Теория либерализма: содержание, сильные и слабые стороны

Тема семинара

Теория либерализма: содержание, сильные и слабые стороны.

Штрихи к историческому портрету

Каждый новый виток истории заставляет пересматривать взаимоотношения индивида и общества, власти и социума, человека и человека.

Многовековой опыт мирового развития показал сложносоставную и, в какой-то мере, агрегированную природу либерализма. Идейная разноликость либерализма затрудняет даже определение времени его зарождения. Одни ученые указывают на идеи, восходящие чуть ли не ко временам античности, другие делают акцент на эпохе Возрождения и Реформации, на подходах Т. Гоббса, Дж. Локка, французских и немецких просветителей (хотя общественная мысль Просвещения в равной степени служила основой для консерватизма и социализма, что затрудняет поиск аутентичных либералов в то время).

Основные факторы современной эволюции либерализма

Идейные и политические оболочки либерализма неизбежно меняются под воздействием исторического контекста, провоцирующего внутренние кризисы этого идейно-политического течения, побуждающие потребность в его политической адаптации к изменяющейся среде. Эти (внутренние и внешние) предпосылки развития либерализма напрямую обусловливают и степень его социального резонанса, и конструирующую роль, которая проявляется во влиянии на программно-целевые и поведенческие формы активности институтов и граждан.

Среди множества факторов этого рода, прежде всего, выделяются некие, условно говоря, универсальные, структурно значимые явления, закрепленные самой морфологией социального пространства, неизменным характером организации совместной жизни людей. Их господствующее положение отражается и в определении ими характера ведущих процессуальных факторов (к примеру, в виде современной глобализации, становления информационного общества, медиатизации публичного пространства, трансграничных культурных коммуникаций и проч.), влияющих на реальные диспозиции государства и гражданина, соотношение ведущих идеологических конструкций, насыщенность публичного дискурса и проч.

В первую очередь, к таким структурно значимым факторам следует отнести конфликтную по своей сути конфигурацию взаимоотношений власти и индивида, предполагающую (при сохранении приоритетов последнего в оценке данного взаимоотношения) исторически конкретную интерпретацию вопроса о соотношении свободы и реальных (необязательно институализированных) ограничений индивидуальных стратегий, насильственных и ненасильственных методов регулирования общественного порядка, сочетания тенденции к трасценделизации власти и массовых (от этатистских до анархических) стереотипов, соотношения всеобщих и локальных (корпоративных, территориальных и проч.) форм организации социального доминирования и т. д.

Сегодня решение этих задач неразрывно связано с интерпретацией сочетания тенденций «распыления» (в виде передачи части функций надгосударственным и общественным структурам, усиления роли полицентрических форм организации и управления государством, расширения технологий «мягкой власти») и, одновременно, усиления государственной власти (в связи с необходимостью противодействия терроризму и обеспечения национальной безопасности), что ведет к усложнению и подвижности диспозиций индивида и центров власти даже в стабильных демократических обществах. Свою роль играет описанная Ульрихом Беком и постепенно набирающая силу тенденция к превращению чрезвычайной ситуации (под влиянием глобальных рисков развития искусственного интеллекта, неконтролируемого распространения смертельных вирусов, климатических кризисов и космических угроз и проч.) в повседневную форму жизнедеятельности государства. Одним словом, в нынешнее время мы попадаем в фазу реструктурирования природы ранее скреплявших мир механизмов властвования, в эпоху «революции самой природы власти»1, что, по понятным причинам, помещает потребность индивида в свободе в совершенно новые исторические рамки и ставит перед либерализмом совершенно нетипичные задачи.

Еще одним фактором, отображающим принципиально нерешаемую проблему, постоянно преследующую интеллектуальный генезис либерализма, является поливаративность, а точнее — невозможность однозначного определения общественного блага, поскольку «...разные индивиды и группы вкладывают в понятие общего блага разное содержание2. И лишь определенные политические системы (например, демократии) обладают процедурными механизмами для агрегированного выявления этих предпочтений. Однако и в этих случаях определение характера общественных благ с точки зрения большинства и меньшинства (в том числе и по вопросу использования легальной силы для продвижения ими своих позиций в тех или иных условиях) никогда не обладает длительным и устойчивым (а порой и легитимно признанным) характером.

В этом смысле добавляет сложности в интерпретации либеральных установок их взаимосвязь с демократией. Как известно, этот тип политической системы не способен учитывать интересы всех граждан в государстве, являясь не столько средством сплочения населения, сколько умножения разнообразия интересов. «Ничто так не враждебно и чуждо демократическому строю, — справедливо пишет В. Иноземцев, — как идея стабильности», получившая в последнее время слишком большое признание»3. Цель демократии состоит не в сохранении стабильности, а в обеспечении возможностей для осуществления перемен, продвигающих общество не по пути, определенному «законами прогресса» или «исторической необходимости», а в том направлении, какое это общество само себе избрало4. В этом смысле только отдельные процедуры и механизмы демократии (голосование, публичное оппонирование) способны определить границы применения легальной власти по отношению к индивиду. Однако и в этом случае демократия не может однозначно сформулировать те средства, которые она будет при этом использовать. Так что и этот строй — помимо применения универсальных механизмов властвования — может выступать и против прав человека.

В то же время, сегодня, по мнению Дж. Дьюи, демократия представляет собой не столько форму организации власти, сколько образ жизни отдельного человека, откуда он и черпает нравственные нормы своего поведения. Другие теоретики обращают внимание на то, что глобализация заставляет «встраиваться» в демократию даже жесткие диктатуры (А.Ю. Мельвиль), что диверсифицирует эту форму власти, но при этом увеличивает риски ее консолидации на либеральной основе. Не случайно — хотя демократический идеал властвует едва ли ни повсюду — режимы, которые его утверждают, постоянно вызывают «повсеместную критику» (П. Розан- валлон). Наблюдаем мы и перемещение центра тяжести от традиционных представительных институтов демократии к индивидуально-демократическим (в том числе сетевым) механизмам, рассчитанным на встраивание во власть все более мелких гражданских фракций. Не случайно тот же У. Бек подчеркивает взаимосвязь нарастающей индивидуализации жизни и методов властвования, основанных на деконцентрации полномочий и смещении центров принятия государственных решений на нижние уровни, на развитии сетевых структур, применении методов мягкого влияния, увеличении социальных факторов властного принуждения. В дополнении к этому Р. Инглхарт фиксирует падение уважения населения многих стран к иерархическим структурам власти и усиление потребности в самовыражении, что увеличивает травматическое воздействие на массивы традиционалистской культуры. Многие ученые на основе этих и некоторых иных современных тенденций говорят о становлении постдемократических (медиакратических) форм организации власти, что ведет не столько к усилению ее либеральных оснований, сколько к распространению сингулярных идей и предпосылок.

Важным компонентом демократизации является и нарастание удельного веса космополитических ценностей — как в области идентификации граждан, так и в части реорганизации жизни сообществ в национальных государствах. В своем наиболее принципиальном значении космополитизм как основа согласования индивидуальных и групповых идентичностей противостоит чрезмерному увеличению роли национального государства в жизни человека. При этом данная система ориентаций не связывает межчеловеческую солидарность только с государством, означая по сути исчезновение закрытых обществ и втягивание всех государств во взаимоотношения открытых систем. И если в эпоху первой Модернити космополитизм постигался лишь разумом (но не в качестве жизненного опыта), то сегодня он уже опирается на разносторонние мыслительные и реальные практики. Потому-то и его роль как системы воззрений, диктующей новые формы отношения индивида к другому (акцентирующей интернализацию опыта и отказ от признания чуждых культур), обретает реально ориентационные формы даже для политических институтов.

С одной стороны, космополитическое перешагивание гражданских ценностей через территориальные ограничения государств соответствует неизбывному универсализму либеральной теории и его тяготению к организации совместной жизни, основанной на суверенитете индивида. Однако, с другой стороны, такая ситуация противоречит идеалам — поддерживаемого либерализмом в целом — территориально ограниченного демократического государства. Как бы то ни было, но отмеченные тенденции побуждают либерализм не только дать оценку демократизации политических форм и влиянию ее современных трендов на позиционирование индивида в мире, но и отреагировать на становление постдемократических тенденций в организации государственной власти.

Еще одним крупным структурным фактором, обусловливающим историческую динамику либерализма, следует признать эволюцию феномена идеологии как такового. Не вдаваясь в дискуссию о понимании природы данного явления и руководствуясь в данном случае пусть и несколько огрубленным, но, тем не менее, вполне эвристичным и операбельным толкованием идеологии как системы групповых воззрений, укажем на ее многоуровневый характер, позволяющий соединять концептуальные, программные и актуализированные (в массовом сознании) формы. В этом смысле противоречия между концептуальным и программным уровнями как раз и фиксируют постоянный источник внутреннего саморазвития либерализма, вынужденного непрерывно совмещать расхождения между провозглашаемыми принципами и реально осуществимыми целями.

В этой связи следует констатировать ряд современных процессов, влияющих на содержание идеологического процесса. В частности, опыт последних десятилетий продемонстрировал (в основном в западном политическом ареале) постепенное размывание групповых идентичностей и перестройку публичного дискурса на основах имиджевой коммуникации, что привело к тому, что имплицитное ядро идеологии стало утрачивать способность к агрегированию интересов. Другими словами, формирующаяся тенденция периферизации идеологии показала, что доктринальность идеологических систем перестала отвечать сложности мировых процессов и индивидуального существования. Массовая замена в публичном дискурсе идейно-систематизированных продуктов результатами информационного обмена превратила идеологию в обычный элемент пестрого мультикультурного пространства, лишив ее ценностно-ориентационных и идеально-конструирующих функций по отношению к индивиду и его политическому позиционированию. В результате, у человека появились иные основания для формирования целостной картины мира, нежели заданной идеологиями, а его «воля к вере» стала более сложной и диверсифицированной (У. Джеймс). Короче, внутреннее измерение человеком реальности оказалось значительно богаче идеологических инвективов.

В то же время, на уровне межинституциональных коммуникаций идеологии продолжают оказывать воздействие и на политические практики, и на формы идентификации индивидов. В этом смысле массовые формы экстернализации либерализма (свобода мысли и самовыражения, свобода печати, выборы, рынки, утилитарный тип мотивации, приоритет права в госрегулировании и др.) сохраняют распространение либеральной веры, подкрепляя опыт жизнедеятельности «свободных индивидов». Эти формы эксплицированной доктрины частично обусловливают рост численности страт, которые руководствуются его принципами (если на заре капитализма ими были в основном представители деловых кругов, то сегодня социальный спектр носителей этих ценностей существенно расширился). Но, тем не менее, они не способны компенсировать нарастающий дефицит идеологизированного типа рефлексии. Индивид, пребывая в условиях повседневной жизни, «находится в биографически детерминированной ситуации, т. е. в определенной им самим физической и социокультурной среде»5, и потому стремительно уходит от самой установки создания единой логики целостного восприятия мира.

Либерализм, как и все другие идеологические системы, противостоящие свободной символизации человеком картины мира (хотя, в отличие от других систем, и предполагающий более широкий тип интерпретаций), вынужден давать собственный ответ на все эти вызовы, пытаясь соединить новые дискурсивные условия со своей картиной мира.

Мировоззренческое поражение идеологий по-своему связано еще с одним источником эволюции либерализма, а именно — с рационализмом, также демонстрирующим сегодня существенные ограничения при создании образов настоящего и будущего. По сути для всех сторонников либерализма рационализм стал бессознательным ценностно-ориентационным и когнитивным фильтром. Либерал верит в рациональность как в программу действий и очевидность здравого смысла, а потому и позитивно оценивает мотивационные функции идеала, самоценность жизненной активности человека, что — по вполне понятным причинам — не вполне сочетается с реальным контекстом жизнедеятельности.

Одним словом, суть данной коллизии состоит в том, что, будучи основанием формирования теоретико-концептуальной идеологической модели, рационализм не всегда способен выработать адекватные запросам времени (и даже неким функциональным процессам — вроде принятия государственных решений) адекватную схему объяснения. В целом, апеллируя к «человеку экономическому» и «политическому», рационализм сужает представление о фактически действующем индивиде, мотивах его жизненной активности. Ну, а сегодня дефицит в объяснительных схемах трансцендентального, пост — и дологического начал в сознании человека является существенным минусом в использовании рационализма при конструировании либеральной реальности. Господство рационализма — это признание ограниченности либерализма в части отображения культурных параметров мира и индивида, свидетельство дефицита инструментария в построении его символического пространства. В этом плане следует признать, что как когнитивная основа либерализма — особенно в странах с преобладанием архаических пластов культуры — рационализм проигрывает по своему влиянию на массовую аудиторию многоликим «национальным идеям», левым и религиозным идеям.

Известным средством компенсации слабости рационализма для либерализма — как, впрочем, и для любой другой идеологической системы — является идейная интеграция различных идеологических конструкций (что одновременно может рассматриваться и как структурный фактор его исторической эволюции). Этот тип синтеза протекает как на концептуальном, так и на программном уровнях, стимулируя большую адаптацию либерализма к обусловленным социально-экономической и политической динамикой общественного развития массовым настроениям. Возможно, как самая яркая иллюстрация такого идейного синтеза может рассматриваться неоконсерватизм, продемонстрировавший способность либерализма к более чуткому восприятию традиционных ценностей и социальной ответственности государства. Сегодняшнее же время еще более непосредственно показывает открытость и незавершенность политикоидеологических перспектив либерализма, проблематизируя вопрос о его идейных партнерах, способных в будущем образовать с ним некую новую коалицию.

Следует, однако, подчеркнуть, что идеологическое сближение детерминируется не только социально-экономическими тенденциями, но и более широким спектром условий, в том числе и реальной политикой мировых держав, олицетворяющих то или иное идейное направление. К примеру, хорошо известно, что отрицательное отношение к либерализму в наше время стимулирует политика ряда ведущих мировых держав, не брезгующих откровенным (в том числе и силовым) давлением для продвижения своих интересов и целей. И если рядовой гражданин не способен адекватно оценивать логику доктринальных течений или же не осведомлен о том, что США не подписали никаких базовых документов по правам человека, то реальная политика этого государства на международной арене существенно снижает в его глазах демонстрационный эффект институализированного либера- лизма6. И тем самым ставит преграды для идейной интеграции с его собственной системой ценностей.

И в заключение назовем еще один принципиальный фактор, влияющий на историческую динамику либерализма, — амбивалентный характер усвоения этой идейной системы на различных национальных площадках, что обусловлено различным уровнем институализации его принципов, состоянием ментальной географии страны и публичного дискурса (в том числе и наличием у него идейных соперников), а также готовностью властных структур руководствоваться либеральными ориентирами. Исторический опыт многократно подтвердил, что даже в странах с однотипным культурным профилем (например, в США и Англии) процесс усвоения либерализма отличается весьма существенно. В странах же переходного типа не исключены даже реакционные трактовки либерализма со всеми вытекающими последствиями его укоренения на этой социальной почве. Все социальные — в том числе и элитарные слои — прочитывают либеральные ценности по-своему, связывая их со своими интересами и позициями. Так что процесс встраивания либеральных принципов и программ в то или иное культурно-государственное пространство формирует множество протолиберальных и частично либеральных версий, тем не менее, аттестующих в глазах населения собственно либеральные идеи и ценности.

Конечно, наряду с вышеназванными структурными факторами существует целый ряд факторов процессуального характера, которые также воздействуют на теоретико-концептуальную и идейно-политическую эволюцию либерализма. Однако эти — пусть и заслуженно признаваемые и действительно значимые — факторы оказывают на динамику либерализма более избирательное, выборочное воздействие. Та же глобализация, формирование нового мирового порядка, становление информационного общества и ряд иных специфических параметров нашего времени носят вторичный и преходящий характер, а их влияние на эту доктрину так или иначе обусловлено действием вышеназванных, более существенных факторов.

Либерализм на российской почве: формы эволюции и перспективы развития

Понятно, что и Россия не стала исключением, породив собственные, национальные версии либерализма. Однако, как уже говорилось, ее страновые особенности способствовали появлению собственного облика этого идейного течения, ставшего, тем не менее, своеобразной формой «инверсии западной модели взаимоотношений общества и государства»7.

Либеральные идеи постоянно присутствовали и в теоретическом, и в публичном дискурсах в стране на протяжении последних двух столетий. Однако их развитие осуществлялось под влиянием факторов, во многом отрицавших его внутренние принципы. С одной стороны, это были формы политического правления, на протяжении всей истории отечественной политии выстраивавшиеся под сильным централизованным контролем государства (т. е. сверху вниз), а с другой — содержание культурного поля, переполненного традиционалистскими и патерналистскими системами ценностей. В какой-то степени отгадкой своеобразного восприятия либеральных идей может послужить мысль М. Вебера, который, говоря о России, писал, что «резкие смены бешеной активности и полного подчинения обстоятельствам» нашими соотечественниками «вытекают из того, что этически нейтральное не признается существующим или чем-то таким, что может иметь «ценность», а стало быть заслуживать активности»8.

Еще одним фактором, повлиявшим на распространение и эволюцию либерализма в стране, была высокая популярность радикальных и социалистических идей. Думается, эти обстоятельства в целом и обусловили сходство ранних форм либерализма, идентичных как для XIX в., так и для XX в. (90-е гг.). Видимо, можно говорить и о том, что хотя в России не были решены многие проблемы, определявшие повестку классического либерализма, в чисто теоретической форме некоторые либеральные (в основном неолиберальные) идеи появились у нас почти одновременно с Западом.

Как известно, в Россию либерализм пришел в обличьи просвещенного абсолютизма Екатерины II. Не случайно поэтому в XIX столетии носителем зачастую даже не идей, а либеральных настроений, была, строго говоря, только европеизированная часть населения, весьма выборочно осваивавшая привнесенный с Запада теоретический материал. В более же широких слоях интеллектуалов и аристократической элиты либерализм был практически выведен из публичного дискурса.

Пример России наглядно показал, как идея свободы противостоит не только власти, но и культурным ценностям и привычкам. Ведь в России свобода традиционно понималась как воля, отрешенная от всех форм ответственности, что формировало отрицательное отношение к либеральным свободам как со стороны анархистов, так и со стороны державников. Одним словом, в либерализме оказался заложенным столь непривлекательный для россиян дух преодоления соглашательства, конформизма, притерпелости к насилию и несвободе. В результате, формировалась не столько чрезмерно идеальная, сколько трансцендентальная, не претендующая на реальное воплощение форма свободы и либерализма. Такая свобода изначально отрицалась как реальность.

Исторически в России сложились два типа либеральных теорий, что опять-таки продемонстрировало внутреннюю противоречивость их исходных принципов, но уже на национальной почве. Так, Б.Н. Чичерин, признававший, что либерализм есть «следствие жизненной необходимости», стал проводником классической версии либерализма. Правда, активно защищая принципы либерализма и выступая как критик социализма и распределительной экономики, он делал акцент на человеколюбии, которое, по его мнению, было самым эффективным инструментом (более эффективным, чем право) в деле воплощения свободы в социально разделенном обществе. Иную трактовку либерального мировоззрения предлагал В. Соловьев, настаивавший на том, что право человека «на достойное существование» может быть обеспечено лишь за счет повсеместного применения законов и права (толкуемых им как инструмент сохранения «минимума нравственности»). Это послужило толчком для развития идей П. Новгородцева, Л. Петражицкого, И. Покровского (а позднее — Б. Кистяковского и С. Гессена), стоявших на общей платформе «неолиберализма». Эти теоретики, защищая «права человеческой личности» (и отвергая претензии на авторство этой установки со стороны социалистической мысли), рассматривали их социальную составляющую как часть естественных прав человека, требуя соответствующих изменений в политических институтах и законодательстве.

В то же время, практически для всех пионеров российского либерализма были характерны и некие общие установки, отразившие первоначальные, ранние формы усвоения этого учения. Например, вера в универсальность демократического идеала и его принципиальную воплотимость (при условии создания соответствующих институтов, но также и то или иное признание насильственных мер по воплощению передовых форм жизни), возможности разрыва с предшествующими культурными традициями и др.

В целом можно сказать, что российская история продемонстрировала некие универсальные параметры генезиса либерализма. Это и приоритеты стихийной эволюции общества, и уверенность в рациональных ориентирах правления, и антиавторитаризм, и акцентация макроэкономических преобразований, и стремление к заимствованию западного опыта. Опять-таки, в силу абсолютного преобладания жестко верти- кализированных форм правления, наиболее сильными оказались сугубо интеллектуальные традиции развития российского либерализма. В то время как его политико-организационные параметры (до кадетов в стране не было политических организаций) оказались, напротив, чрезвычайно слабы.

В процессе развития отечественного, по определению Дж. Фишера, «неимущего либерализма» (представлявшего движение меньшинства в слаборазвитой стране) выкристаллизовались его весьма различные направления и формы. Опыт отечественной истории продемонстрировал достаточно широкий спектр идейно-политических конструкций либерализма, включивший формы уличного (охлократического), оппозиционного (обличающего), охранительного (этатистского), радикального (направленного на преодоление влияния «почвы») и консервативного (ориентированного на усиление роли государства, максимальное сохранение сложившихся форм хозяйствования, избирательное отношение к праву, учет массовых ценностей и т. д.) либерализмов. Однако их идейное разнообразие весьма слабо отразилось в политическом дискурсе, показав их слабый потенциал влияния и на массовое сознание, и на структуры власти.

Одним словом, надо признать, что и идеологические, и смысловые деформации либерализма, находящегося в стране под постоянным прессом авторитарных режимов правления, обывательского раздражения, мифов социалистического коллективизма и националистических доктрин, сплетен традиционализма, вполне естественны. Это при том, что главным фактором деинституализации либерализма является сохранение низкодоходной экономики и стратегии нынешнего режима по избеганию демократии. Главные политические ценности правящего режима — безопасность, стабильность и порядок — используются сегодня для постепенного, но неуклонного ограничения прав человека и гражданина, а равно для усиления форм полицейского контроля за гражданской активностью.

Пресловутый кризис либерализма, о котором не устают говорить его отечественные противники, являет собой не расхождение его принципов с динамикой национального (да и мирового) развития, и уж тем более не свидетельствует о снижении влияния на людей философии свободы (что и было бы показателем этого катастрофичного состояния). Его нынешнее позиционирование (и в стране, и в мире) свидетельствует не более чем о трудностях усвоения его идей в виде политических программ. В то же время, в духовной сфере либерализм уже обрел статус не столько идеологический, сколько мировоззренческий, проникнув во многие другие идейные конструкции и продемонстрировав пластичный характер своей доктрины.

Проблема России состоит в реализации идеологического потенциала либерализма. Ведь как идеологическая конструкция он, в конечном счете, направлен на выявление гражданского потенциала индивида и общества. По сути, это идеология гражданской, социальной телесности индивида, направленная против искривляющего его личную жизнь вмешательства сторонних институтов и контрагентов, на усиление личной ответственности человека за свою судьбу. Еще Б. Констан подразумевал под либерализмом «торжество индивидуальности как над авторитетом, желающим властвовать при помощи деспотизма, так и над массой, желающей порабощать меньшинство большинством». И поскольку переход индивида из естественного в гражданское состояние возможен только при посредничестве государства (Т. Гоббс), нужно в первую очередь фиксировать политические и правовые возможности публичных институтов в деле регулирования индивидуальной активности. Главное — чтобы люди понимали: любое, даже самое демократическое государство неразрывно «связано с ограничением свободы» (существуя как «необходимое зло»), а «свободное взаимодействие людей» и есть именно то, «что сохраняет все блага, стремление к которым соединяет людей в общество»9. При этом условия гражданской жизнедеятельности должны содержать и ограничения чрезмерному тяготению человека к совместности, отправлению жизни в коллективном формате, притупляющих у него чувство ответственности за свою жизнь.

Иными словами, России еще предстоит воплотить не антропный и не групповой, а всегражданский потенциал либеральной идеологии, утверждающий индивидуальное достоинство человека в качестве основы государственного устройства. Для этого задачей всех здравых политических сил должно стать требование от власти «большего уважения к привычкам, чувствам и независимости индивидов», утверждения осторожного и легкого по отношению к человеку стиля правления10.

Ну, а в более общем порядке, лишь сохранив в пространстве власти свои базовые ориентиры, либерализм сохранит и свое участие в формировании политических стратегий различных государств, желающих закрепиться в мировом глобальном порядке. И хотя в обществах переходного типа динамика либеральных воззрений представляет собой лишь точечные воплощения в рамках отдельных институтов, проектов или формах группового мышления, сегодня у каждой такой страны (в том числе и России) есть все возможности для усиления политических позиций этого идейного течения. И главным основанием уверенности в такой перспективе является тот факт, что идейно-политическое развитие все большего числа стран свидетельствует, в конечном счете, о неуклонном повышении уровня ресурсной оснащенности индивида, усилении его позиционирования в структурах государственной и корпоративной власти. Так что не приходится сомневаться в том, что мир еще увидит отсроченные, но масштабные последствия идейной и политической экспансии либерализма.

1 Тоффлер Э. Метаморфозы власти, М., 2001. С. 24-25.

2 Шумпетер Й. Капитализм, социализм, демократия. М., 2007.

3 Теория и практика демократии / Составители В. Иноземцев, Б. Капустин, М., 2008. С. XIII.

4 Там же.

5 Шюц А. Структуры повседневгог мышления // Социологические исследования, 1988, № 2. С. 131.

6 Отметим попутно, что и внутриполитический контекст США, закрепляющий множество иерархий религиозного, расового, гендерного и этнического неравенства, также не вполне соответствует либеральным и демократическим идеалам. И хотя для этой страны либерализм является «естественным» явлением, а население в массе своей безразлично к искушениям левых идеологий, либерализм стал не просто повсеместно распространенной, но и догматической формой мышления. Не случайно многие теоретики полагают, что идеология американизма в значительной мере опирается на традиционалистские, а не на либеральные ценности. В частности, как пишет Л. Хартц, если «на Западе в целом доктрина Дж. Локка считается символом рационализма, .„то в США приверженность ей столь иррациональна, что там даже не смогли распознать ее сути — либерализма, ... в Америке никогда не существовало либерального движения или по-настоящему либеральной партии, ... а «либерализм» [в его истинном значении] чужд стране, где он максимально воплощен и реализован [так], что стал представлять угрозу самой свободе». Цит. по: Теория и практика демократии / Составители В. Иноземцев, Б. Капустин, М., 2008. С. 106.