Политический сыск: История становления и развития

Политический сыск: История становления и развития.

Оглавление

Глава I Рождение политического Сыска в России

Глава II. Вторая треть XVIII века. Канцелярия тайных розыскных дел. 8

Глава III. Тайная экспедиция.

Глава IV. Первая половина XIX века. Реформы Александра I и Николая I. Корпус жандармов и III отделение. 12

Глава V. Вторая половина XIX века. Реформы 1860-х – 1880-х. Департамент полиции. 19

Введение:

К политическим преступлениям относились восстания и заговоры против правительства, измена и шпионаж, самозванство, выступления с критикой правительственной политики и действий царя, членов царской семьи или представителей царской администрации, а также деяния, наносящие ущерб престижу царской власти 

Глава I : Рождение политического сыска России

На фоне потрясений XX столетия XVII век  теперь представляется тихим и даже «застойным» временем. Но это впечатление  обманчиво – он прошел в непрерывных  войнах, государство и общество раздирали  внутренние конфликты. В это время  произошел не преодоленный и по сей  день церковный раскол, нередко служивший  в последующие времена идейным  основанием социального протеста.                                                                                                                                                                               

Новая династия закрепилась у власти. Однако выборные «земские» государи в глазах подданных уже не обладали безусловным авторитетом своих  предшественников. «Что де нынешние цари?»  – толковали подданные, на чьей памяти были не только «выборы», но и примеры  свержения монархов. Дворяне XVII века весьма непочтительно отзывались о  бесцветном царе – «старцевом сыне» Михаиле Романове; отца государя, патриарха Филарета, объявляли «вором», которого можно «избыть». Новые угрозы власти вызвали ответные меры. С начала XVII столетия появилось выражение «слово и дело» – обвинение в измене, заговоре, самозванстве или оскорблении царского имени и «чести». Соборное уложение 1649 года впервые выделило в особую главу уголовно-правовую защиту государя и его «чести», причем даже умысел на «государское здоровье» карался смертной казнью; то же наказание грозило участникам любого выступления «скопом и заговором» против бояр, воевод и приказных людей, то есть всех представителей власти. Закон закрепил формулу «Слово и дело государево». Каждый, узнавший об «измене» или хотя бы «непристойных словах» в адрес власти, должен был под страхом казни немедленно подать устный или письменный «извет»; недонесение каралось так же, как соучастие. Услышавшие «слово и дело» были обязаны «бережно» сдать изветчика властям. Местный воевода допрашивал заявителя и – если его показания признавались основательными – доставлял его в Москву. Дальнейшее следствие велось в столице, а окончательное решение иногда принималось самим царем.                                                                                                                                                                                                         Так начала складываться система политического розыска в России. Подобные дела докладывались царю Алексею Михайловичу (1645–1676), ставшему первым самодержцем-бюрократом в нашей истории. Для контроля над разраставшимся аппаратом он основал в 1655 году «Приказ великого государя тайных дел». Однако за грозным названием скрывалось не полицейское ведомство, а всего лишь личная канцелярия самодержца, ведавшая в числе прочего его имениями и мануфактурами, поиском рудных залежей, управлением любимым царским Саввино-Сторожевским монастырем, а также Аптекарским, Гранатным и Потешным дворами. В качестве органа высшего надзора этот приказ занимался делами самого разного характера, в том числе и государственными преступлениями, но даже не имел собственного застенка. На практике дознание по «слову и делу» могли вести другие приказы и уездные воеводы, обязанные, правда, докладывать о них в Москву. Но далекие от столицы сибирские администраторы и в конце XVII века имели право решать дела по изветам «в измене или в каком воровстве» самостоятельно «по Уложению», лишь уведомив о них столичные власти, наказывать виновных и награждать доносчиков. Воевода обращался в Москву только в том случае, если не мог сам разобраться в происшествии.

Приказ тайных дел ведал только важными прецедентами по личному  поручению Алексея Михайловича. Государь даже составил список вопросов, по которым надлежало допросить  бунтовщика-атамана. Однако государь мог в любое время взять к своему рассмотрению любое дело по судебным искам, что нередко случалось; тогда первые лица государства по его указу в особом порядке допрашивали в застенке какую-нибудь «ведомую вориху ворожею Феньку» – дела о колдовстве, да еще среди государевой челяди, всегда вызывали повышенное внимание.

Царю приходилось рассматривать  доклады по «слову и делу», которые  поступали в Москву от местных  властей. Подавляющее большинство  инцидентов не представляло угрозы для  трона и возникало в горячке  ссоры или «пьяным обычаем»; хотя, надо сказать, «непристойные речи»  в адрес царской особы тогда  рассматривались не только как простое  хамство, но как реальная угроза: матерщина воспринималась в ее древнем значении – проклятия и магического заговора.

Вскоре после смерти Алексея Михайловича в феврале 1676 года Приказ тайных дел был упразднен, а его персонал и документы  распределены по другим приказам. Но подобное учреждение уже не могло бесследно  исчезнуть – крепнувшая монархия, да еще в канун серьезных реформ, не могла обойтись без высшего  надзорно-карательного органа.

Продолжил дело политического  сыска Преображенский приказ, основанный в 1686 году в дворцовом селе Преображенском для управления хозяйством юного  царя Петра и «потешными» полками. Здание приказа располагалось на берегу Яузы.

Это учреждение возглавлял один из самых колоритных петровских сподвижников – князь Федор Юрьевич Ромодановский (1640–1717). Ромодановский занимает место первого главы службы безопасности в истории России, что не совсем соответствует истине. Никто из его преемников – шефов этого ведомства, как бы оно ни называлось, не обладал такой огромной властью. Князь Федор Юрьевич был не только неусыпным хозяином своего приказа, но и вторым человеком в государстве, а порой и первым – будучи оставленным «на хозяйстве» царем, отправлявшимся в очередное путешествие. Однако князь был едва ли не единственным из окружения Петра, кто принципиально не брал взяток и при разборе дел «не обык в дуростях спускать никому», даже самым знатным персонам. В переломную эпоху, когда нововведения вызвали протест и в «верхах», и в «низах» общества, именно такая фигура оказалась востребованной. Сейчас, спустя три сотни лет, мы воспринимаем петровское царствование как время великих преобразований и славных побед. Но для не обремененных государственными заботами современников это были годы тяжелой службы и неимоверных налогов – «запросных», «драгунских», «корабельных», на строительство Петербурга и других, общим числом около сорока. Специальные люди – «прибыльщики» – придумывали, что бы еще обложить податью; в этом перечне оказались бани, дубовые гробы и серые глаза. За четверть века, с учетом падения стоимости денег, казенные доходы выросли в три раза; с реальной «души» поборы увеличились не менее чем в полтора раза. На большую дорогу выходили не только отчаявшиеся и обездоленные. Критика начавшихся преобразований могла сопровождаться как «социальным протестом», так и лихой уголовщиной. Преображенский приказ еще не был специализированным ведомством; царь мог поручить конкретное расследование иному лицу – например, знаменитому «прибыльщику», изобретателю гербовой бумаги Алексею Курбатову. В 1704 году Курбатов обнаружил в серебряном ряду «воровское» (фальшивое) серебро. Продавец тут же принес следователю 300 рублей. Курбатов принял деньги как доказательство преступления и начал розыск, который категорически не желал передавать в Преображенский приказ. В штате Преображенского приказа состояли два дьяка и пять-восемь подьячих, дозорщик, два лекаря и лекарский ученик, заплечный мастер, четыре сторожа, четыре конюха и 16 рабочих – токари, плотники и кузнецы.[12] К нему были прикомандированы несколько десятков офицеров и солдат гвардии, которые несли караульную службу, охраняли зверинец и ведали охотничьим хозяйством государя. Князь Федор Юрьевич, в числе прочего, отстраивал Москву после пожара 1701 года, обеспечивал армию артиллерийскими орудиями и порохом, ведал одно время Аптекарским и Сибирским приказами, при этом иногда вторгаясь в юрисдикцию новоучрежденных коллегий. В 1719 году президент Юстиц-коллегии граф А. А. Матвеев дважды жаловался Петру I, что Преображенский приказ разбирает дела, которые «подлежат» его ведению и при этом, пользуясь своим исключительным положением, на запросы из других учреждений не отвечает и никаких справок и документов не выдает.[13]

Постепенно из аморфной структуры Преображенского приказа  выделилась Главная канцелярия, которая  со временем сосредоточила в своих  руках следствие и суд по государственным  делам. Указом 25 сентября 1702 года судопроизводство по «государеву слову и делу»  было изъято из подведомственности чиновников Судного приказа, судей других приказов, городовых воевод, а также монастырских властей и помещиков.[14] Любое  учреждение, в которое мог обратиться доносчик, обязано было под угрозой  штрафа доставить его, не начиная  следствия, в Преображенский приказ; его указы стали обязательными для всех центральных и местных учреждений. В случае вмешательства в его компетенцию должностные лица могли быть привлечены к судебной и административной ответственности. Даже после введения нового административно-территориального деления (губерний) Преображенский приказ продолжал сохранять свое значение, так как никакому из новых учреждений его функции переданы не были. После инцидента 1716 года, когда Ф. Ю. Ромодановский отказался принять арестованных «для того, что киевский губернатор колодниками розыскивал, а по указу теми колодниками на токмо розыскивать, а роспрашивать не велено», именным царским указом было подтверждено положение, когда местные власти (теперь не воеводы, а губернаторы), удостоверившись, что доносы касаются «государева здоровья и чести, и бунта и измены», обязаны были подозреваемых, «не роспрашивая, оковав им руки и ноги, присылать к Москве, в Преображенский приказ немедленно». Епархию Ромодановского не удалось подчинить ни Юстиц-коллегии, ни даже высшему государственному органу – Сенату: он мог получать дела из Преображенского приказа лишь после именных царских указов.

Поначалу ведомство  Ромодановского особой жестокостью  не отличалось: до 1697 года через его  застенок прошли 507 обвиняемых, но смертных приговоров было вынесено только 48; остальных  ждали кнут и ссылка, иногда сопровождавшиеся «урезанием» языка С точки зрения царя, казнить было нужно – но только явных изменников; прочие же вместо бесполезной гибели должны искупать вину каторжной работой. Свидетельством подобного «гуманизма» явился «именной из Преображенского приказа» указ от 19 ноября 1703 года: «На Москве во всех приказах приводных всяких чинов людей, которые явятся по розыскным делам в государевых делах, в измене и в бунте, и в смертных умышленных убивствах, или кто кого каким смертным питием или отравою уморит: и тех людей за те их вины казнить смертью. А которые люди явятся опричь вышеписанных вин в иных всяких воровствах: и тех, по прежнему своему великого государя указу, за их вины ссылать в Азов на каторгу». После смерти государя Князь Иван Федорович Ромодановский остался в чести, получил чин действительного тайного советника и управлял приказом вплоть до его упразднения в 1729 году.

Глава II: Канцелярия тайных розыскных дел.

Сын Петра I от сосланной  в монастырь Евдокии Лопухиной  в 1711 году по воле отца вступил в  брак с кронпринцессой Шарлоттой  Софией Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Тогда же сам царь «оформил» свои отношения с бывшей пленницей Мартой Скавронской, в православном крещении Екатериной Алексеевной, причем царевич был ее крестным отцом. От брака царевича – ставки в дипломатической игре его отца – родилась дочь Наталья, а 12 октября 1715 года – сын Петр. Принцесса Шарлотта скончалась через десять дней после родов; Екатерина в том же году родила сына, тоже названного Петром. (Имя жены Алексея сразу было использовано заграничными самозванцами: в Европе ходили слухи, что принцессу похитил влюбленный в нее кавалер и тайно обвенчался с ней во Франции; там в 1773 году умерла некая дама, выдававшая себя за «бывшую российскую царевну». Ее судьбой интересовались Вольтер и сама Екатерина II.)[31]

Анонимный австрийский  автор «Всеподданнейшего доклада  римско-императорскому двору о происхождении  и восхождении на трон русской  императрицы Екатерины I» сообщал, что Екатерине во время путешествия  по Западной Европе в 1716–1717 годах удалось  уговорить Петра подписать завещание, передававшее право на российский престол  ее сыну.[32] На самом деле еще осенью 1715 года царь предъявил Алексею ультиматум: «Или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах». В октябре 1716 года Петр вызвал сына в Копенгаген, где планировал с союзниками операции против шведов. Алексей должен был окончательно определиться с выбором – и выбрал бегство, поскольку не только не одобрял дел отца, но и признавал: «Его особа зело мне омерзела».

Десятого ноября 1716 года в венский особняк австрийского вице-канцлера графа Шенборна вошел неожиданный посетитель – «русский принц» Алексей и попросил убежища от гнева отца. Во владениях императора он хотел дождаться смерти царя, чтобы вступить на престол при поддержке духовенства и недовольных вельмож. Один из них, адмиралтеец Александр Кикин, обещал Алексею, что его друзья урегулируют вопрос с австрийским правительством о политическом убежище для наследника российского трона. Но Кикин обманул царевича – в Вене его не ждали. Тем не менее московского «гостя» спрятали в альпийском замке, а потом в неаполитанской крепости.

В марте 1717 года один из лучших дипломатов царя Петр Андреевич  Толстой и капитан гвардии  Александр Румянцев выследили беглеца, добились свидания и вручили ему  письмо отца: «Обещаюсь Богом и  судом его, что никакого наказания  тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию, проклинаю тебя вечно. А яко государь твой за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить». Угрозами и посулами Толстой за несколько дней уговорил Алексея вернуться; в октябре 1717 года через Рим и Вену беглец отправился в отечество – навстречу собственной гибели.

Для следствия по делу царевича Петром I была учреждена Тайная канцелярия во главе с П. А. Толстым  – первоначально как временная  комиссия по образцу «майорских канцелярий». Вскоре канцелярия переехала в Петербург, оставив в Москве свой филиал, и  постепенно превратилась в постоянное учреждение центрального управления.

В феврале 1718 года в Кремле отец торжественно простил Алексея  – но тут же заявил: «Если что  утаено будет, то лишен будешь живота». Сразу же началось следствие – царь не верил, что сын мог самостоятельно выступить против него, а Алексей умолчал о многом, что творилось за спиной отца. Жестоким пыткам были подвергнуты близкие царевичу люди: Кикин, камердинер Афанасьев, духовник Яков Игнатьев (все они были затем казнены). Первая волна разбирательств и репрессий прошла в Москве, а в марте Алексей и Петр перебрались в Петербург. Но следствие не завершилось: Петр Толстой угадал желание царя увидеть в сыне главу заговора и стремился этот заговор обнаружить. Решающими оказались показания крепостной любовницы царевича Евфросиньи о планах, высказывавшихся им за границей: о надеждах на бунт или скорую смерть отца, о письмах русским архиереям с напоминанием им о своих правах на престол. В вину Алексею ставились его замыслы, а не дела (в существовании заговора в свое время усомнился Вольтер, полагавший, что смертный приговор царевичу «в других государствах был бы совсем немыслим»), но по российским правовым представлениям разницы между ними не существовало.

Царевич, несколько раз  подвергнутый пытке, старался любыми средствами выгородить себя. Сначала Петр возлагал вину на мать Алексея, его ближайших  советчиков и «бородачей» (духовенство); но за полгода следствия выявилась  картина глубокого недовольства его политикой в общественной элите, и о наказании всех «фигурантов» дела не могло быть и речи. Тогда  царь назначил их же судьями, возложив на них ответственность за судьбу главного обвиняемого. 24 июня 1718 года Верховный  суд единогласно приговорил Алексея  к смерти, чем связал круговой порукой  виднейших сподвижников Петра. Точку  в судьбе царевича поставила его  загадочная смерть в Трубецком раскате  Петропавловской крепости.

До недавнего времени  эти события оценивались в  нашей литературе как разгром  реакционных сил, знаменем которых  был Алексей. В немалой степени такой трактовке способствовало издание в середине XIX века материалов «дела» Н. Г. Устряловым, который правил текст документов, устраняя из них информацию о сочувствовавших царевичу представителях петровской знати.[33] Скорее всего, царевич стал пешкой в сложной игре вельмож из окружения отца: при аресте у Кикина были найдены «цифирные азбуки» (шифры) для переписки с «большими персонами» – генералом Василием Долгоруковым, князьями Григорием и Яковом Долгоруковыми, генерал-адмиралом Федором Апраксиным, фельдмаршалом Борисом Шереметевым. Предпринятое недавно исследование «дела» показало, что при дворе к середине 1710-х годов сложились две противоборствовавшие «партии»: одной руководил А. Д. Меншиков, другую возглавляло семейство Долгоруковых. К наследнику тянулись видные персоны петровского царствования, в их числе фельдмаршал Б. П. Шереметев и генерал В. В. Долгоруков, сенаторы Я. Ф. Долгоруков и Д. М. Голицын. Эта «оппозиция» (включавшая, кроме названных вельмож, А. В. Кикина, М. М. Голицына, царевича Василия Сибирского) готовилась перейти к активным действиям после кончины Петра. Был разработан план, предусматривавший возведение Алексея на престол или утверждение его регентом при единокровном младшем брате Петре Петровиче.[34] Однако, на наш взгляд, в кругу «сообщников» царевича были также люди, настроенные против всяких реформ. Едва ли стоит идеализировать и самого Алексея как политического деятеля. Наряду с «разумными идеями» (об отказе от имперской внешней политики) он высказывал намерение, «не жалея ничего, доступать наследства», даже с использованием военной помощи, обещанной ему австрийским вице-канцлером Шенборном. Эти показания историки считают достоверными – тем более, добавим, что они не были «подсказаны» ему в вопросах следователей. К сожалению, новейшее на сегодняшний день исследование «дела», предпринятое С. В. Ефимовым, четко не сформулировало позицию относительно подлинности обвинений царевича в намерении захватить престол при жизни отца.[35]

Каковы могли быть последствия возможного вступления Алексея на престол (например, в случае внезапной смерти Петра)? Как бы сочетались его намерения опереться на духовенство (царевич рассчитывал, что архиереи и священники его «владетелем  учинят»), не «держать» флот и передать российские войска и «великую сумму  денег» в распоряжение Австрии с  планами просвещенных реформаторов? Сами «оппозиционеры» отнюдь не были единодушны, и тот же Кикин специально хранил письмо царевича к В. В. Долгорукову «на обличение» последнего. Алексей унаследовал отцовский темперамент: обещал посадить на кол детей канцлера Головкина и братьев Трубецких и всерьез задумывал жениться на своей любовнице Евфросинье: «Видь де и батюшко таковым же образом учинил».[36]

Из дела Алексея можно  сделать вывод, что приход его  к власти был чреват серьезными политическими  столкновениями в имперской верхушке с вероятными исходами как в виде дворцового переворота, так и ссылки или плахи для слишком европейски ориентированных и самостоятельных вельмож. Но и избранный Петром «силовой» выход из кризиса – устранение законного, в глазах общества, наследника – обещал потрясения. Однако, какими бы ни были последние часы жизни царевича (происхождение опубликованного Герценом в 1858 году в «Полярной звезде» письма с описанием его убийства по приказу Петра остается загадкой[37]), в народном сознании его гибель связана с волей отца. Ветераны Петровской эпохи спустя много лет рассказывали собеседникам:

«Знаешь ли, государь своего сына своими руками казнил», – как  солдат Навагинского полка в далеком Кизляре Михаил Патрикеев в 1749 году.[38]

Другим итогом дела Алексея  стало выдвижение Петра Толстого в ряды наиболее приближенных к царю лиц. Возглавляемая им Тайная канцелярия, в отличие от прочих «майорских канцелярий», не была ликвидирована, а стала одним  из важнейших государственных органов, подчиненных лично монарху. 25 ноября 1718 года кабинет-секретарь Алексей  Макаров известил Толстого и генерала И. И. Бутурлина: «Понеже его величество для слушания розыскных дел канцелярии вашей изволил определить один день в неделе, а именно – понедельник, и для того изволите о том быть известны»; в этот день министры должны были являться по велению царя в  канцелярию в четыре часа пополуночи.[39]

Теперь учреждение стало  именоваться в бумагах (хотя и  не всегда) «Канцелярией тайных розыскных  дел». Петр лично бывал в канцелярии, где в присутствии «министров»  выслушивал доклады и составлял  по ним резолюции. В документах канцелярии постоянно встречаются упоминания: «Великий государь ‹…› Петр Алексеевич ‹…› будучи в Канцелярии тайных розыскных дел, указал»; «Его царское величество изволил быть своею высокою особою в канцелярии тайных розыскных дел и слушал дел». Обычно царь «слушал» материалы допросов обвиняемых или уже готовые экстракты по делам с заготовленным приговором, вынесенным «министрами» канцелярии. В основном приговоры руководителей сыскного ведомства царем одобрялись и лишь изредка не получали его согласия.

Однако чиновники  не всегда выносили приговоры, и вопрос: «По тому делу что чинить?» –  оставлялся до царского указа. Тогда  на полях экстракта вносилась  царская резолюция, иногда даже собственноручная. Петр тут же по ходу расследования  мог дать указания кому-либо из начальников  канцелярии, а они позднее приводили  их в исполнение. В письме одному из чиновников Толстой так и сообщил: колодника Костромитинова можно  пытать хоть до смерти, «ибо памятно, как  царское величество изволил о  нем говорить, когда изволил быть в Тайной канцелярии». В редких, особо отмечаемых в протоколах следствия случаях царь принимал участие и в самом розыске, если имел личный интерес к делу. Так, в 1723 году солдат Дорофей Марков сказал, что донос он объявит только самому Петру, и сделал это «того же ноября 3 дня при присутствии его императорского величества».

Когда царь уезжал из столицы, его сопровождал Толстой, к которому стекалась вся последняя информация о работе Тайной канцелярии. Так, когда Петр отправился в последний в своей жизни Персидский поход, Толстой захватил с собой для доклада целый ворох бумаг: «выписку о Левине», «допрос стояра дому Меншикова Василия Королька», «распросные речи Михаила Чирикова», дела капрала Ивана Козьмина, отца и сына Бахметевых, солдата Никиты Куракова и др.[40] Пакеты с новыми делами гонцы регулярно доставляли в действующую армию, и царь, как следовало из ответов Толстого, находил время ими заниматься.

Другие руководители ведомства, в первую очередь А. И. Ушаков, вели расследования и регулярно  сообщали обо всем Петру Андреевичу Толстому. В мае 1721 года Бутурлин и  майор Ушаков на извещение о посылке  для доклада экстрактов по Тайной канцелярии получили ответ из Риги: «По оным я его царскому величеству не доносил, а когда донесу, и какая  резолюция будет, о том не оставлю  вас без известия».

Вот образец докладов, которые остававшийся при следствии  А. И. Ушаков посылал Толстому. «Милостивый государь мой Петр Андреевич, – писал он в начале мая 1722 года, – понеже его императорское величество при отсутствии своем в поход изволил быть в непрестанных делех, и того ради не имел я времени, чтобы по пунктам о Корольке и о прочих Тайной канцелярии делех донести его величеству и для того оные пункты посылаю до вашего превосходительства при сем, и доношу: изволь, государь мой, по ним донести его императорскому величеству; и какой его величества указ состоится, о том изволь, государь мой, уведомить меня».

При письме Ушаков прилагал «экстракт о делах»: «1. Старцу Левину по окончании розысков какую казнь учинить, и где: в Москве ль или на Пензе?

2. Он же Левин показал  на родственников своих 4-х  человек, что при них в доме  злые слова он говорил; да  вышеписанные ж слова говорил он в церкви всенародно при капитане да при камисаре.

3. Он же Левин те  слова говорил в дву монастырех на трапезах при игумене с братьей, да в третьем монастыре одному игумену, да на исповеди отцам своим духовным трем попам, да старцу (у которого он был под началом); и оных два попа и старец молвили ему Левину: «и мы де так признаваем», а третий поп молвил: «полно де, ты не грешишь ли»? однако ж причаститься ему не возбранил; и из означенных один поп в том себя и признал, а другие, ежели признают, и им за то что учинить?

4. По его же Левина  распросу касается нечто до рязанскаго архиерея, но токмо ныне без разспросу старца Прозоровскаго нельзя того явственно признать; и ежели по разспросу онаго покажетца до него архиерея важность, и его допрашивать ли, и где: в Синоде ль, или в Тайной канцелярии, и как его содержать?

5. Светлейшего князя столяр Королек с расспросу и с дву розысков показал важные слова дому его княжева на клюшника, да на гребца, которые померли; а потом на исповеди отцу духовному он объявил, что те слова (токмо не все) слышал он его ж княжева дому от служительницы вдовы Варвары Кубасовой, о чем и на очной с нею ставке тоже сказал; а в распросех де, и с розысков, и в очной ставке во оном запирается и в том себя не признавает; и ежели тот Королек с третьего розыску станет говорить на нее вдову, а ее в застенок к очной ставке брать ли, и ею розыскивать ли?

6. По важному делу  бабы Акулины следствование остановилось за тем, что она больна; и ежели в тех словах, на кого, что показала, она умрет, а те в оном себя не признавают, и ими розыскивать ли?

7. Ежели в Тайную  канцелярию будут подавать доношения о здоровье императорскаго величества, о бунте, о измене, и по таковым доношениям следовать ли, или оныя отсылать в Преображенский приказ?»

Толстой отвечал на запрос: «Государь мой Андрей Иванович! Присланные от вас пункты его императорское  величество изволил подписать, которые  при сем прилагаю, и ваша милость  изволит чинить по оной резолюции; о  бабушке изволил говорить: буде Королек  с третьей пытки с ней не зговорит, то де можно и оную попытать, и того ради на оный пункт изволил подписать, чтоб розыскивать. О Акулине для того не изволил ничего подписать, что можете и вы окончать, чего будет надлежать; чтоб дело сие отдать в Преображенский приказ, я докладывал, на что изволил сказать, чтоб вы при себе окончили только самую важность; по делу Лебедкину и, буде коснетца до Резанского, чтоб и то также при вас окончать; и Королькова дело вам же надлежит окончать; а Левина и других, кого он оговорил, когда уже важности не будет, отослать в Преображенский приказ. ‹…› Покорный слуга Петр Толстой, из Коломны мая 16 дня 1722 года».

При письме Толстой приложил экстракт с резолюциями Петра. Против первого пункта царь указал: «на  Пензе», против второго – «следовать и смотреть, дабы напрасно кому не пострадать, понеже сей плут глупый временем мешается»; против третьего – «тоже что и Левину»; против четвертого – «когда важное касаца будет, тогда Сенату притить в Синод и там допрашивать и следовать, чему подлежит»; против пятого пункта стоит указание: «розыскивать»; прочие пункты остались без резолюции.[41]

Бывало, по каким-то причинам Петр изменял решения и тогда  об этом сообщал «министрам». В одном  письме Ушакову царь вспоминал: «ежели вологоцкому попу экзекуция не учинена, то обожди ею, пока увидимся со мною» (но попа уже казнили по предыдущей царской резолюции). Фискала Ефима Санина за ложные доносы царь утром 23 января 1723 года сначала решил просто казнить, потом передумал – велел колесовать; затем, будучи на обедне в Петропавловском соборе, отменил последнее решение.[42]

Иногда вместо краткой  резолюции Петр посылал более  подробные записки. «Дьякона пытать, – писал он в Тайную канцелярию в феврале 1720 года, – к кому он сюда приехал и приставал, и кого здесь знает своего мнения потаенных; а по важных пытках послать с добрым офицером и солдаты от гвардии в Нижний, и там казнить за его воровство, что мимо выбранного старца воровски учинил. Другого, Иону, пытать до обращения или до смерти, ежели чего к розыску не явится». Таким образом, царь предопределил приговор независимо от результата будущих допросов и пыток.[43]

В случае занятости государь передавал свои указания через кабинет-секретаря  Макарова. Последний «препровождал» в Тайную канцелярию те дела, которые  царь решил передать в ее ведение. «Благородный господин бригадир и маэор от гвардии, – писал Макаров Ушакову в феврале 1720 года, – царское величество указал отослать к вам раскольщика дьякона Александра и с его доношением, которое он подал его царскому величеству; а что оный раскольщик в допросе сказал, тому записка при сем тако ж прилагается; и оного колодника изволите приказать посадить в город; а что с ним надобно делать, о том я вам донесу сам». Иногда секретарь объявлял царские указы устно, и тогда они записывались в указную книгу за подписями руководителей канцелярии.

Импульсивный царь мог  даже лично сдать в застенок нового «клиента». В день рождения Петра, 30 мая 1724 года, сын купца гостиной сотни  города Серпухова Афанасий Шапошников оказался рядом с императором  на службе в церкви села Преображенского, где поднес ему три украшенных цветными лентами калача. Тот подарок  принял, пригласил приглянувшегося  ему молодого купца в Лефортовский дворец и посадил его с собой обедать. Но за столом осмелевший молодец позволил себе спросить: «Есть ли польза в том употреблении табаку?» – и рассказал, как пробовал курить и нюхать табак, но в этом занятии «пользы не нашел, кроме греха». В ответ император «изволил рассмеятца и сказал ему: „Не рыть бы де тебе, Афонасей, у меня каменья“„, – а после трапезы внезапно подошел к своему гостю, «изволил ударить его тростью дважды и указал взять ево под караул“; незадачливый детина последовал за царем из Москвы в Петербург уже в качестве колодника и просидел в Тайной канцелярии до самой смерти государя.[44]

В этой истории проявились и характерный для царя интерес  к новому знакомому – должно быть, бойкому молодцу, и «отеческая»  угроза неразумному «сыну» – подданному, переходящая в рукоприкладство  с отправлением гостя «под караул». С другой стороны, искренний поступок простолюдина сделал возможными для  него и величайшую милость – право  сидеть за царским столом, и мгновенное попадание в застенок за не к месту сказанное слово. В этом эпизоде, случившемся на фоне коронационных торжеств, наглядно проявились не только нрав самого Петра, но и его методы проведения реформ, в одночасье возносившие людей к вершинам власти и могущества и безжалостно свергавшие их оттуда в небытие.

История многоликой Тайной канцелярии и Тайной экспедиции Сената завершилась по высочайшему указу  императора Александра I от 2 апреля 1801 года. С этого момента дела, «важность  первых двух пунктов заключающие», должны были рассматриваться местными судебными учреждениями «на тех  же самых правилах, каковые и во всех уголовных преступлениях наблюдаются». Для лиц «простого звания»  эти судебные решения утверждали губернаторы, а судьбу дворян окончательно решал Сенат.

Глава III: Тайная экспедиция.

Политических преступлений за 34 года правления Екатерины II было предостаточно. Большинство из них  успешно обнаруживались экспедиторами. По свидетельству современников  они знали «все, что происходит в столице: не только преступные замыслы  или действия, но и даже вольные  и неосторожные разговоры».

      На содержание  этого ведомства официально выделялось  всего 2000 рублей в год, но  эти деньги тратились лишь  на выплату жалования немногочисленным  сотрудникам. Реальные суммы содержания  экспедиции держались в строжайшем  секрете, как и все, что было  с ней связано. Екатерина всячески  старалась вывести службу политического  сыска из поля зрения общественности, поэтому основной резиденцией  экспедиции даже стала Петропавловская  крепость. Помимо этого, Императрица  решила внести несколько изменений  в организацию сыскного ведомства.

      Первым  шагом на этом пути стала  смена названия – с октября  1762 года Особая экспедиция была  переименована в Тайную. Цели обновленного органа сводились к сбору сведений «о всех преступлениях противу правления», аресту злоумышленников и ведению расследований. Официальным главой Тайной экспедиции вначале был генерал-прокурор Сената А. И. Глебов, а затем сменивший его князь А. А. Вяземский. Однако фактическим руководителем политической полиции был Степан Иванович Шешковский, действовавший под непосредственным контролем Екатерины II.