Парижская нота: литературное поколение русской диаспоры

Введение 

     В 30-е годы прошедшего столетия в Париже поэты-эмигранты из России объединились в  неформальное сообщество, литературное движение - Парижская нота (далее ПН). Название это было дано самым "парижским" из русских поэтов Борисом Поплавским, а душой содружества считался Георгий Адамович. Участники содружества (Юрий Терапиано, Илья Зданевич, Лидия Червинская и др.) были драгоценными семенами, возросшими на чужой почве. Родившись в России, они впитали в себя флюиды Серебряного века, символизма, эстетики жизни на грани, контраста черного и белого, постоянного балансирования на грани жизни и смерти,  абсолютного отрицания и всепоглощающего принятия, абсурда реальности и очевидности потустороннего. Но многое сложилось в их миросозерцании уже в Европе.

     Историю ПН можно отсчитывать едва ли не с периода рождения идейного вдохновителя кружка Бориса Поплавского и его отъезда во Францию и до момента его смерти и последующих нескольких лет творческого функционирования остальных деятелей (Червинской, Терапиано, Адамовича и др.)

     Актуальность  исследования. Рубеж XX и XXI столетий в качестве одной из самых актуальных выдвигает проблему осмысления отечественной культуры ушедшего века, и, в частности, культуры художественной. До сих пор, однако, наследие эмигрантов практически не включалось в общую картину развития русского искусства XX века - и, главным образом, как раз потому, что не был выявлен и исследован их творческий вклад. Между тем, очевидно: без учета художественного наследия русской эмиграции невозможно создать целостную и адекватную концепцию развития отечественного искусства XX столетия. Ведь в силу известных исторических обстоятельств некогда многообразный, но единый художественный процесс двух первых десятилетий XX века был искусственно прерван и разъят на два потока, существовавших независимо друг от друга и почти не взаимодействовавших между собой - один в России, другой - вне ее, в эмиграции. Каждый из них имел свою судьбу, свои особенности. Их параллельное сосуществование длилось не менее трех четвертей века, на исходе которого оба потока снова сблизились и, во всяком случае, перестали быть чем-то самодостаточным и обособленным. Эта ситуация не имеет аналогов в истории мирового искусства, хотя сам феномен творчества художников, работающих в иной, как правило, все-таки чуждой, национальной среде, в ином социокультурном контексте известен и довольно широко распространен.

     Русские эмигранты, вынужденные соотносить свои судьбы с историческими коллизиями, действительно унесли с собой  Россию - в том смысле, что продолжали осмыслять свое творчество во взаимосвязях с русской культурой, видя себя если не ее наследниками, то по крайней мере - учениками. Кроме того, творчество мастеров, вынужденно работавших вдали от Родины, ни для одной из европейских культур не составляло столь обширной и существенной части национального художественного наследия, как это случилось в России.

     Так называемая первая волна эмиграции  была наиболее многочисленна, к тому же большую ее часть составляли люди с именем: главным образом представители  дореволюционной политической и  экономической элит, а также люди творческих профессий (литераторы, актеры, музыканты, художники). Творческая интеллигенция  играла здесь ведущую роль. Именно этот слой эмигрантской культуры и  стал той почвой, на которой в  дальнейшем и сформировалось само понятие  «Парижская нота».

     Человек несет в себе осколки времени  и места, в котором он родился. Отражения всех идей, когда-то паривших в воздухе среды, в которой  жил. Человек несет в себе свое детство и свою Родину. Вырываясь  из этой среды, он сам становится единственным носителем Родины. Все, что у него есть теперь, это его собственные  мысли, память, багаж из знаний, чувств, опыта дружбы, учебы, творчества, восприятия своей страны в контексте общей  геокультурной ситуации. Это чувство «несения Родины в себе» особенно ярко и остро, если речь идет о молодом человеке. Он еще ничего, кроме памяти о детстве и своем происхождении, не имеет. Покидая свою страну в молодом возрасте, особенно не по своей воле, человек подчас оказывается пересочинителем этой страны, творит миф о ней. И в то же время его мысли, собственно фигура его самого, образ жизни, судьба, предназначение, становятся выразителями эпохи и места, откуда он родом.

     Судьба  и культурное наследие писателей  первой волны русской эмиграции  – неотъемлемая часть русской  культуры ХХ в., блистательная и трагическая страница в истории русской литературы. С другой стороны, творчество эмигрантов – есть часть искусства запада.

     Эмигрантское  распыление характерно с начала ХХ в и,  в общем, в той или иной мере продолжается и по сей день. Таким образом, проблема творчества отдельно взятой поэтической группы рассматривается в то же время и как актуальная общая культурная ситуация русской эмиграции. 
 
 
 

     Данная  работа показывает литературный мир  ПН не в привычном однобоко депрессивном, суицидальном и деструктивном фокусе, а в виде творческого поля деятельности, где разворачиваются поиски разрешения противоречий. Этих противоречий много: они кроются в предшествующем  изгнании участников «ноты» из России, в необходимости самореализации их в новой обстановке, в творческом самовыражении, во взаимодействиях членов объединения друг с другом.

     Работа  раскрывает поэзию объединения «ПН» с отличной от привычных позиций  точки зрения: путем препарирования личных взглядов, предпочтений каждого  из участников, а также путем анализа  беспрестанного балансирования на грани, заигрываний со смертью и болью, столь свойственных затрагиваемому периоду времени; через анализ творческой борьбы внутри группы. Я имела в  виду показать не однобокость мрачного, линейно движущегося к неизбежности смерти рефлексирующего художника, а отобразить постоянный диалог (с судьбой, обстоятельствами, встречающимися людьми) автора-оптимиста, живого человека, реагирующего на окружающую жизнь с внутренними мистическими переживаниями, мыслями о смерти, реакцией на Первую Мировую войну и изгнание из России. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

       1. Эмиграция первой  волны и литература 

       1.1.Русское  Зарубежье. Положение русской литературы в изгнании (издания, периодика, средства существования, читатели) 

       Понятие «Русское Зарубежье» возникло, когда  Россию после 1917 г. массово начали покидать беженцы. Впоследствии к ним присоединились и остатки разгромленных белых армий. Принято считать, что после Октябрьской революции 1917 г. из России выехали около двух миллионов человек.

       Состав  эмигрантов был пестрый. Основную массу составили солдаты и офицеры белой армии, политики разных направлений, студенты, инженеры, ремесленники, церковники, а также ученые, профессора и, конечно, творческая интеллигенция. Таким образом, часть диаспоры  составляли люди с именем: представители политической и экономической элит, а также люди творческих профессий (литераторы, актеры, музыканты, художники). Последняя группа эмигрантов сложилась в 1921–1923 гг., когда большевики легко разрешали служебное пребывание заграницей. Но эта лазейка быстро закрылась: уехавшие не возвращались. Осенью 1922-го, советское правительство, арестовав более двухсот крупнейших ученых, остававшихся в России, выслало их за границу на двух пароходах, из Петрограда и из Одессы. Эта научная элита стала украшением русской эмиграции.

       Несмотря  на то, что уехали в тот период не только аристократы и гении, все  же по факту Россию покинул цвет русской интеллигенции. Десятки  философов, писателей, художников были высланы или эмигрировали. За пределами  Родины оказались религиозные философы Н.Бердяев, С.Булгаков, Д.Мережковский, Н.Лосский, Л.Шестов, Л.Карсавин, С.Франк, И.Ильин. Эмигрантами стали Ф.Шаляпин, И.Репин, К.Коровин, З. Серебрякова, С. Судейкин, Д. Бурлюк, актеры М.Чехов и И.Мозжухин, звезды балета Анна Павлова, Вацлав Нижинский, композиторы С.Рахманинов и И.Стравинский.

       Жизнь русских эмигрантов была чрезвычайно  трудной. Положение беженцев можно  назвать трагическим.  Собственно, само слово «беженец» не подразумевало  былой роскоши и достоинства. Позади была потеря Родины, социального статуса, рухнувшие в небытие уклад, дружеские, семейные, романтические, соседские, карьерные связи; в настоящем – необходимость, острая, как нехватка воздуха, вживаться в чуждую действительность.

       Надежда на скорое возвращение не оправдалась - к середине 1920-х гг. эмигрантам стало  очевидно, что былой России не вернуть, как не вернуться в Россию самим. Это была жизнь по ту сторону занавеса: занавес упал в России, зрители разошлись по домам, а актеры остались в закулисье внешней или внутренней эмиграции.

       Сочетание ностальгии и не оправдавшихся надежд на признание и успех или триумфальное возвращение домой  сопровождались бытовой неустроенностью и необходимостью труда, часто тяжелого физического. Большинство эмигрантов в Париже вынуждены были завербоваться на заводы «Рено» или, что считалось более удачным, освоить профессию таксиста. Главным плюсом в этом была возможность работать по ночам и вообще вне графиков, завися только от себя – основная привилегия привыкшего к относительной свободе человека. Очень небольшая часть — казаки — оседает на земле на юго-востоке Франции. Для многих Париж исчерпывался предместьями — Медоном, Пасси, Ганьи. Около трети общего числа эмигрантов во Франции трудится на сталелитейных и автомобильных предприятиях Рено и Ситроена, расположенных на юго-западе Парижа в Биянкуре, который получил шутливое название Биянкурска.

       Рестораны этого района играют важную роль: они  предоставляют помещения для  встреч членов Объединения русских  эмигрантов Биянкура, для проведения лекций Русского народного университета, для выступлений русских артистов и поэтов: сюда приезжает А. Вертинский, читает стихи К. Бальмонт. В 1929 г. здесь возрождается русский театр. Открываются православная церковь и русская гимназия.

       Не  было общей Родины, не было семьи  в полном смысле и составе, не было прошлого – все осталось в некоем мифическом былом. В существовании  этого общего прошлого впору было сомневаться. Но эмигранты увезли с  собой русский язык, русское сознание и менталитет. Единым был тезаурус всех, потерявших Родину. Являть её отныне они могли только самими собой, своим  разумом, речью, словом, верой.

       Объединяющим  началом Русского Зарубежья была культура, это подтверждает празднование эмиграцией „Дня русской культуры“, приуроченного ко дню рождения А.С.Пушкина. Это торжество воспринималось как  слово о Родине, напоминание о  принадлежности к русской культуре. В праздничные программы включались темы, связанные с достижениями русской  культуры и историей старинных городов  России. В 1926 г. главной темой стала Москва. В следующем году основой праздничной программы в Праге было сообщение С.В.Завадского о Новгороде и Пскове, прозвучали отрывки из опер „Садко“ и „Псковитянка“. Кроме того, русская колония во главе с историком П.Н.Милюковым отмечала 100-летие восстания декабристов, 200-летие со дня рождения Петра I, юбилей Московского университета. Празднование Татьянина дня сопровождалось лекциями о Пушкине, Достоевском, Толстом.

       Слово, речь, язык, мысль – это было еще  одним, что осталось объединять русских  в эмиграции. Язык, а, следовательно, литература, являлись источником объединения  и средством сохранения этого  единства в эмигрантской среде. Русская  литература, откликнувшаяся на события  революции и гражданской войны, запечатлевшая рухнувший в небытие  дореволюционный уклад, оказывалась  в эмиграции одним из духовных оплотов нации. Испокон веков  так сложилось, что в России литература это  даже не творчество, а скорее способ жизни, восприятия ее,  повседневная – когда эстетизированная, когда нет -  рефлексия через слово, Своего рода образ и путь развития всей русской культуры, ее многовековой опыт становления и утверждения своих позиций в Европе и в мире вообще. Русская литература есть некий самоценный пласт культуры, особенное явление, вбирающее в себя помимо собственно словесного творчества еще и философию, политику, религию, эстетику, этику и пр.

       Характерной чертой эмигрантского искусства  и литературы стала интересная деталь: русские стремились во что бы то ни стало сохранить то главное, что у них было – язык, - во всех его полноте и богатстве, все стремительней при этом реагируя на западноевропейскую культуру и ее традиции.  Но в эмиграции литература была поставлена в неблагоприятные условия: отсутствие массового читателя, а значит, масштабной психологической поддержки, крушение социально-психологических устоев, очень тяжелое в моральном смысле, бесприютность, материальная нужда большинства писателей должны были подорвать силы русской культуры. Стоит в полной мере представить себе ту ситуацию, в которой оказались молодые литераторы первой волны эмиграции. Даже маститые писатели старшего поколения не без труда находили себе аудиторию, что уж говорить о тех, кто, просто в силу возраста, не успел добиться признания на родине. Вполне резонно заметить, что положение литераторов, особенно молодых, в то время сопоставимо в смысле признания и востребованности с положением их же чуждых официозу коллег в Советской России (типа Кржижановского или Добычина). Разве что, конечно, немаловажно: русские поэты и писатели на Западе все же не подвергались репрессиям, как это было в Союзе.

       Но  с 1927 г. начинается расцвет русской зарубежной литературы, на русском языке создаются великие книги. Утратив близких, родину, всякую опору в бытии, поддержку, изгнанники из России получили взамен право небывалой творческой свободы. Это не ограничило литературный процесс только  идеологическими спорами. Атмосферу эмигрантской литературы определяла не политическая или гражданская неподотчетность писателей, а многообразие свободных творческих поисков. Т.е. это не была долгожданная свобода после периода цензуры и поэтому писатели не вдарились кто во что горазд, а просто творили в органически свободной и благоприятной для всякого свободного выражения мысли и искусства среде. Были и споры и драки, но не этим ознаменовывалась и ограничивалась творческая свобода.

     Важнейшим слагаемым культурной работы Русского Зарубежья стала организация  образования. Эмигранты сумели создать  на чужбине развитую сеть учебных  заведений. Во Франции, Чехословакии, Китае  и других странах действовало  около 30 русских вузов. Один Русский  научный институт был основан  в Берлине, другой  в 1928 г. в Белграде. В итоге большинство россиян в изгнании на протяжении жизни как минимум одного поколения сохранило основные элементы наследия ─ язык, знание литературы и истории и любовь к ним и, что особенно важно, верность своему русскому самосознанию.

     Любое учреждение культуры или образования  нуждается в печатной продукции (главным образом, в книгах), которая их объединяет. В Русском Зарубежье эта потребность была особенно велика, поскольку эмигрантские школы возникали, буквально не имея самого необходимого. В странах с многочисленной русской диаспорой начало процветать издательское дело, включая периодические издания самого различного толка. Эти издания стали политической трибуной эмигрантской диаспоры, площадкой для самореализации невостребованных в иноязычном окружении мастеров культуры, единственной возможностью для эмигрантов публиковаться на русском языке.

     Русское Зарубежье должно было заботиться об объединении разбросанных по миру сограждан, сохранении и развитии их самосознания. Любое печатное слово — газеты, журналы, книги — было действенным  и фактически единственным средством  достижения этих целей. Рассеянные по земному шару группы эмигрантов были немногочисленны и, как правило,  слишком бедны, чтобы основать собственную  радиостанцию: для ее организации  необходима была государственная лицензия, и по тем временам она не обладала большим радиусом действия. Поэтому  основная роль в поддержании и  укреплении чувства единства Русского Зарубежья принадлежала издательскому  делу.

       Печатание и распространение русского слова  позволяли эмигрантам продолжать творческую деятельность и поддерживали развитие их интеллектуальной и культурной жизни. Россияне воспроизводили за рубежом свою родину: создавали издательства, выпускавшие произведения русских классиков, книжные лавки и библиотеки.

     Для представителей культуры крайне важно  не терять связь с корнями, а для  людей, сознающих серьезность вынужденной  оторванности от Родины и истоков, это  тем более не пустой звук. Необходимо было поддерживать связь на ментальном, сознательном уровне – через духовную и творческую мысль. Не удивительно  поэтому, что изгнанники видели в  издательском деле основное средство решения своих специфических  проблем: сохранить и приумножить  культурное наследие Родины в надежде  использовать его впоследствии на благо  освобожденной России. Недостатка в  потенциальных авторах не было, но, учитывая условия, в которых находились эмигранты, и обстановку мирового экономического кризиса, создать новое издательство или найти издателя было делом  нелегким. Еще сложнее было организовать распространение изданий среди  разобщенных и небогатых потенциальных  читателей. Цены нужно было устанавливать  как можно более низкие, что  было непросто, поскольку тиражи были небольшими, а сбыт — сложным  и дорогостоящим. Реклама не была эффективной. Трудно было найти, например, мецената, потому что редко кому могло показаться выгодным финансировать малотиражную, специфическую по целевой аудитории, газету. Лучшим средством оповещения о выходе в свет произведения были обзоры книжных новинок в журналах и газетах, но их составление было сопряжено со столкновением групповых интересов, пристрастий, давало повод для зависти и конфликтов между отдельными людьми. Книжные магазины отказывались брать большое число экземпляров книг или журналов; их владельцы предпочитали приобретать издания, которые они могли продать наверняка. Непроданные экземпляры возвращались в издательство, которое должно было оплачивать еще и расходы на пересылку.

     В Берлине издательское дело было представлено наиболее широко как в смысле разнообразия содержания печатной продукции, так  и с точки зрения исполнения —  полиграфии, оформления книги, иллюстраций. Это многообразие пошло на убыль  после того, как изменения в  экономике вынудили многих представителей интеллигенции, а вместе с ними и  их печатные органы покинуть Берлин. Ученые обосновались в Праге, наиболее активные в творческом отношении писатели, художники, философы направились в  Париж; некоторые остановили свой выбор  на Белграде или Риге. После 1925 г. центром издательской деятельности стал Париж и оставался им до 40-х гг. ХХ в. В то же время переиздания произведений популярных авторов и классиков осуществлялись чаще всего в Риге, а научные публикации — в Праге на средства находившихся там русских научных учреждений и при поддержке президента Томаша Масарика.

     Обстоятельства  финансового характера сказывались  в том, что ни один писатель Русского Зарубежья не имел постоянного издателя, равно как и  ни у одного издательства не было стабильного круга авторов. Писатели были готовы публиковаться  у любого издателя, часто одно и  то же произведение они отдавали в  разное время в несколько издательств, обслуживавших различные книжные  рынки. Попытки внести больше порядка  и честности в дела потерпели  неудачу: пиратство процветало —  произведения, опубликованные в одном  журнале или газете, перепечатывались другими без оплаты авторских  прав, одни и те же вещи могли выходить у разных издателей.

     Одно  издательство являло собой исключение. ИМКА основала издательство ИМКА-Пресс. Первоначально оно было создано для издания учебников и литературы для чтения (преимущественно религиозного характера) для военнопленных. ИМКА-Пресс сосредоточила внимание на технической литературе и стала проводить в жизнь программу выпуска учебников; она, однако, не удалась, так как была задумана слишком широко. В 1925 г. ИМКА-Пресс перенесла свою деятельность в Париж, где стала основным издателем книг по философии и религии, журнала Свято-Сергиевского Богословского института “Православная мысль” и журнала “Путь”, органа бердяевской Религиозно-философской академии. Кроме того, ИМКА-Пресс издавала произведения художественной литературы. Продолжительность существования издательства, благодаря финансовой поддержке ИМКА, позволила ему стать источником духовной, интеллектуальной пищи для Русского Зарубежья и оставаться таковым в течение всего рассматриваемого периода.

     “Петрополис” и “Слово” выпустили многотомные собрания сочинений. Это были хорошо изданные книги, как правило, напечатанные в соответствии с требованиями старой орфографии. По случаю юбилея какого-либо писателя выпускались специальные издания, например, к столетию со дня рождения Толстого в 1928 г. или к столетию смерти Пушкина в 1937 г.

     Советские издания классиков стали конкурировать  с продукцией Русского Зарубежья  по своей доступности и полиграфическому исполнению  в начале 30-х гг. Однако, несмотря на то, что советские книги  были гораздо дешевле, многие эмигранты  отказывались их покупать (и даже читать), потому что они были напечатаны в  соответствии с новой орфографией, а слово “Бог” в них писалось с прописной буквы.

     Первоначально большая часть издательств выпускала  два вида книжной продукции: переиздания  русских писателей-классиков и  публикации новых произведений хорошо известных писателей-эмигрантов. Одной  из первейших забот было переиздание  произведений писателей-классиков  — Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова, — тех книг, которые изгнанники хотели бы иметь под рукой. Такие  популярные авторы, как В.И. Немирович-Данченко, А. Амфитеатров и М. Алданов, легко находили издателей, их сочинения выходили большими тиражами. Новые произведения И. Бунина, Д. Мережковского, А. Ремизова, Б. Зайцева, А. Куприна и И. Шмелева находили свой, пусть небольшой, рынок сбыта. У писателей же молодого поколения возникали большие сложности с публикацией своих книг. Так было с В. Сириным (Набоковым), Г. Газдановым и Н. Берберовой, если говорить только о самых известных. Чаще всего их произведения печатались только в журналах. Еще труднее было тем, кто начал писать в середине 30-х гг., в частности, из-за их модернистского стиля и собственно тематики.

     Только  в 1925 г. за границей существовало 364 периодических издания на русском языке.  Начиная с 20-х гг. русскоязычные газеты выходили в Праге, Берлине, Париже. На газетных страницах отразились вехи в истории русской эмиграции, ее повседневная жизнь. Среди наиболее известных газет русской эмиграции – орган республиканско-демократического объединения «Последние новости» (Париж, 1920–1940 гг., ред. П.Милюков), «Возрождение» (Париж, 1925–1940 гг., ред. П.Струве), газеты «Звено» (Париж, 1923– 1928, ред. Милюков), «Дни» (Париж, 1925–1932, ред. А.Керенский), «Россия и славянство» (Париж, 1928–1934, ред. Зайцев) и др. “Последние новости” были наиболее известной, широко читаемой газетой Русского Зарубежья. Они выходили под редакцией Петра Милюкова без перерывов с 27 апреля 1920 г. до 2 июня 1940 г., т.е. вышли в последний раз накануне того дня, когда немцы вошли в Париж. “Последние новости” и “Возрождение” в Париже, “Руль” в Берлине, “Сегодня” в Риге и “Новое время” в Белграде имели читателей во всей русской диаспоре.

     Как только эмигранты осели на новом месте жительства, они начали возрождать традицию издания “толстых” журналов, альманахов. Литературные и художественные журналы, такие как “Версты”, “Встречи”, “Веретено”, “Звено”, выступали как выразители определенных эстетических и философских взглядов.

     Издававшаяся  в Праге “Воля России” просуществовала  около десяти лет, в Париже выходили более долговечные и влиятельные  “Современные записки”.

     “Воля России” возникла как приложение к одноименной газете. Их издавала группа эсеров, наиболее влиятельной  фигурой которой был критик Марк Слоним. Журнал признавал существование “единой русской литературы” вне зависимости от того, где она создавалась — в Советском Союзе или за его пределами. Он знакомил эмиграцию с литературой советской метрополии. Эти связи ослабли после того, как социалистический реализм был провозглашен единственно допустимой в Советском Союзе эстетической доктриной. Главным достижением журнала было то, что он предоставил свои страницы писателям-модернистам и авангардистам молодого поколения, таким, как Марина Цветаева, Сирин (Набоков). Молодые авторы были убеждены в том, что их печатают слишком редко. Редакторы полагали, что публиковать произведения никому не известных писателей, чей стиль или тематика могут шокировать читателей старшего поколения, слишком рискованно. Это в первую очередь относилось к прозе. Поэтический раздел был вотчиной поэта М. Цейтлина и Ф. Степуна, которые более внимательно относились к молодым авторам, в особенности к представителям модернистской и парижской школы эмигрантской поэзии.

     “Современные  записки” предоставляли свои страницы стихам Марины Цветаевой, Б. Поплавского, Г. Иванова, В. Ходасевича и более  молодых поэтов. Раздел прозы был  монополизирован такими маститыми  писателями, как Бунин, Зайцев, Алданов, А. Ремизов, И. Шмелев, М. Осоргин и Сирин (В. Набоков). Правда, в 30-е гг. журнал помещал прозу молодых, таких, как В. Яновский и Г. Газданов.

       1.2. События жизни русской литературной эмиграции в кругу Парижской ноты. Спор Ходасевича с Адамовичем. 

       Литература  осталась наиболее цельным и крупным  островом русской культуры в изгнании. Она в первое время обеспечивала некоторую цельность русской  культуры за рубежом. В этой ситуации она сохранила свои основные виды и жанры: проза, поэзия, литературная критика; роман, рассказ, поэма. Длительное время сохраняла она и язык (даже иногда старую орфографию), манеру литературного письма в том разнообразии, которым отличался Серебряный век. Литература даже в изгнании сохранила  традиционное влияние на другие сферы  творчества: живопись, музыку, сценографию.

       Для налаживания некоего подобия  национальной духовной жизни требовалось  творческое общение. Между тем, единого  писательского объединения за границей никогда не существовало. Единственный «всеэмигрантский» писательский съезд был организован в 1928 г. в Белграде сербским королем Александром I. А в основном духовная жизнь эмиграции стала собираться вокруг небольших интеллектуальных точек тяготения: издательств, образовательных и просветительских учреждений.

       К 1928 г. сложилась особая общность русских литераторов, которую позднее мемуаристы назвали “блистательным Монпарнасом”. В прямом смысле живя на Монпарнасе, молодежь вела в его ночных кафе вдохновенные разговоры о литературе, музыке, справедливости, судьбе, смерти, Боге. С Парижем связана деятельность литературных кружков и групп. Это был период подъема молодой литературы. Молодые парижские эмигранты-литераторы объединились в группу «Кочевье», основанную ученым-филологом и критиком М. Слонимом. В 1923-1924 гг. собиралась группа поэтов и художников «Через». В круг общения входили многие, независимо от формальной принадлежности – будь то Союз молодых поэтов, группа “Перекресток” или левое объединение “Кочевье”. “Создался особый климат духовный – многие участники монпарнасских собраний ему обязаны”. В кафе Монпарнаса разворачивались литературные дискуссии. На Монпарнасе стал притягательным центром Адамович. По словам современника, здесь в четверговые и субботние вечера в беседах, в спорах кристаллизовалось мироощущение, которое Борис Поплавский назвал парижской нотой, создавалась новая школа эмигрантской поэзии, известная под этим именем - Парижская нота.

       В этой атмосфере возникли “Числа”  – журнал Н.Оцупа, оставшийся более  всех других, кроме “Современных записок”, памятником эпохи 1930–1934 гг., бывший основным печатным органом писателей «незамеченного поколения», долгое время не имевших своего издания. «Числа» - это атмосфера безграничной свободы, где может дышать новый человек. Новое издание открывалось вступительным словом, полностью созвучным поэтам “ноты”: “У бездомных, у лишенных веры отцов или поколебленных в этой вере, у всех, кто не хочет принять современной жизни, как она дается извне, обостряется желание знать самое простое и главное: цель жизни, смысл смерти. “Числам” хотелось бы говорить главным образом об этом... Жизнь без своего загадочного и темного фона лишилась бы своей глубины...”. Журнал отличало высокое, на уровне дореволюционных изданий, качество полиграфического исполнения.