей априори не охвачена, и охвачена быть не может.

    И еще одна проблема. Подобно технической  практике и некоторым другим областям человеческой практики, организационному управлению специалистами свойственно стремление к стандартизации схем и методов  своей деятельности. Объявление типовыми ― «конструктивных» схем, функций, структур, принципов ― в управлении идет уже с начала XX века  (с работ Ф. Тейлора, А. Файоля). Однако, введение стандартов, наряду с несомненной и понятной пользой, влечет также и значительным потери в связи с торможением развития и потерей эффективности в многочисленных ситуациях практики управления.

    Вероятно, данный тип управления до сих пор  является одним из наиболее распространенных. Яркими его представителями в нашей недавней  истории были создатели ведущих научно-промышленных отраслей Советского Союза ― академики С.П. Королев и И.В. Курчатов ― талантливые конструкторы и организаторы отечественного ВПК. 

    [5] Управление в понятиях «физического объекта»

    В данном типе управления субъект имеет  дело непосредственно с «объектными» понятиями, то есть с профессиональными  понятиями дисциплин, описывающих  объект управления. Следовательно, для  субъекта управления это конкретные («физические») понятия, которые им «принимаются, а не создаются в результате обобщения собственных представлений о предприятии. Фактически в данном случае можно говорить о вырожденности управления, в чем управление в понятиях «физического объекта» смыкается с властной формой управления ― своим антиподом в степени абстрактности понятий.

    Представитель данного типа управления в нашей  истории ― Петр I. То, что царь Петр строил Россию непосредственно своими руками, общеизвестно. Но, осуществляя эту работу непосредственно ― на верфи, за токарным станком, за верстаком и подобным образом, он превратился в бригадира великой стройки (конечно, в самого гениального бригадира за всю историю человечества), но в ущерб многим политическим, государственным направлениям деятельности. Факт достаточно общепризнанный, хотя иногда и обсуждаемый как проблема. Вот типичная ситуация⁴, каких можно было бы привести множество:

    «... Перевод книг был одним из самых  важных и трудных дел, и мы уже  должны ждать, что Петр усердно займется им: он не только указывал, какие книги надобно переводить, но и требовал переводы к себе, сам исправлял их, учил, как надобно переводить; учил, что не надо держаться мертвого перевода слово в слово, но, выразумевши смысл, передавать живым образом этот смысл совершенно удобопонятно для русского человека».

    И это объясняет, почему титанические усилия самого царя Петра и всей России значительно превзошли их результаты, хотя и немалые на той  исторической дистанции. Петр I, обладая сам пусть не оригинальной, но все же вдохновлявшей его государственной идеей, не дал осуществиться ни  одной идее своих подданных ― все должны были действовать по его указке. Отсюда неудачи и с введением коллегиального управления, и в борьбе с  злоупотреблениями, и главное ― в закреплении при последующих государственных правлениях того, что было достигнуто при Петре I. 

    Праксеология

    Наиболее  привлекательным свойством рефлексивного  управления можно считать возможность  построения для него естественнонаучных оснований. Однако, в методологическом плане мы не идем по направлению обществоведческих наук, в которых «научность» усматривается в признании общества реальностью, не сводимой к другим формам реальности, то есть в признании общества предметом науки ― «общественное явление есть вещь» (Э. Дюркгейм). И также не идем по пути отказа от притязаний в управлении на научность в принципе, как это делают  О.Л. Виханский, А.И. Наумов⁵: «Управление ― это практическая дисциплина. В управлении, в отличие от классических естественных наук, нет вечных законов. В менеджменте есть теории и концепции, являющиеся отражением обобщенного опыта управления».

    Основания для поиска естественнонаучных оснований  рефлексивного управления появляются вследствие того, что в этой концепции  мы имеем  дело с индивидуальной деятельностью человека, причем субъект рефлексивного управления ориентирован на построение и осуществление собственной деятельности. Таким образом, мы придерживаемся следующего положения: «человек индивидуальный», обладая природными качествами, может составить предмет естественнонаучного исследования.

    Немецкий  философ Д. Риккерт, исследуя основания  технических наук, задается вопросом⁶: «Возможны ли технические науки?» ― и утвердительно на  него отвечает, но при условии, что это науки о человеке (!). Это, может быть, не совсем обычное суждение о технических науках, но мы его полностью разделяем. Именно так обстоит дело и с управлением ― его научные основания возможны, если их предметом будет сам человек.

    В построении научных оснований рефлексивного управления основную опору мы делаем на философию науки Э. Гуссерля (на его феноменологию) и на философию науки М. Полани (на его концепцию личностного знания). 

    Праксеология  ― наука, исследующая явления, лежащие

    в основе рефлексивного  управления.

    Переходя  из области практики рефлексивного  управления, где возникли наши первые идеи, в область научных исследований, нам необходимо не только обнаружить, идентифицировать, но и дать наименование «искомой» науке. Перенесение с практики и концепции рефлексивного управления их наименования ― рефлексивное управление ¾ на соответствующую науку имеет тот недостаток, что недопустимо сужает  область потенциальных исследований этой науки. Понятно, например, что физика не может быть одноименной ни с одной из областей технической практики или инженерии, поскольку обосновывает феноменологию большинства из них.

    Фактически  выше нами был уже обозначен объект научного исследования в концепции  рефлексивного управления ― это явления, связанные с построением человеком собственной деятельности. Естественно задаться вопросом, ― а не существует ли уже сейчас в системе наук такая дисциплина, которая имеет тот же объект исследований или, по крайней мере, объект, который существенно с ним пересекается? И такую  дисциплину мы находим, это ― праксеология.

    Появление праксеологии было заявлено выходом  монографии Т. Котарбинского «Трактат о хорошей работе»⁷, в предисловии к которому Г.Х.  Попов пишет⁸: «Какова задача праксеологии?... Найти общие законы всякой человеческой деятельности и вывести на этой основе наиболее общие правила такой деятельности». И далее⁹: «Очень важный аспект праксеологии ― ее связь с общими моментами абстрактного процесса труда, сформулированными К. Марксом в «Капитале».  Гениальные мысли К. Маркса о всеобщности труда с полным правом можно назвать отправным пунктом праксеологического анализа». Правда, сам автор праксеологии оценивал ее задачи более скромно¹⁰: «Рассуждения, содержащиеся в данной работе, относятся к праксеологии, или общей теории эффективной организации дeятeльности. Необходимость и возможность разработки такой дисциплины ясны. Ведь рецепты эффективной работы бывают более или менее общими. ...Праксеологи ставят своей целью исследование наиболее широких обобщений технического характера. Речь здесь идет о технике рациональной деятельности как таковой, об указаниях и предостережениях, важных для всякого действия, эффективность которого необходимо повысить». То есть, у Т. Котарбинского речь идет о технической (в широком смысле) деятельности, к которой только и приложимы понятия эффективности, «хорошей работы». К науке подобные понятия отнести невозможно.

    Естественнонаучная  методология нашего подхода к  исследованию деятельности существенно  отлична от принятой в работе Т. Котарбинского  методологии междисциплинарного, преимущественно инженерного исследования. Однако, мы считаем, что наш предмет не выводит нас из области, которая раскрывается понятием праксеологии, но лишь обогащает последнюю еще одним направлением (с собственной методологией) исследований. В допущении открытости праксеологии для такого расширения своих рамок можно даже видеть предвосхищение Т. Котарбинским будущих горизонтов исследований в праксеологии: «Порядок, который обнаруживает ученый, выходит за пределы его понимания; его триумф состоит в предвидении множества следствий своего открытия, которые станут ясными в иные времена, иным поколениям» (М. Полани¹¹). Таким образом, свои исследования в определенной степени мы считаем предвосхищенными автором праксеологии. В то же время, они составляют отдельное направление в связи с отличием от методологии, принятой в праксеологических исследованиях Т. Котарбинского. Еще одно существенное отличие наших  праксеологических исследований состоит в более ограниченном предмете ― это собственная деятельность субъекта.

    В отечественной психологии уже значительное время идут исследования в рамках психологической теории деятельности (начатые А.Н. Леонтьевым и продолженные его школой), поэтому нам необходимо провести демаркацию праксеологических и психологических исследований.

Сделать это непросто. Если психология претендует на статус науки о природе человека вообще (аналогично тому, как физика имеет статус науки о материальной природе в целом), то нет вопросов ― с этих позиций и  праксеология может быть отнесена к психологии. Но мы считаем, что психология подобным статусом не обладает, поэтому попробуем дать некоторые различия этих наук по их предмету и методу.

    · В психологии деятельность в большей степени ― объяснительный принцип, в праксеологии деятельность ― исследуемый предмет.

    · Деятельность в психологии, наряду с действием и операцией, является понятием, принципиально ограниченным, поэтому психология допускает существование у человека множества деятельностей. Деятельность в праксеологии единственная у субъекта, она тождественна, имманентна ему (это некое целое, значение которого подобно значению понятия материальной природы для физики). Категорию деятельности в праксеологии можно воспринимать как своеобразную проекцию категории жизни. Таким образом, различен «масштаб» категории деятельности в психологии и праксеологии.

    · В психологии принципиальны понятия сознания и отражения, поэтому и понятие деятельности рассматривается через их призму, по крайней мере, в неразрывной увязке с ними. В праксеологии ни теория сознания, ни теория отражения не присутствуют ни в каком виде.

    · В психологии изучается преимущественно «человек-понимающий». В праксеологии ― только «человек ― действующий/созидающий». Это существенно разные человеческие (деятельностные) установки.

    · В психологии преимущественно используется метод лабораторного эксперимента, в праксеологии ― метод исторического исследования.

    ·   В психологии метод объяснительный (дедуктивный). В пракселогии ― описательный (дескриптивный). Соответственно, если  в психологии стремятся двигаться «внутрь» явления ― чтобы объяснить его, то в праксеологии стремятся лишь непротиворечиво описать явление.

    ·  Для психологии принципиально понятие мотивированности, потребности в деятельности, в праксеологии деятельность как целое вообще не мотивируема, праксеологически «идеальной» является ситуация, когда мотивированность отсутствует и «внутри» деятельности.   

    Естественнонаучные  признаки предмета

      праксеологических  исследований              

    Предмет праксеологии как предмет науки должен обладать тремя необходимыми свойствами ― естественной природой, постоянством (во времени) и общезначимостью своих понятий и законов на всем множестве объектов.

    Деятельность  человека во многих своих проявлениях (хотя и не во всех) имеет естественную природу. Поэтому удовлетворение первого признака сомнений не вызывает.

    Следующий научный признак ― постоянство объекта (его свойств) во времени. Мы исходим из предположения, что деятельность человека обладает некоторой неизменной природной сущностью. Эта точка зрения имеет множество приверженцев, равно как и противоположная ей, предполагающая историчность, эволюционность природных качеств человека. Таким образом, здесь мы делаем мировоззренческий, ценностный выбор, уточняющий нашу научную позицию. Да, эволюция в природе происходит, меняются геологические периоды, исторические эпохи, меняются фауна, флора, человек, но при этом никак не меняются законы природы! И этот факт мы относим не только к физике (к материальной природе), но и к праксеологии (к природе человека). Примечательно,   например, что эволюционист, философ Тейяр де Шарден отметил¹² скачкообразность перехода от «дорефлектирующего человека» к «рефлектирующему» ― нет «промежуточного человека». Таким образом:

    Меняется анатомическое, техническое, социальное «воплощение» человека, но законы человеческой природы, которые лежат в основе этого  «воплощения» (физические, физиологические, праксеологические), неизменны. Любое природное свойство человека относительно этого конкретного человека будет проявляться с не меньшим постоянством (то есть давать один и тот же результат, значение), нежели свойство объекта физической природы.

    «Если отбросить словесную  шелуху, то обнаруживается человек, каким он был во все времена» (Андре Моруа¹³). В своей оценке качеств человека мы также расходимся с Т. Котарбинским, у которого человек историчен, равно как и у классиков исторического материализма, которым  он следует.

    Выдерживание  требования общезначимости законов праксеолологии также выглядит проблематичным на фоне наук о физической природе, где возможно относительно точное повторение условий эксперимента на любых объектах множества. И все же, не следует упускать из виду, что даже в физике это именно относительная оценка: «объективный мир естественных наук прошлого (XIX) века был, как мы теперь знаем, предельной идеализацией, а недействительностью» (В. Гейзенберг). Осознавая, что и в классических естественных науках достигаемая точность результатов исследований лишь относительна, и допуская возможность достижения приемлемой относительном точности в условиях и результатах экспериментов и в праксеологии, можно предположить, что общезначимость  законов человеческой деятельности также проявится совпадением (в пределах допустимых отклонений) результатов исследуемого явления им произвольных и разных объектах. 

    Понятие научного факта в  праксеологии

    Интересна характеристика предмета психологических  исследований Л.С. Выготского, которую  приводит К.Е. Левитин¹⁴: «Выготский исходил не из априорных соображений о том, как вообще возможна научная психология, а из проникновенного исследования исторически достоверных форм реализации этой возможности. История являлась для него огромной лабораторией, гигантским экспериментальным устройством, где проходят испытания гипотезы, теории, школы. Прежде чем заняться экспериментальной психологией, он проник в опыт работы этой лаборатории. Прежде чем сделать своим объектом мышление и речь ребенка, он рассмотрел плоды умственной деятельности людей в ее высшем выражении, каковым является построение научного знания». Аналогично этому и мы предметом праксеологического анализа должны взять не столько деятельность наличествующего субъекта, сколько «состоявшуюся» деятельность исторической личности. Только личности не являют собой пустую для праксеологической науки «породу», но богаты явлениями, вскрывающими человеческую природу. «Всякая личность есть истина в большем или меньшем объеме» (В.Г. Белинский¹⁵). Бытие «обывателя» не так интересно для праксеологии, поскольку дает преимущественно примитивный и давно изученный материал. Соответственно, научный факт в праксеологии есть событие, связанное с исторической личностью, это оставленные им документы, тексты, высказывания. Естественно, и они должны быть в научном исследовании достаточно тщательно отобраны. 

    Феноменологический  метод

    в праксеологических  исследованиях

    Нами  используется введенный Гуссерлем  т.н. феноменологический метод исследований, что объясняется рядом моментов: Гуссерль не признавал деления дисциплин на естественнонаучные и гуманитарные, преодолевал   субъект-объектное   отношение   и   активно   использовал рефлексивную схему работы, противопоставляя тем самым свой подход другим концепциям философии науки, сложившимся к началу XX века. Метод феноменологического исследования появился как отклик на кризис  западных философии и науки¹⁶. Хотя существует мнение, что методов феноменологического исследования сегодня столько же, сколько феноменологов, но общность их «происхождения», тем не менее, дает надежду на то, что из этого разнообразия со временем выкристаллизуется некоторое устойчивое единое  методическое ядро.

    Наше  представление феноменологического  метода, во многом опирающееся на работу по феноменологической философии В.У. Бабушкина¹⁷ и на систематическое изложение идей феноменологии в работе немецкого философа П. Прехтля¹⁸, следующее.

    1. Феноменологический метод требует  наличия реального объекта исследования, в котором «проявляется» исследуемое  явление. У Гуссерля  для обозначения подобного объекта используется понятие гиле (греч. hyle ― сырой материал, вещество). Для экспериментального исследования это довольно очевидная посылка, иная ситуация в теоретическом исследовании,  где для процесса порождения идей, понятий обычно считается достаточным иметь «умозрительное» представление об объекте, но не сам объект. В качестве объекта в праксеологическом исследовании могут быть взяты любые исторические свидетельства [индивидуальной] человеческой деятельности, зафиксированные в виде некоторого документа (книги, статьи, отчета и т.п.) или в виде изустно передаваемого предания о том или ином событии, любые литературные тексты и критические статьи, которые содержат в себе «следы» деятельности их авторов, а также те события человеческих деятельностей, непосредственным очевидцем которых является исследователь (праксеолог).

    2. Феноменологический метод отчасти  опирается на жизненный опыт  исследователя (у Гуссерля это  ― т.н. жизненный мир, являющийся результатом конституирующей деятельности трансцендентальной субъективности). Кажется, К. Юнг заметил: «Им это пережито, значит, содержит момент истины». Вот это «пережито», а не только «продумано» ― тот момент, на который осуществляется опора в феноменологическом исследовании, в том  же и предпосылка интенциональности сознания исследователя, его «заинтересованного», эмоционального отношения к объекту (явлению). Отсюда и возможность гуссерлевского ноэзиса (греч. noesis ― мышление, умозрение) ― активной деятельности сознания, которая, с одной стороны, порождает смыслы, а с другой стороны, сама осуществляется в контексте порождаемых собою смыслов. Возникает пафос научного исследования. М. Полани¹⁹: «Прежде всего, я отказался от идеала научной беспристрастности. В точных науках этот ложный идеал, пожалуй, не приносит большого вреда. Но в биологии, психологии и социологии его влияние оказывается разрушительным».