Русская национальная личность и ее отражение в языке

Русская национальная личность и ее отражение в языке

Основные черты русского национального характера

Общее в понимании «национального характера» в отечественной и зарубежной науке - рассмотрение его на уровне черт личности. Это важно для вычленения совокупности основных черт характера русского народа.

Раскрыть сущность черт характера народа - значит исследовать диалектику проявления общечеловеческого в национальном в конкретных социально- экономических и исторических условиях жизни данного народа, в его культуре и традициях. «Отнимите у современного человека медленно и трудно нажитой скарб обрядов, обычаев, всяких условностей, и он растеряется, утратит свое житейское умение, не будет знать, как обойтись с ближним, и будет принужден все начинать сызнова», - писал                           В. О. Ключевский.

Точки зрения ученых о характерных чертах русского народа различны. Характер русского народа, по мнению отечественных мыслителей            XIX-XX вв. Н. А. Бердяева, И. А. Ильина, В. С. Соловьева, В. В. Розанова, Н. О. Лосского и С. И. Гессена, выражается в таких чертах-качествах, как гражданственность, честность, милосердие, доброта, терпимость, способность к состраданию, сопереживанию, доброжелательность, потребность в общении, поиск смысла жизни, трудолюбие, знание народных обычаев.

Исследуя национальный характер русских, А. В. Селиверстов к числу причин, послуживших источником для выделения характерных черт русского народа, относит специфику природно-климатического фактора, геополитические факторы, православие. Относительная суровость природно-климатических условий сформировала в русском народе навыки и привычки к упорному, напряженному труду, неприятию тунеядства.

Необъятные пространства России порождали смирение русской души, ее жертвенность, одновременно охраняя и давая чувство безопасности. Смирение русского человека, по мнению Н. А. Бердяева, способствовало его самосохранению в необъятном пространстве. В душе русского народа есть такая же необъятность, безграничность и бесконечность, как в русской равнине. Непроходимые леса, безжизненные топи и болота России развивали в народе привычку к терпеливой борьбе с невзгодами и лишениями. По словам В. О. Ключевского, «нет народа, менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и более выносливого, чем русский народ».

Языковая картина мира формируется системой ключевых концептов (они да ют «ключ» для ее понимания) и связывающих их инвариантных ключевых идей, или сквозных мотивов, повторяющихся в значении многих слов и выражений. Ключевые для русской языковой картины мира концепты заключены в таких словах, как душа, судьба, тоска, счастье, разлука, справедливость. Все эти слова труднопереводимы: их переводные эквиваленты не просто приблизительны, они не включают важных именно для русского языка смысловых компонентов. К числу лингвоспецифичных относятся также любые слова, в значение которых входит какая-то важная именно для данного языка в целом идея, например: собираться, добираться куда-то, постараться что-то сделать; сложилось, довелось; обида, попрек; заодно и др.

Каждый естественный язык отражает определенный способ восприятия и устройства мира, или «языковую картину мира. Совокупность представлений о мире, заключенных в значении разных слов и выражений данного языка, складывается в некую единую систему взглядов, или предписаний (таких как, например: хорошо, если другие люди знают, что человек чувствует), и навязывается в качестве обязательной всем носителям языка.

Почему говорящий на данном языке должен обязательно разделять эти взгляды? Потому что представления, формирующие картину мира, входят в значения слов в неявном виде; человек принимает их на веру, не задумываясь, и часто даже сам не замечая этого. Пользуясь словами, содержащими неявные смыслы, человек, сам того не замечая, принимает и заключенный в них взгляд на мир. Напротив, те смысловые компоненты, которые входят в значение слов и выражений в форме непосредственных утверждений, могут быть предметом спора между разными носителями языка и тем самым не входят в тот общий фонд представлений, который формирует языковую картину мира. Так, из русской пословицы Любовь зла, полюбишь и козла нельзя сделать никаких выводов о месте любви в русской языковой картине мира, а лишь о том, что козел предстает в ней как малосимпатичное существо.

Владение языком предполагает концептуализию мира. При этом конфигурации идей, заключенные в значении слов родного языка, воспринимаются говорящим как нечто само собой разумеющееся, и у него возникает иллюзия, что так вообще устроена жизнь. Но при сопоставлении разных языковых картин мира обнаруживаются значительные расхождения между ними, причем иногда весьма нетривиальные.

Так, для носителей русского языка кажется очевидным, что психическая жизнь человека подразделяется на интеллектуальную и эмоциональную, причем интеллектуальная жизнь связана с головой, а эмоциональная - с сердцем. Мы говорим, что у кого-то светлая голова или доброе сердце; запоминая что-либо, храним это в голове, а чувствуем сердцем; переволновавшись, хватаемся за сердце. Нам кажется, что иначе и быть не может, и мы с удивлением узнаем, что для носителей некоторых африканских языков вся психическая жизнь может концентрироваться в печени, они говорят о том, что у кого-то «умная печень» или «добрая печень», а когда волнуются, подсознательно чувствуют дискомфорт в печени. Разумеется, это связано не с особенностями их анатомии, а с языковой картиной мира, к которой они привыкли.

Наиболее важные для данного языка идеи повторяются в значении многих языковых единиц и являются поэтому «ключевыми» для понимания картины мира.

Ключевыми идеями для русской языковой картины мира являются, в частности, следующие:

− Идея непредсказуемости мира (авось, а вдруг, на всякий случай, если что; обойдется, пронесет; собираться, стараться; вышло, получилось, сложилось; угораздило; добираться; счастье).

− Представление о том, что для любого действия необходимо мобилизовать свои внутренние ресурсы, а это трудно (собираться, заодно).

− Особая значимость оппозиции «высокое - низкое» (быт - бытие, истина- правда, долг - обязанность, добро - благо, радость - удовольствие).

− Высокая требовательность в человеческих отношениях (друг, общение, отношения, попрек, обида, родной, разлука, соскучиться, просить, просьба).

− Идея справедливости (справедливость, правда, обида).

− Для того чтобы человеку было хорошо внутри, ему необходимо большое пространство снаружи; однако, если оно необжитое, то это тоже создает внутренний дискомфорт (удаль, воля, раздолье, размах, ширь, широта души, маяться, неприкаянный).

− Хорошо, когда другие люди знают, что человек чувствует (искренний, хохотать, душа нараспашку).

− Плохо, когда человек действует из соображений практической выгоды (расчетливый, мелочный).

Непредсказуемость мира в русской языковой картине

В русской языковой картине одним из ключевых концептов является непредсказуемость мира. Это мир, в котором может случиться все. Представление о непредсказуемости мира имеет два аспекта. С одной стороны, человек не может ни предвидеть будущее, ни повлиять на него. Специфика такого мироощущения сконцентрирована в знаменитом русском авось. О человеке, который покупает лотерейный билет (т.е. надеется на удачу), не говорят, что он действует на авось. Скорее так скажут о человеке, который не чинит крышу, готовую обвалиться, садится в автомобиль с неисправным двигателем или строит атомную станцию без надлежащей системы защиты. Вопреки разуму он надеется, что ничего плохого не случится - обойдется или пронесет.

С другой стороны, идея непредсказуемости мира оборачивается не контролируемостью собственных действий. Русский язык обладает удивительным богатством средств, позволяющих снять с себя ответственность. Например, достаточно частотным в русской языковой практике является выражение «на всякий случай», описывающее следующее мироощущение: «произойти может всё, что угодно. А поскольку всего не предусмотришь, то лучше иметь в своем распоряжении различные дополнительные ресурсы». Таким образом, данное выражение объединяет две установки: желание перестраховаться и ощущение мира как чего-то нелогичного, непросчитываемого, в котором может случиться все что угодно, возникнуть любая непредвиденность - то есть именно те установки, наличие которых мы и предположили исходя из структуры русского языка. Будучи калькой французского “a tout hasard”, оно вошло в русский язык только в начале ХIX века; однако, поскольку данное выражение органично вписалось в русский язык, то логично предположить, что существовала потребность в единице, выражающей подобную установку.

Так, именно этим мироощущением руководствовался Осип из «Ревизора» Гоголя, когда говорил: «Что там? Веревочка? Давай и веревочку, - и веревочка в дороге пригодится: тележка обломается или что другое, подвязать можно», - хотя в то время в обиходный русский язык выражение «на всякий случай» еще окончательно не вошло. Причем это выражение А. А. Мельникова считает в некотором роде оппозиционным русскому «авось». Оба они абсолютно идентичны по лежащему в их основе ощущению мира как бесструктурного, непредсказуемого образования: «важная идея, отраженная в авось, - это представление о непредсказуемости будущего: “все равно всего не предусмотришь”«, однако следующая установка в «авось» выступает противовесом к перестраховочному «на всякий случай»: коли мир таков, то «бесполезно пытаться застраховаться от возможных неприятностей».

Одно время эта установка была настолько широко распространена, что Пушкин даже назвал ее «шиболетом народным». Если «на всякий случай» предполагает активные страховочные действия, то «авось» обосновывает пассивность субъекта установки, его нежелание предпринять какие-либо решительные действия (в частности, меры предосторожности) - не случайно в песне Булата Окуджавы, в которой речь идет о том, что король «веселых солдат интендантами сразу назначил, а грустных оставил в солдатах - авось ничего», установка на «авось» оправдывает не действие (интендантами срезу назначил), а отсутствие действия (оставил в солдатах). А.Д. Шмелев [19] приводит типичные контексты для «авось»: «Авось обойдется; Авось ничего; Авось рассосется; Авось пронесет; ср. также: Ну да ничего авось. Бог не выдаст, свинья не съест (И. Грекова)», - то есть в русском «авось» уверенность в нелогичности и поэтому непредсказуемости мира обосновывает беспечность субъекта данной установки, его отказ от принятия мер предосторожности. Однако установка «на авось», предлагая лишь один способ действия (если можно так говорить о пассивности) в условиях непростроенности и непредсказуемости мира, не могла удовлетворить всех носителей языка - это нашло свое отражение, например, в следующих пословицах: «От авося добра не жди», «Авось плут, обманет», «Авосьевы города не горожены, авоськины дети не рожены», «Кто авосьничает, тот и постничает» и др. Поэтому появление выражения «на всякий случай» вполне логично, ибо, с одной стороны, в нем содержится характерное для носителей русского языка ощущение мира как нелогичного и, как следствие, непредсказуемого, а с другой стороны, предлагается определенный стереотип действия в этой ситуации.

То же осмысление мира содержится в выражениях «в случае чего» и «если что». В отличие от выражения «на всякий случай» они являются обстоятельствами не цели, а условия, однако, как и в случае с целью, эти обстоятельства столь же туманны. Хотя выражения «если что» и «в случае чего» могут использоваться и в качестве эвфемистического намека на известное адресату речи обстоятельство («если что - мы друг с другом не знакомы»), однако чаще всего они используются для туманного обозначения любой ситуации, в которой может оказаться полезным следовать данной инструкции («если что - заходи не стесняясь»).

Более того, иногда неясным может остаться не только условие, о котором идет речь, но также и то, что именно должно произойти при реализации данного условия (как, например, в рассуждениях героини следующего отрывка: «У меня тоже есть братья: один боксер, а другой просто очень здоровый детина. И я всю жизнь пребывала в уверенности: если что, пожалуюсь братишкам, и… Дальше я даже не додумывала». А.Д. Шмелев [19] замечает, что выражения «если что» и «в случае чего» ставят в тупик лексикографов, и в результате в словарях они дают этим выражениям не слишком содержательное толкование (например, он рассматривает толкование этих слов в Малом академическом словаре. Поскольку установка, на которой основаны эти выражения, с моей точки зрения, формируется во многом языковой структурой русского языка, то в языках с иной структурой (а именно, с жесткой схемой предложения) может даже не быть соответствующих «мелких» слов, выражающих данную установку.

Эту трудность иллюстрируют словари, переводящие слова на какой-нибудь из иностранных языков. Например, в Кратком русско-английском фразеологическом словаре оборот «в случае чего» истолковывается следующим образом: «Если возникнут непредвиденные сложности, неприятности, какая-либо опасность»; в качестве английских эквивалентов предложены “if anything goes wrong” и “in case the worst happens”. Однако обстоятельства, на которые указывает оборот «в случае чего», вовсе не обязательно опасные, сложные или неприятные (например: «В магазин идти лень. Гостей вроде не ожидается, а в случае чего - у меня припасены две бутылочки ликера»; это высказывание вовсе не подразумевает, что приход гостей говорящему как-то неприятен, и, следовательно, указанные в словаре английские выражения не могут служить переводными эквивалентами для этого оборота). По существу, данное выражение может подразумевать любые обстоятельства, в которых следование данной инструкции или использование данного ресурса может быть полезно, и оборот «в случае чего» в этом отношении не отличается от оборота «если что». Оксфордский словарь дает более удачный вариант перевода выражения «в случае чего» - «if anything crops up». Однако, по справедливому замечанию А.Д. Шмелева, и этот перевод дает лишь приблизительное представление о смысле анализируемого оборота, поскольку в нем в недостаточной мере отражена идея непредсказуемости будущего, составляющая самую сердцевину рассматриваемого русского выражения.

Таким образом, «авось», с одной стороны, и обороты «на всякий случай», «в случае чего» и «если что», с другой, представляют собой две стороны одной медали, потому что в основе всех этих выражений лежит присущее русскому менталитету осмысление мира как неструктурированного, нелогичного и, следовательно, непросчитываемого образования. Разница между «авось» и остальными выражениями лишь в избираемой при таком положении вещей стратегии поведения. В первом случае это ориентация на беспечность: поскольку всё равно всего не предусмотришь, нет никакого смысла в том, чтобы пытаться как-то защититься от возможных неприятностей, а лучше просто надеяться на благоприятный исход событий. Однако при таком ощущении мира возможна и другая стратегия поведения, отражаемая в оборотах «на всякий случай», «в случае чего» и «если что»: желая как-то обезопасить себя в непредсказуемом мире, человек начинает предпринимать меры предосторожности, которые никак не диктуются трезвым расчетом и ориентированы на то, что произойти может все что угодно (тем самым он, фактически, надеется на то, что «авось» эти меры окажутся полезными, то есть, по сути, недалеко уходит от описанной нами первой стратегии поведения), а говоря о линии поведения в будущем, человек вынужден считаться с самыми невероятными и при этом четко не определенными возможными ситуациями, которые могут «в случае чего» возникнуть. Таким образом, нелогичный, неструктурированный, и, следовательно, непросчитываемый образ мира требует от своих носителей наличия в поведенческом сценарии ряда нелогичных, неконструктивных действий.

Лексический состав русского языка как отражение русской души 

Характерной чертой современной гуманитарной науки является поиск смысловых и языковых доминант русской национальной личности. В качестве её важнейших атрибутов ученые выдвигают духовность (религиозность), соборность, всемирную отзывчивость, стремление к высшим формам опыта, поляризованность души. В иерархии философских, этических и психологических концептов первое место принадлежит аксиологическим концептам «Душа», «Любовь» и «Счастье».

Словосочетание широта русской души стало почти клишированным, но смысл в него может вкладываться самый разный.

Прежде всего, широта - это само по себе название некоторого душевного качества, приписываемого русскому национальному характеру и родственного таким качествам, как хлебосольство и щедрость. Широкий человек - это человек, любящий широкие жесты, действующий с размахом и, может быть, даже живущий на широкую ногу. Иногда также употребляют выражение человек широкой души. Это щедрый и великодушный человек, не склонный мелочиться, готовый простить другим людям их мелкие проступки и прегрешения, не стремящийся «заработать», оказывая услугу. Его щедрость и хлебосольство иногда могут даже переходить в нерасчетливость и расточительность. Но существенно, что в системе этических оценок, свойственных русской языковой картине мира, широта в таком понимании - в целом положительное качество. Напротив того, мелочность безусловно осуждается, и сочетание мелочный человек звучит как приговор.

Реже встречается иная, менее характерная интерпретация сочетания человек широкой души, когда его понимают как относящееся к человеку, которому свойственна терпимость, понимание возможности различных точек зрения на одно и то же явление, в том числе и не совпадающих с его собственной. Чаще в таком случае используют сочетание человек широких

взглядов (впрочем, здесь есть и некоторое различие: человек широких взглядов

- это человек прогрессивных  воззрений, терпимый, готовый переносить  инакомыслие, склонный к плюрализму, иногда, возможно, даже граничащему  с беспринципностью, тогда как  человек широкой души в рассматриваемом  понимании - это человек, способный  понять душу другого человека, а поняв, полюбить его таким, каков  он есть, пусть не соглашаясь  с ним). Данное понимание сочетания  человек широкой души встречается  относительно редко, чаще оно  говорит о щедрости, великодушии  и размахе. Однако и широта  в этом понимании также иногда  приписывается «русскому характеру».

Однако выражение широта души может интерпретироваться и иначе, обозначая тягу к крайностям, к экстремальным проявлениям какого бы то ни было качества. Эта тяга к крайностям (все или ничего), максимализм, отсутствие ограничителей или сдерживающих тенденций часто признается одной из самых характерных черт, традиционно приписываемых русским.

Именно «центробежность», отталкивание от середины, связь с идеей чрезмерности или безудержности и есть то единственное, что объединяет щедрость и расхлябанность, хлебосольство и удаль, свинство и задушевность - обозначения качеств, которые (в отличие, напр., от слова аккуратность) в языке легко сочетаются с эпитетом русский.

«Широк человек, я бы сузил», - говорил Митя Карамазов как раз по поводу соединения в «русском характере», казалось бы, несоединимых качеств.

Наконец, о «широте русской души» иногда говорят и в связи с вопросом о возможном влиянии «широких русских пространств» на русский «национальный характер». Роль «русских пространств» в формировании «русского видения мира» отмечали многие авторы, Известно высказывание Чаадаева: «Мы лишь геологический продукт обширных пространств». У Н. А. Бердяева есть эссе, которое так и озаглавлено - «О власти пространств над русской душой». - Широк русский человек, широк как русская земля, как русские поля, - пишет Бердяев и продолжает: - В русском человеке нет узости европейского человека, концентрирующего свою энергию на небольшом пространстве души, нет этой расчетливости, экономии пространства и времени, интенсивности культуры. Власть шири над русской душой порождает целый ряд русских качеств и русских недостатков» [1]. В этом отрывке из Бердяева заметен отзвук известного высказывания Свидригайлова из «Преступления и наказания»: Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному. О «власти пространств над русской душой» говорили и многие другие, напр.: «В Европе есть только одна страна, где можно понять по-настоящему, что такое пространство, - это Россия» (Гайто Газданов). «Первый факт русской истории - это русская равнина и ее безудержный разлив <... > отсюда непереводимость самого слова простор, окрашенного чувством мало понятным иностранцу...», - писал Владимир Вейдле, известный русский литературный критик и искусствовед. Целый ряд высказываний такого рода собран в хрестоматии Д.Н. и А.Н. Замятиных «Хрестоматия по географии России. Образ страны: пространства России».

Все названные выше факторы сплелись воедино и определяют причудливую «географию русской души» (выражение Н.А. Бердяева). Механизм влияния «широких русских пространств» на широту «национального характера» раскрывает Валерий Подорога: «Так, широта плоских равнин, низин и возвышенностей обретает устойчивый психомоторный эквивалент, аффект широты, и в нем как уже моральной форме располагаются определения русского характера: открытость, доброта, самопожертвование, удаль, склонность к крайностям и т.п.». И не удивительно, что эта «широта русской души» интересным образом отражается в русском языке и, в первую очередь, в особенностях его лексического состава.

Русские слова и выражения, так или иначе связанные с «широтой русского национального характера», оказываются особенно трудными для перевода на иностранные языки.

Многие из слов, ярко отражающих специфику «русской ментальности» и соответствующих уникальным русским понятиям, - такие, как тоска или удаль,- как бы несут на себе печать «русских пространств». Недаром переход от «сердечной тоски» к «разгулью удалому» - это постоянная тема русского фольклора и русской литературы, и не случайно во всем этом «что-то слышится родное». Часто, желая сплеснуть тоску с души, человек как бы думает: «Пропади все пропадом», - и это воспринимается как специфически «русское»

поведение. Именно «в метаниях от буйности к тоске» находит «безумствующее на русском языке» «сознание свихнувшейся эпохи» и поэт Игорь Губерман.

Склонность русских к тоске и удали неоднократно отмечалась иностранными наблюдателями и стала общим местом, хотя сами эти слова едва ли можно адекватно перевести на какой-либо иностранный язык. Характерно замечание, сделанное в статье «Что русскому здорово, то немцу - смерть» («Iностранец», 1996, No17): «по отношению к русским все европейцы сконструировали достаточно двойственную мифологию, состоящую, с одной стороны, из историй о русских князьях, борзых, икре-водке, русской рулетке, неизмеримо широкой русской душе, меланхолии и безудержной отваге; с другой стороны, из ГУЛАГа, жуткого мороза, лени, полной безответственности, рабства и воровства».

На непереводимость русского слова тоска и национальную специфичность обозначаемого им душевного состояния обращали внимание многие иностранцы, изучавшие русский язык (ср., например, замечания Р.-М.Рильке об отличии тоски от состояния, обозначаемого немецким Sehnsucht). Трудно даже объяснить человеку, незнакомому с тоской, что это такое. Словарные определения («тяжелое, гнетущее чувство, душевная тревога», «гнетущая, томительная скука», «скука, уныние», «душевная тревога, соединенная с грустью; уныние») описывают душевные состояния, родственные тоске, но не тождественные ей.

Пожалуй, лучше всего для описания тоски подходят развернутые описания в духе Вежбицкой: тоска - это то, что испытывает человек, который чего-то хочет, но не знает точно, чего именно, и знает только, что это недостижимо. А когда объект тоски может быть установлен, это обычно что-то утерянное и сохранившееся лишь в смутных воспоминаниях: ср. тоска по родине, тоска по ушедшим годам молодости. В каком-то смысле всякая тоска могла бы быть метафорически представлена как тоска по небесному отечеству, по утерянному раю. Но, по-видимому, чувству тоски способствуют бескрайние русские пространства; именно при мысли об этих пространствах часто возникает тоска, и это нашло отражение в русской поэзии (тоска бесконечных равнин у Есенина).

Другое характерное русское слово - это удаль. Это слово называет качество, чем-то родственное таким качествам, как смелость, храбрость, мужество, доблесть, отвага, но все же совсем иное. Удаль, безусловно, предполагает риск собственной жизнью, храбрость.

Но, вглядевшись в понятие «удаль», мы чувствуем, что это неполноценная храбрость. В ней есть самонакачка, опьянение. Удаль требует пространства, воздух пространства накачивает искусственной смелостью, пьянит.

Действительно, человека, который не проявил достаточной удали, мы не назовем трусом - скорее, скажем, что это расчетливый человек. Человек, который смело смотрит в лицо опасности или мужественно переносит страдания, не проявляет этим никакой удали. Говоря о солдатах, которые доблестно или отважно встретили смерть, вступив в бой с превосходящими силами противника, употребить слово удаль тоже будет неуместно. Вообще это слово не употребляется, когда речь идет об исполнении долга. Оно оказывается

уместным, когда речь идет о ком-то, кто действует вопреки всякому расчету, «очертя голову» и тем самым совершает поступки, которые были бы не по плечу другому. Удаль всегда предполагает удачу - здесь проявляется связь с глаголом удаться, к которому восходят оба этих существительных.

Пожалуй, самое типичное проявление удали - это и есть быстрая езда, которую, как известно, любит всякий русский. Образ мчащейся и «необгонимой» «птицы-тройки», косясь на которую «постораниваются и дают ей дорогу» другие народы и государства, дает хорошее представление о том, что такое удаль и каково ассоциативное поле этого слова в русском языке. По-видимому, само слово (и понятие) удаль могло родиться только у бойкого народа, - и при этом у народа, привыкшего к широким пространствам.

Таким образом, специфическая, характерная только для русского языка лексика отражает пресловутые «крайности» «русской души» («все или ничего», или полная регламентированность, или беспредельная анархия) - иными словами, «широту русской души».

Заключение 

К проблеме «национального характера», как показала наша работа, обращались русские мыслители В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. А. Добролюбов, Н. В. Станкевич, Н. Г. Чернышевский. Однако среди ученых до сих пор нет единого мнения по вопросу о существовании такого явления, как «национальный характер». Одни ученые отстаивают его реальность, предпринимают попытки создания категориального аппарата с целью описания черт нации, включая туда самосознание этнической принадлежности, особенности традиций, быта, культуры, освободительной борьбы и т.п. Другие ученые отвергают сам факт существования «национального характера».

Национальный характер строится на определенной реально-исторической основе, отражая общность выработанных и усвоенных в ходе совместного исторического развития психических черт и способов действия, закрепленных в самосознании народа - жизненно важном аспекте личной и групповой идентификации.

На основании вышеизложенных положений можно дать определение национальному характеру как совокупности объективных, исторически сложившихся социально- психологических особенностей духовного облика народа, проявляющихся через отношения к вечным общечеловеческим ценностям в свойственных его представителям традиционных формах поведения и существующих в объективизированных формах общественного сознания: языке, нормах, ценностях и произведениях народной культуры.

Список литературы

Грушевицкая Т.Г. Основы межкультурной коммуникации. - М.: Юнити, 2003. - 351 с.

Кон И. К проблеме национального характера // В кн.: История и психология. Под ред. Б.Ф.Поршнева. - М., 1971. - С. 17-34

Культурология / Под общ. ред. проф. С.В. Лапиной. - 2-е изд. - Минск: ТетраСистемс, 2004. - 495 с.

Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. —  
М.: Слово, 2000 — 624 с.

Шеховская Н.Л. К.Д. Ушинский и Н.А. Бердяев: духовность как нравственная основа // Педагогика. - 2002. - N 5. - С. 77-82.

Шмелев А.Д. Лексический состав русского языка как отражение «русской души» // РЯШ.- 1996.- №4.