Политическое насилие

Сущность  и разновидности политического  насилия

Одна из трудностей в изучении политического насилия, состоит в том, что среди ученых отсутствует единство в понимании  сущности этого явления. Так, А.И. Кугай пишет, что «политическое насилие – это подавление или принудительное ограничение свободы воли социального субъекта, обусловленное действиями социальных сил: стремящихся к политической власти, ее осуществляющих, утверждающих определенный социально-политический идеал».[1]

С близких позиций  анализирует политическое насилие  И.М. Липатов: «Политическое насилие  есть идеологически обусловленная  и материально обеспеченная деятельность классов, наций, социальных групп и  реализующих их цели социальных институтов, направленная на применение средств принуждения, с целью завоевания, удержания, использования государственной власти, достижения политического господства на международной арене, управления социальными процессами в классовых интересах».[2]

Как мы видим, перечисленные  авторы трактуют политическое насилие  достаточно широко, включая в него все формы принудительного воздействия (физические, психологические, экономические  и т.д.).

Весьма широкий  подход характеризует и ряд работ, в которых дается дефиниция «политическое  насилие». Так, в энциклопедическом  словаре «Политология» дается следующее  определение политического насилия: «Насилие понимается как государственное  насилие и насилие в прямом смысле этого слова. Насилие в  первом значении – государственная  власть, опирающаяся на право и ограниченная правом. Второе толкование охватывает модус действия, направленного на намеренное нанесение ущерба субъектам действия или вещам либо на уничтожение последних».[3] Аналогичное понимание политического насилия отражено в другом справочном издании: «Сущность насилия состоит в нанесении ущерба человеку, социальной группе, лишении свободы, собственности, здоровья, жизни».[4]

Исходя из общего представления о насилии как  о физической силе, ряд авторов, в  частности, Э.Ван ден Хааг рассматривает политическое насилие как «физическую силу, используемую для приобретения или использования власти или для того, чтобы бросить вызов авторитету или усилить его».[5] Подобную позицию занимают и другие исследователи.[6]

Рассмотрение физического  воздействия на объект в качестве главного признака политического насилия  отличает и некоторые справочные издания. Так, в Политическом словаре  под редакцией Н.Боббио и Н.Маттеуччи политическое насилие определяется как «умышленное физическое вмешательство индивида или группы, направленное против другого индивида или группы, а также против самих себя».[7] Энциклопедия терроризма и политического насилия так определяет политическое насилие: «Это нанесение физического ущерба или разрушения с политическими целями».[8]

Таковы основные точки зрения на сущность политического  насилия. На наш взгляд, они заслуживают  уточняющих критических замечаний.

Прежде всего заметим, что расширительное толкование политического насилия (как синонима вреда, ущерба, принуждения вообще) лишает это понятие предмета, качественной определенности, что серьезно затрудняет его изучение.

Необходимость сужения  объема понятия политического насилия  обусловливается не только познавательными, но и практико-политическими проблемами. В этом отношении лишение понятия  «политическое насилие» качественной определенности также создает большие  трудности.

В чем же специфика  понятия «политическое насилие»?

По нашему мнению, насилие как политическое явление  невозможно понять вне связи с  таким важнейшим феноменом, как  власть. Мир политического – это  сфера жизнедеятельности, где центральное  место занимают отношения индивидов  и групп по поводу власти. Поэтому  анализ сущности насилия следует проводить с учетом его роли и места во властных отношениях.

Наше понимание  насилия совпадает с позицией некоторых крупных ученых. Так, М. Вебер употреблял термины «насилие»  и «физическое насилие» как синонимы, рассматривая средства политической власти.[9] Э. Гидденс, один из авторитетных современных обществоведов, также исходит из того, что насилие подразумевает физическое воздействие в процессе властвования.[10]

Итак, под политическим насилием мы понимаем использование  лишь одной из разновидностей принуждения  – физического – для осуществления  властной воли или овладения властью.

Актами политического  насилия являются конкретные насильственные действия: убийства, избиения, принудительное задержание, пытки, взрывы, поджоги, экспроприация  собственности и т.д.

С учетом вышесказанного, мы предлагаем следующее определение:  «Политическое насилие – это физическое принуждение, используемое как средство навязывания воли субъекта с целью овладения властью, прежде всего государственной, ее использования, распределения, защиты».

Данное определение, на наш взгляд, отражает сложность  властеотношений, разнообразие их проявлений и соответственно, многофункциональность насилия.

В определение понятия  «политическое насилие» мы не включаем саму угрозу насилия, хотя некоторые  исследователи и делают это. Применение физического принуждения и его  угроза в политике тесно между  собой связаны, часто дополняют  друг друга, усиливая производимый эффект. Однако между ними есть качественные различия (по содержанию и последствиям, по политической эффективности и  др.).

Включение в дефиницию  «политическое насилие аксиологических  аспектов представляется нам неадекватным с теоретической и практической точек зрения.

В той мере, в  какой насилие используется для  осуществления социальной воли, его  можно рассматривать как политическое средство, в этом отношении ничем  не отличающееся от других приемов  и способов властвования. Вместе с  тем, насилие по характеру воздействия, последствиям и потенциалу отличается от других политических средств.

Специфика насилия  как политического средства состоит, на наш взгляд, в применении физического  принуждения для реализации властной воли или сопротивления ей. При  этом объект насилия рассматривается  субъектом главным образом как  телесный объект, который подвергается преимущественно физическому воздействию.

Отделение насилия  от других форм принуждения, от которых  оно отличается многими существенными  признаками, по нашему убеждению, позволяет  более четко ограничить объем  этого понятия, придать ему качественную определенность.

Известно, что систематизация разновидностей какого-то научного понятия  имеет большое познавательное значение, поскольку позволяет глубже проникнуть в его сущность. Она дает возможность  упорядочить и обобщить знания о  соответствующем предмете или явлении, способствует достижению большей терминологической  ясности.

Термин «типология»  в данной работе используется в самом  широком значении как синоним  результата систематизации видов понятия. Существуют различные типологии  политического насилия. Так, Ю. Гальтунг выделяет агрессивное и оборонительное политическое насилие, преднамеренное и непреднамеренное. Он полагает, что есть несколько комбинаций этих типов: преднамеренное агрессивное насилие, непреднамеренное агрессивное насилие, преднамеренное оборонительное насилие, непреднамеренное оборонительное насилие. Эта типология делает акцент на инициаторе политического насилия и на отношениях между действующим лицом и самим актом насилия.[11]

Ю. Гальтунг предлагает и другую типологию политического насилия. Он разделяет насилие на два больших типа: прямое и структурное. Прямое насилие имеет не только точный адресат, но и ясно определяемый источник насилия. Структурное же насилие как бы встроено в социальную систему: «… Людей не просто убивают с помощью прямого насилия, но также их убивают социальный строй».[12]

Т. Гурр указывает на то, что существует насилие государства, его агентов и насилие самих масс и классов. Насилие государства – это использование силы для предотвращения отклоняющегося поведения граждан и поддержания внутреннего спокойствия.

Насилие масс и классов, в свою очередь, подразделяется на беспорядки (относительно спонтанное, неорганизованное политическое насилие со значительным участием масс, включая стачки с применением насилия, бунты, локализованные восстания и т.д.); заговоры (хорошо организованое политическое насилие с ограниченным числом участников, включая организованные политические покушения, терроризм, партизанские войны небольшого масштаба, мятежи, восстания, перевороты); внутренние войны (хорошо организованное политическое насилие с широким участием масс, нацеленное на уничтожение режима или разрушение государства и сопровождаемое систематическим насилием, включая широкомасштабный терроризм, партизанскую войну и революцию).[13]

Однако, типология Т. Гурра отличается, на наш взгляд, некоторой фрагментарностью и неполнотой. Так, в ее основу положены лишь критерии массовости и организованности, а также характеристика субъектов насилия. Вместе с тем, оказались обойденными некоторые важные основания типологии (направленность, сфера действия и др.).

Предлагаются и  другие типологии. Так, П. Уилкинсон систематизирует насилие по двум основаниям.

Во-первых, по масштабу и интенсивности насилие подразделяется на массовое (бунты и уличное насилие, вооруженное восстание и сопротивление, революция и контрреволюция, государственный или массовый террор и репрессии, гражданская война, ограниченная война, ядерная война) и политическое насилие небольших групп (изолированные акты саботажа или атаки на собственность, отдельные попытки политических убийств, война политических банд, политический терроризм, партизанские рейды на территории иностранных государств).

Во-вторых, по целям  и задачам политическое насилие  подразделяется на: а) внутрикоммунальное (защита групповых интересов в конфликте с враждебными этническими и религиозными группами); б) протестующее (выражение ярости и протеста, может использоваться для того, чтобы убедить правительство исправить недостатки); в) преторианское(используемое для насильственных изменений в правительстве); г) репрессивное (имеет целью подавление реальной или потенциальной оппозиции); д) сопротивленческое (препятствует правительственной власти); е) террористическое насилие (имеет целью запугивание жертв для достижения политических целей); ж) революционное и контрреволюционное насилие (их цель – либо уничтожить данную политическую систему, либо ее защитить); з) война(представляет собой достижение политических целей средствами военной победы над противником).[14] Следует отметить, что в типологии П. Уилкинсона не прослеживается четкое различие между преторианским и сопротивленческим, репрессивным и контрреволюционным насилием по признаку целей. Вместе с тем, автор причисляет их к разным типам.

Перечисленные типологии  политического насилия в целом  отличаются фундаментальным характером.

Даже такое крупное  справочное издание на Западе, как  энциклопедия Блэквелла, посвященная политическим институтам, не содержит четкой системы разновидностей политического насилия. В ней лишь беспорядочно перечисляются некоторые формы политического насилия: бунты, покушения, терроризм, перевороты, гражданские войны, крестьянские войны, восстания, революционные войны.[15] Очевидно, что данная типология также не имеет четкого основания. Из нее не ясно, почему разведены такие разновидности политического насилия, как восстание и крестьянская война, революционная и гражданская войны.

Определенный вклад  в разработку научной типологии  политического насилия внесли и  отечественные исследователи. Так, в Политологическом энциклопедическом  словаре различаются иррациональное и рациональное насилие, а также  восстание, государственный переворот  и революция (по степени радикальности  целей).[16] Признавая четкость используемых оснований, нельзя не отметить неполноту предлагаемой систематизации.

В Кратком словаре  по основам политологии, изданном МГУ, дается более развернутая типология разновидностей политического насилия. Так, насилие подразделяется на государственное и оппозиционное, единичное и массовое, внешние и внутренние войны, революционное, этническое, геноцид и этноцид, путчи, перевороты, бунты, восстания.[17] Однако не всегда прослеживается сама логика типологизации разновидностей насилия.

Более систематичен И.М. Липатов. Он разделяет насилие по различным основаниям: по субъекту (государственное и оппозиционное), объекту (внутригосударственное и межгосударственное), по средствам (вооруженное, правовое, экономическое, идеологическое и др.), по целям (революционное и реакционное), по результатам (конструктивное и деструктивное).[18]

И все же данная система видов политического  насилия представляется спорной, поскольку  она исходит из расширительного  истолкования насилия и включает в него все формы принуждения.

Учитывая нерешенность проблемы последовательной и развернутой  систематизации политического насилия, мы предлагаем собственную типологию  его разновидностей. Если ее обобщить, то можно назвать следующие виды политического насилия:

1)      виды по сфере действия (внутригосударственное и межгосударственное);

2)      виды по отношению субъектов насилия к государственной власти (государственное и негосударственное);

3)      виды по степени организованности (стихийное и структурированное);

4)      виды по количеству участников (индивидуальное, коллективное, массовое);

5)      виды по источнику инициативы (оборонительное и агрессивное);

6)      виды по масштабу (единичное и массовое);

7)      виды по интенсивности (высоко-, средне- и низкоинтенсивное);

8)      виды по социальной характеристике субъекта насилия (социально-классовое, этническое, религиозное);

9) виды по направленности  и глубине социальных последствий  насилия (реформистское, радикальное,  консервативное);

10) виды по способам  воздействия на объект (демонстративное  и инструментальное);

11)  виды по используемым средствам (вооруженное и невооруженное).

Основными формами  политического насилия являются:  

- бунт; 

- столкновения политических  группировок; 

- восстание; 

- гражданская война;  

- партизанская война;  

- переворот; 

- терроризм; 

- репрессии.

Как отмечалось выше, виды и формы политического насилия  тесно между собой связаны, могут  переходить друг в друга, оказывать  сильное взаимное влияние.

Как мы уже отмечали, существуют разнообразные средства власти, способы достижения целей  в политике: стимулирование, авторитет, принуждение и т.д. Каковы место  и роль насилия среди них? На наш  взгляд, они определяются спецификой насилия как средства политической власти.

Политическая деятельность, в ходе которой применяется насилие, отличается особой непредсказуемостью. Насилие трудно контролировать, ограничивать определенными рамками (масштабами, объектами и т.д.), строго дозировать. Часто в истории попытки ограничить насилие оказывались неудачными. Так, лидеры якобинцев надеялись, что  период репрессий будет непродолжительным, и за ним последует «золотой век» Франции. В действительности «золотой век» так и не наступил, несмотря на террор, длившийся почти год.

Руководители большевиков  были уверены в легкой победе над  царизмом, который они сравнивали с прогнившей стеной, способной рухнуть  от одного удара. Они многократно  повторяли, что применение ими насилия  в ходе революции носит временный  характер. Ленин писал: «Нет сомнения, что без этой черты, - без революционного насилия, - пролетариат не смог бы победить, но также не может быть сомнения и в том, что революционное насилие представляло из себя необходимый и законный прием революции лишь в определенные моменты ее развития, тогда как гораздо более глубоким, постоянным свойством этой революции и условием ее побед являлась и остается организация пролетарских масс, организация трудящихся».[19]

Эти слова были сказаны  в марте 1919 г. в разгар кровопролитной гражданской войны. В феврале 1920 г. Ленин повторил ту же мысль: «Мы  говорим, что применение насилия  вызывается задачей подавить эксплуататоров, подавить помещиков и капиталистов; когда это будет решено, мы от всяких исключительных мер отказываемся. Мы доказали это на деле».[20] На деле даже после окончания гражданской войны террор продолжился, хотя в других формах.

Трудно поверить, что лидеры армянского освободительного движения в 1988 г. предвидели, что политическая конфронтация в Карабахе выльется в  сумгаитские и бакинские погромы, кровопролитную войну. Гражданская война в бывшей Югославии, отголоски которой слышны до сих пор, началась в 1991 г. с отдельных стычек в Словении и Хорватии.

Политическое действие, сопровождающееся насилием, характеризуется  не только неконтролируемой эскалацией физического принуждения, но и непредсказуемыми изменениями формулировок целей. Когда  британские войска были введены в  Северную Ирландию в 1969 г., перед ними стояла задача обеспечить в регионе  стабильность, безопасность всех граждан, включая католиков. Однако постепенно армия стала восприниматься как  сила, враждебная ирландскому населению  Ольстера, что вылилось в многолетнее  вооруженное противоборство, стоившее жизни более 3 тыс. человек.[21]

Столь же неожиданную  эволюцию претерпела гуманитарная миссия ООН в Сомали в 1992-1995 гг. Начавшаяся как попытка спасти сомалийцев от голода, операция «Возрождение надежды» изменила свой характер после того, как «голубые каски» ввязались в  гражданскую войну в Сомали. В  результате погибло более ста  ооновских и американских солдат и несколько тысяч сомалийцев (спасаемых от голода!), и к весне 1995 г. ООН была вынуждена прекратить операцию.[22]

Чем вызвана непредсказуемость  насилия?

Как известно, мотивы политической деятельности могут иметь  разную степень рациональности, т.е. осознанности субъектом своих интересов  и целей, обоснованности выбираемых средств действия. М. Вебер, наряду с целенаправленным действием, говорил об аффективном, т.е. обусловленном эмоциональным состоянием индивида.[23] В чистом виде указанный тип политического поведения встречается редко. Целерациональное действие всегда сопровождается определенным эмоциональным настроем, не осуществляется бесстрастно. Однако и импульсивное поведение не осуществляется бессознательно. Правильнее было бы говорить о сужении контроля над ним со стороны сознания.[24]

Что касается политической деятельности, связанной с насилием, то она, как никакая другая, отличается высокой эмоциональной напряженностью, насыщенностью.

Ж.Пикте пишет о психологическом состоянии участников боевых действий: «Конфликт – это время параксизмов и кризисов. Сражающийся солдат – это не человек в его обычном состоянии. Рядом с ним погибли несколько его товарищей, другие ранены и умирают. В любой момент может начаться неожиданная атака. Может быть, он идет прямо в засаду. Он боится всех, кого не знает, и никому не доверяет. Все его существо готово к обороне и возмездию, т.е. к насилию. Более того, во время военных действий кажется, что человеческая жизнь не представляет большой ценности. Трудно ожидать, что при таких обстоятельствах солдат всегда будет вести себя разумно и сдержанно».[25]

Сказанное, на наш  взгляд, вполне подходит и к другим формам политического насилия. Так, в Кентском колледже (США) в мае 1970 г. подразделения национальной гвардии  получили приказ прекратить студенческие волнения. Командование первоначально  не предполагало применять оружие против демонстрантов. Однако в результате нервного напряжения, возникшего в  ходе противостояния между студентами и солдатами, последние открыли  огонь, опасаясь атаки со стороны  экстремистов в рядах манифестантов. Четверо студентов были убиты.

Угрожающие действия толпы, осаждавшей телецентр в Останкино 3 октября 1993 г., привели к тому, что  бойцы спецназа, защищавшие здание, открыли беспорядочную стрельбу, в результате чего было много убитых и раненых.

Конечно, в политических системах, отличающихся широким применением  насилия во властных отношениях, его  масштабы могут со временем сокращаться. Объекты власти, боясь репрессий, способны подчиняться без актуального  использования насилия, под воздействием своеобразного «остаточного эффекта» физического принуждения.

Так, в тоталитарных режимах масштабы террора постепенно снижаются. На наш взгляд, при этом действует следующий механизм: непосредственное (прямое) насилие вызывает страх, который  ослабляет сопротивление объекта; дополнительное насилие вызывает еще  больший страх, который вместе с  физическим устранением активистов обусловливает прекращение сопротивления, что дает возможность субъекту власти ограничиться угрозой насилия и  сократить объем его реального  использования.

Последнее означает достижение политическим режимом максимальной стабильности. Однако насилие продолжает применяться. В связи с этим мы считаем не вполне корректной точку  зрения Г.В. Каменской и А.Н. Родионова, согласно которой террор не является системообразующим признаком тоталитаризма. Они аргументируют ее тем, что  в СССР, например, после смерти Сталина  террор практически сошел на нет.[26]

На самом деле террор не сошел на нет. Преследования интеллигенции, священнослужителей, активистов национальных движений отличают внутреннюю политику режима и после 1953 г.[27] Более того, репрессии и террор, хотя и не в тех масштабах, не могли не продолжаться, т.к. без них невозможно обеспечить принудительную лояльность части населения (оно перестает бояться). Характерно, что в периоды, когда возрастают сомнения в готовности властей применить насилие, резко активизируются антисистемные выступления («хрущевская оттепель», «перестройка» Горбачева).

Насилие, как уже  неоднократно отмечалось, в качестве политического средства отличается конфронтационностью. Политическая власть представляет собой систему связей, отношений между ее субъектами и объектами. При этом стороны властных отношений одновременно взаимополагают и взаимоотрицают друг друга, находясь в состоянии противоречивого единства.[28] Вместе с тем формы властных отношений различаются между собой с точки зрения диалектики полагания и отрицания: от власти, в которой одна или обе стороны стремятся к полному отрицанию противоположностей, до власти, в которой стороны имеют тенденцию к единству. [29]

Насилие, примененное  хотя бы однажды, значительно сокращает  пространство для политического  маневра, компромиссов. Зерна взаимной ненависти, посеянные в ходе гражданской  войны между кланами Севера и  Юга Йемена в начале 1960-х гг., дали трагические всходы через 30 лет, когда Северный и Южный Йемен вновь объединились в единое государство. В 1993 г. произошли бои между вооруженными силами северян и южан, которые завершились поражением последних и взятием Адена.

В Никарагуа, несмотря на прекращение гражданской войны  в начале 1990-х гг., по-прежнему происходят эпизодические столкновения между сандинистами и их противниками. В Кампучии под контролем ООН в мае 1993 г. были проведены парламентские выборы, которые должны были положить конец многолетней гражданской войне. Однако это не принесло стране желаемого мира. Полпотовская группировка «красных кхмеров» продолжала активные действия против властей Пномпеня, которые, в свою очередь, не желали идти с ней на какие-либо компромиссы. Столь же тяжело идут процессы национального примирения в Сомали, Руанде, Гаити и т.д.

Конфронтационность некоторых лидеров современной Чечни, которая находит поддержку части населения республики, в значительной степени объясняется последствиями насилия, примененного против чеченского народа в 1944 г., когда он, как и некоторые другие народы Северного Кавказа, был депортирован. Память об этой трагедии на долгие годы сформировала в народном сознании стереотипы восприятия России как «враждебной силы», «агрессора». Этот стереотип подкрепляется и воспоминаниями о более давних событиях – «кавказской войне» XIX в.

Насилие как средство в политике отличается тем, что оно  способствует распространению в  обществе автократических тенденций. Государства, пережившие сколько-нибудь значительные насильственные конфликты, характеризуются ужесточением политических режимов. С. Хантингтон, проанализировав период с 1860 по 1960 гг., подсчитал, что вооруженные восстания почти никогда не приводили к установлению демократических режимов. Это дало возможность Хантингтону сделать вывод о том, что «правительства, созданные насилием, управляются с помощью насилия». [30]

Исторический опыт показывает, что насилие, проложившее  дорогу к власти определенной группе людей, всегда ведет к более или  менее длительному периоду несвободы, террора, преследований. Диктатуры  возникли после трех наиболее известных  революций (Английской XVII в., Французской XVIII в. и Российской 1917 г.). Победы вооруженного национально-освободительного движения в Латинской Америке в XIX в. лишь усилили авторитарные режимы на континенте.

События, происходящие на территории бывшего СССР, также  подтверждают эту закономерность. Политические режимы, установленные в результате вооруженных конфликтов в Приднестровье, Абхазии, Таджикистане, носят явно авторитарный и даже полукриминальный характер. Беззакония, репрессии, разгул преступности, отличающие общественно-политическую жизнь в этих регионах, создают серьезные препятствия на их пути к гражданскому обществу и правовому государству. [31]

Почему насилие  автократично ?

Прежде всего, насилие  обладает инерционностью, способностью превращаться в традицию политической жизни, вытесняя ненасильственные формы  и методы политической деятельности, присущие демократии. Там, где насилие доказало свою действенность, например, при отделении от какого-то государства (Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье), при захвате власти (Россия, 1917 г., Никарагуа, 1979 г.) возникает соблазн использовать его и в дальнейшем для других целей.

Развивается, по выражению  К. Каутского, «казарменное мышление». Его составляет убеждение в том, «будто голое насилие является решающим фактором во всемирной истории, будто  достаточно овладеть необходимой силой  и беспощадностью, чтобы осуществить  все, что угодно». [32]

Т. Гурр пришел к выводу о том, что совершение определенных политических актов приводит к ожиданию такого рода актов, к возрастанию их нормативного оправдания. [33] Чем обычнее насилие, тем большее количество людей в него вовлечено.

Следует оговориться, что объектом подражания, повторения является чаще всего не любой политический акт, а успешный. Демонстрационным эффектом успешного насилия, на наш взгляд, объясняется попытка левотеррористических организаций на Западе в 1970-е – 1980-е гг. использовать в своей практике опыт эффективного национально-освободительного движения в развивающихся странах. [34]

На наш взгляд, не является случайным, что после  начала военных действий в Чечне (декабрь 1994 г.) правительство Турции предприняло наступление на курдских повстанцев (март 1995 г.). Таким же образом  акция Ш. Басаева в Буденновске  отозвалась эхом террористических актов  в Германии и Японии. И в первом, и во втором случае сработал эффект подражания.

То, что насилие  может стать нормой политической жизни, привычкой, хорошо видно из современной  истории России. Первые столкновения сотрудников милиции и оппозиционных  демонстрантов в феврале 1992 г. вызвали  бурю протеста. Майские беспорядки 1993 г., гораздо более кровопролитные, уже не произвели шока в массовом сознании. За уличными боями октября 1993 г. уже наблюдали тысячи «зевак», которые воспринимали происходившую  трагедию просто как зрелище.

Широкое использование  насилия во внутриполитических конфликтах может спровоцировать приход к власти или усиление позиций сторонников  более жесткой политической линии, как в среде правящей элиты, так  и оппозиции (путем военного переворота, например).

Насилие представляет опасность для демократических  институтов еще и потому, что в  конечном итоге требует перестройки  всей социальной, экономической, политической системы. Общество начинает как бы обслуживать принудительную функцию государства. В случае угрозы извне или острого внутриполитического противоборства в экономике вводится особый режим, отменяются или приостанавливаются некоторые фундаментальные права и свободы и т.д. Все это оправдывается необходимостью борьбы против "«внутренних и внешних врагов».

Таким образом, практика насилия содержит в себе потенциал  автократизма, который воплощается в недемократической, квазитоталитарной структуре нелегальных организаций, а затем в формах и методах деятельности политического режима, устанавливаемого насильственным путем. Насилие, систематически применяемое против оппозиции, также способно вызвать в конечном итоге деформацию политической системы, усилить в ней авторитарные тенденции.