Ирина Эланс

Автор который поможет с любыми образовательными и учебными заданиями

Цена реформ Петра I

Цена реформ Петра I

ЦЕНА РЕФОРМ ПЕТРА I

Оценка преобразований, осуществленных в царствование Петра Великого

(1689—1725), была и остается одной из самых сложных проблем отечественной

исторической науки. Еще в начале XX в. В. О. Ключевский писал: «Всякий, кто

хотел взглянуть сколько-нибудь философским взглядом на наше прошлое, считал

требованием ученого приличия высказать свое суждение о деятельности Петра.

Часто даже вся философия нашей истории сводилась к оценке петровской

реформы... Реформа Петра становилась центральным пунктом нашей истории,

совмещавшим в себе итоги прошлого и задатки будущего».

Оформившиеся в 30—40-е гг. XIX в. два различных подхода к оценке петровских

реформ и отечественной истории в целом обычно связывают с традициями

славянофильства, отстаивавшего мысль об особом пути развития России, и

западничества, основанного на идеях общественного прогресса, закономерности

которого одинаковы для всех народов (по крайней мере, в рамках христианской

цивилизации). Противопоставление западнических и славянофильских

общественных идеалов очень схематично; на самом деле внутри каждого из этих

течений существовали весьма различные трактовки философских и социальных

проблем, причем некоторые мыслители, причисляемые к разным (на первый

взгляд противостоявшим друг другу) группам, сходились во многих своих

суждениях.

Тем не менее, с известной долей упрощения можно утверждать, что славянофилы

воспринимали преобразования Петра I как искусственное вмешательство

государственной власти в ход общественного развития, как насильственное

перенесение на русскую почву чужеродных идей, обычаев и установлений;

западники же исходили из того, что Петр затеял и осуществил полезное для

страны дело, ускорив ее развитие и ликвидировав (или уменьшив) «отставание»

России от Европы. Понятно, что в крайних своих выражениях и западническая

концепция «прогрессивности» петровских реформ, и славянофильская теория

«искусственного разрыва» в развитии страны грешат преувеличениями.

Абсолютизация любого научного суждения, признание его единственно

правильным препятствует изучению и пониманию исторической действительности.

Но из этого вовсе не следует, что нужно вовсе отвергнуть и славянофильскую,

и западническую оценку того, что произошло в России в конце XVII — начале

ХУ1Й в. Просто необходимо помнить о неоднозначности проявившихся тогда

тенденций духовного, политического и социального развития общества, о

сложных взаимосвязях этих тенденций с предшествующей и последующей эпохами.

Мнение о том, что Петр привнес в русскую общественную жизнь не свойственные

ей ранее черты, создал принципиально новый государственный аппарат и

впервые приобщил русских к достижениям западной цивилизации,— это расхожее

мнение сильно упрощает проблему и основано на произвольных, далеких от

фактов оценках допетровского времени. Очень многие из тех черт общественных

отношений, культуры и быта, которые стали особенно заметны в эпоху

преобразований, были известны в России и прежде.

Политические и социальные неурядицы начала XVII в. сильно подорвали

уверенность подданных московских царей в непогрешимости отечественного

государственного устройства. Пренебрежительно-высокомерное или опасливо-

настороженное отношение ко всему чужеземному и нетрадиционному продолжало

существовать, но уже не было ни всеобщим, ни безусловным. По-прежнему

сильна была тяга к «старине»; так, изменой обычаю объяснял несчастья,

постигшие Русскую землю в Смутное время, дьяк Иван Тимофеев, автор

написанного при царе Михаиле исторического повествования под названием

«Временник». Однако уже в царствование первого Романова намечается и другая

тенденция: не отказываясь от традиционных способов устроения общества и

государства, перенимать отдельные западные достижения. По словам В. О.

Ключевского, в XVII в. «правительство стало обращаться к иноземцам для

удовлетворения наиболее насущных материальных своих потребностей,

касавшихся обороны страны, военного дела, в чем особенно больно

чувствовалась отсталость»73. То же стремление было присуще и Петру, для

которого обращение к западному опыту стало средством решения вполне

практических вопросов военного строительства, снабжения армии,

строительства флота.

Использование иностранцев на военной службе было' не редкостью даже в XVI.

в., когда, например, чужеземцам поручали пушкарское дело. В XVII в.

подобная практика расширилась. Уже около 1630 г. служившие, царю Михаилу

иноземные полковники Лесли и Фандам занимались вербовкой солдат в Европе. В

1632 г., когда шла Смоленская война с Польшей, в русской армии было шесть

пехотных полков иноземного строя. В 1647 г. был отпечатан составленный по

западным образцам воинский устав («Учение и хитрость ратного строения

пехотных людей»). Голландские мастера организовывали в Москве пушечный

завод, а позднее участвовали в строительстве первого русского военного

корабля «Орел» (1669; в 1670 г. был сожжен казаками Степана Разина).

Как видим, и мысль о строительстве русского флота возникла еще до Петра;

точно так же еще при Алексее Михайловиче (1645—1676) была вполне осознана

стратегическая и хозяйственная значимость балтийских берегов и гаваней. В

1662 г. русская дипломатия пыталась (правда, безуспешно) договориться с

властями Курляндского герцогства о размещении в его портах русских военных

кораблей,

Русь не жила в изоляции от европейских воздействий даже во времена монголо-

татарского владычества; затрудненные в ту эпоху связи, прежде всего с

Византией, не прерывались. После Флорентийской унии и турецкого завоевания

Константинополя (1439 и 1453; см. главу 6) активно развивались отношения и

с другими европейскими странами, уже не только иноязычными, но и

чужеверными. При Иване IV близ городских стен Москвы возникла Немецкая

слобода (немцами на Руси обычно называли и англичан, и голландцев, а иногда

всех иностранцев вообще). Создание специального, относительно

изолированного поселения для выходцев из Европы свидетельствовало и о

заинтересованности русского правительства в развитии связей с Западом, и о

настороженном отношении к «латинянам» и «Люротам» (т. е. католикам,

использующим латинский язык в богослужении, и протестантам, в которых

русские, не вдаваясь в тонкости европейской Реформации, видели

последователей немецкого преобразователя Церкви Мартина Лютера).

Антипольские и вообще националистические настроения, весьма

распространенные в первой половине XVII в., конечно, ограничивали

возможности полноценного культурного диалога с Западом, но диалог этот все

же продолжался. При Михаиле Федоровиче иностранцам вновь запретили свободно

селиться в Москве и строить свои "храмы в пределах городских стен (1643);

ранее возведенные кирки (так русские называли протестантские церкви, от

нем. «die Kirsch») велено было снести. Опять возникла Немецкая слобода на

реке Яузе — та самая, где любил бывать молодой Петр.

Двойственное отношение к западному опыту в XVII в. особенно заметно

проявлялось в сфере культуры и образования. Несмотря на сдержанное

восприятие Церковью западной учености, в Московском государстве переводили

и печатали книги европейских авторов. В начале царствования Алексея

Михайловича из польских владений были выписаны ученые западнорусские

православные монахи Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский, Дамаскин

Птицкий; в их задачу входил полный перевод Библии с греческого на

церковнославянский. Славинецкий и другие монахи переводили также различные

энциклопедические сборники и ученые трактаты; вызывавшие интерес

образованных москвичей.

Западнорусские земли (Украина и Белоруссия), входившие в XVII в. в состав

Речи Посполитой74, играли большую роль в ознакомлении Московской Руси с

европейскими достижениями. Близость языка, общность культуры и веры делали

менее подозрительными те книги или нововведения, которые Великороссия

получала при посредстве украинцев и белорусов (несмотря на сомнения

московитов, связанные с «латинской порчей» западнорусского православия, т.

е. с католическим влиянием). Украинская и белорусская культура,

перерабатывавшая и синтезировавшая как древнерусские традиции, так и

влияния католического Запада и греческого православного Востока, тесна

взаимодействовала при этом с культурой московской, великорусской.

Это взаимодействие с «ополяченными» русскими и с Польшей; вообще было

особенно интенсивным, именно в XVI— XVII вв. Культурным связям не мешали ни

взаимная враждебность, ни почти постоянные войны Московского государства с

Речью Посполитой, Поэтому не кажется удивительным, что «западноевропейская

цивилизация в XVII в. приходила в Москву ... в польской обработке, в

шляхетской одежде» (выражение В. О. Ключевского)75. Взаимная вражда

оборачивалась взаимной зависимостью; политические соображения часто

побуждали московскую знать, да и самого царя, осваивать польский язык и

культуру. Так, царь Алексей, надеясь на возможное династическое соединение

Польши и Московского государства в результате своего избрания (или избрания

своего сына) на, трон Речи Посполитой, изучал польский язык; приглашенный в

Москву писатель и мыслитель Симеон Полоцкий обучал царских детей латыни и

польскому76.

Верхи российского общества постепенно привыкали к европейскому комфорту;

еще до Петра при царском дворе вошла в моду одежда западного покроя,

вытеснившая старые русские модели (за образец тогда было взято не немецкое,

как при Петре, а польское платье). Театр и танцы (польская мазурка) вошли в

быт московской знати еще при Алексее Михайловиче.

Внешние приметы нового не были случайными наслоениями на поверхности

российской общественной жизни; само внутреннее развитие Московского

государства в XVII в. порождало тягу к переменам.

«Бунташный» XVII в., начавшийся со Смуты, не принес политического и

социального мира. Решая грандиозные внешнеполитические задачи (начало

освоения Сибири, успешная борьба и примирение с Речью Посполитой,

стремление обезопасить южные рубежи), русское общество не смогло обеспечить

внутреннюю стабильность. Обозначившийся на Земском соборе 1613 г.

компромисс не стал прочной основой для сбалансированных взаимоотношений

власти и основных социальных групп. Сословно-представительная монархия

постепенно обретала черты самодержавия; абсолютистское государство,

используя свою естественную роль арбитра в спорах различных общественных

сил, сумело подчинить себе все эти силы. Гипертрофированное, неестественно

возросшее вмешательство государства в социальные отношения стало

реальностью еще до Петра; царь-реформатор только слегка упорядочил способы

этого вмешательства и придал им видимость законности.

Неорганизованный, приобретавший порой дикие формы протест социальных низов,

и варварские карательные акции властей расшатывали самые основы

общественного согласия. В принципе были возможны два выход из создавшегося

положения: постепенное ослабление государственного давления на общество,

развязывание частной инициативы и обеспечение элементарной сословной (а

затем и личной) свободы — или насильственное подчинение всех сословий

общегосударственным интересам и явное забвение интересов частных. При

наличии традиций деспотической государственной власти более вероятным был

второй вариант. Он и лег в основу петровских преобразований.

Необходимость серьезных реформ явственно ощущалась многими русскими

государственными деятелями предпетровского времени. Очевидно, было и то,

что западный опыт может стать существенным подспорьем в деле

преобразований.

Занимавший видные государственные посты при царе Алексее Афанасий

Лаврентьевич Ордин-Нащокин (ок. 1605— 1680) прославился не только своими

успехами на дипломатическом поприще, но и смелыми по тому времени

реформаторскими проектами. Знакомый с достижениями западной общественной

мысли политик полагал, что многое в России можно исправить «с примеру

сторонних чужих земель». Будучи псковским воеводой (главой администрации),

Ордин-Нащокин попытался ввести элементы самоуправления по европейскому

образцу. В составленных воеводой «Статьях о градском управлении»

предусматривалась передача некоторых судебных и административных функций

выборным представителям горожан. Почти революционным в то время был отказ

царского чиновника от надзора за некоторыми сборами, которыми пополнялась

государственная казна. Впоследствии Петр I, не хуже Ордина-Нащокина

знакомый с европейской практикой налогообложения и фискальной системой,

использовал сходную концепцию при проведении городской реформы. Но для

Петра элементы самоуправления горожан и их коллективной ответственности за

своевременные выплаты в казну были в основном фискальным средством (от лат.

«fiscus» — «государственная казна»); Нащокин же, не забывая о финансовых

нуждах государства, смотрел на проблему несколько шире.

Будучи сторонником протекционистских (покровительственных) мер,

способствующих развитию ремесел и торговли, Ордин-Нащокин считал

необходимым развязать частную инициативу, создать условия .для

народнохозяйственного процветания. Этой цели были подчинены многие действия

первого отечественного политэконома (так отзывался о Нащокине Ключевский);

экономические воззрения европейски образованного вельможи отразились в

составленном в 1667 г. Новоторговом уставе.

Несмотря на то что царь Алексей благоволил Ордину-Нащокину, тому не удалось

осуществить многих своих замыслов (иные из них, как, например, идея замены

дворянского ополчения постоянным войском, набираемым из «даточных людей»,

предвосхищали петровские преобразования). В 1671 г. дипломат, Отличавшийся

редкой для политического деятеля совестливостью, отказался, вопреки

требованию царя, нарушить слово, данное во время переговоров с Польшей. На

следующий год А. Л. Ордин-Нащокин постригся в монахи.

Большие, хотя тоже не безграничные, возможности осуществить свои планы были

у другого реформатора-западника, у князя Василия Васильевича Голицына

(1643—1714), ставшего в годы регентства царевны Софьи (1682—1689)

фактическим правителем государства. Годы Софьиного правления отнюдь не были

временем торжества «боярской реакции», как утверждалось в некоторых книгах,

изданных в советское время. Голицыну удалось сделать немногое, но для

оценки той перспективы, которую стремился открыть перед Россией фаворит

царевны, следует учитывать не только свершения, но и замыслы, планы, идеи.

Программа преобразований, намечавшихся Голицыным, была изложена им в беседе

с польским посланцем Невиллем в 1689 г., незадолго до государственного

переворота, приведшего к власти юного Петра. Свидетельства Невилля,

подкрепленные собственными признаниями князя Василия Васильевича и

сведениями из иных источников, позволяют сопоставить голицынскую концепцию

реформ с петровской.

Если Петр ставил во главу угла укрепление государства, то Голицын придавал

большее значение исправлению нравов и высвобождению хозяйственной и

политической энергии 'подданных. Важнейшим средством решения этой задачи

князь считал просвещение, но не ограничивался только сферой образования,

распространением знаний и грамотности. Смягчение законов, отказ от

средневековых наказаний и осуществление выдвинутой еще Ординым-Нащокиным

идеи государственного поощрения торговли и ремесел — таковы были важные

компоненты голицынских планов.

Через несколько десятилетий после утверждения крепостного права и почти за

два века до его отмены Голицын уже видел в крестьянской несвободе

препятствие на пути общественного развития. Он предлагал освободить

земледельцев от власти помещиков (неизвестно, распространялся ли этот план

и на вотчинные владения, которые, впрочем, к концу XVII в. почти не

отличались по своему фактическому статусу от поместий). Умеренная

поголовная (подушная) подать со свободных крестьянских хозяйств, принесла

бы, по мысли князя, немалый доход казне и позволила бы государству взять на

себя заботы о содержании служилых дворян. Осуществление этой идеи в

принципе могло бы способствовать чрезмерному усилению государства — ничуть

не в меньшей степени, чем петровские реформы. Однако надо помнить, что в

представлении Голицына государство должно в первую очередь обеспечивать

хозяйственное процветание подданных, а в системе взглядов Петра — свою

собственную мощь, в основном военную.

Голицын, подобно Петру или Ордину-Нащокину, считал важным отказаться от

неэффективного дворянского ополчения, но, судя по всему, склонялся к

концепции наемной армии, содержать которую дешевле, чем помещиков, живущих

за счет малопроизводительного труда крестьян.

Итак, к концу XVII в. в русском обществе не только была осознана

необходимость перемен, но и сложились некоторые, еще не совсем отчетливые,

представления о программе преобразований. Затевая крутую ломку

существовавших в Московском государстве порядков, Петр отталкивался от

реальных проблем и противоречий, а не каких-либо придуманных им или

позаимствованных в Европе схем.

Тем не менее, нельзя признать петровские преобразования естественным

результатом предшествующего развития. Насилие, ставшее основным