Учение о морали в работах Ницше и Канта

Учение  о морали в работах Ницше и  Канта 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

План: 

1. Вступление.
2. Глава 1. Взгляды Ницше и Канта на:

• абсолютность морали

• отчуждённый характер морали
• всеобщность морали

3. Глава 2. Этический идеал человека для Ницше и Канта:

• социальное происхождение
• путь к этическому идеалу
• добродетели

4.  Заключение  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Вступление

    Для своего исследования я выбрала учения о морали и представления об идеальном  человеке двух великих философов  – Фридриха Ницше и Иммануила  Канта.

    Обозначая своеобразие своей этики морали, Кант писал: «Все понимали, что человек своим долгом связан с законом, но не догадывались, что он подчинён только своему собственному и тем не менее всеобщему законодательству и что он обязан поступать, лишь сообразуясь со своей собственной волей, устанавливающей, однако, всеобщие законы согласно цели природы».¹

    Для Канта долг – чистота нравственного  мотива и твёрдость нравственных убеждений. Через долг утверждается и всеобщность морального закона, и внутреннее достоинство личности. Индивидуальная воля может трансформироваться во всеобщую, а добродетель соединиться со счастьем в том случае, если личность в самой себе найдёт ту твёрдую нравственную опору, которую она раннее ошибочно искала во вне – в природе, в боге, в общественной среде.

    Этика Канта систематически разработана  в трёх произведениях: «Основы метафизики нравов» (1785), «Критика практического  разума» (1788), «Метафизика нравов» (1797). К ним примыкают составленные по позднейшим записям лекции по этике. Вокруг этих основных трудов группируется большое количество произведений, рассматривающих моральные проблемы в связи с другими вопросами: «Ответ на вопрос: что такое просвещение» (1784), первая часть «критики способности суждения» (1790), «Религия в пределах только разума» (1793), «О вечном мире» (1795), «Антропология с прагматической точки зрения» (1798) и др.

    Что касается Ницше, то он, наверно, был  самым необычным из всех моралистов. Он утверждал мораль через её критику, даже радикальное отрицание. Он исходил из того, что исторически сложившиеся и получившие господство в Европе формы морали стали основным препятствием на пути возвышения человека и установления между людьми искренних отношений.

    Для Ницше был важен вопрос о ценности "неэгоистического", об инстинктах сострадания, самоотречения, самопожертвования, которые Шопенгауэр, великий учитель Ницше, "так долго подкрашивал, боготворил, переносил в потусторонний мир", но именно к инстинктам во Фридрихе росла всё более глубокая подозрительность, скрытый скептицизм: "Именно здесь видел я опасность для человечества, его высшую приманку и искушение - но к чему? к отрицанию? Именно здесь видел я начало конца, остановку,…усталость, восстание воли против жизни, нежно и уныло заявляющей о последней болезни".  В силу того, что задача о ценности сострадания и морали, построенной на сострадании, кажется чем-то случайным, сомнительным, философ выдвигает новое  требование: человеку необходима критика моральных ценностей, надо, наконец, усомниться в самой ценности этих ценностей. Ницше считает, что слишком долго люди принимали ценность моральных ценностей за данную, за факт, считали её несомненной и неоспоримой: "…до сих пор нисколько не сомневались и не колебались считать "хорошего человека" более ценным, чем "дурного", более ценным в смысле успеха, полезности, успешности по отношению к человеку вообще (в том числе и будущности человека)". Но никто не задавался вопросом: а если бы было справедливо обратное? Если бы доброе было бы симптомом регресса, а следовательно представляло бы опасность, соблазн, яд, посредством которого современность живёт на счёт будущего? Может быть живёт удобнее, более безопасно, но и в более мелком стиле, пошлее?

      Не  мораль ли виновна в том, что никогда  не будет достигнута возможная сама по себе мощность и  красота типа человек?

      Не  является ли мораль опасностью самою  опасною из всех опасностей?..

    Ницше понимал философию как этику. Источниками его этики являются не только книги, в названиях которых  содержатся моральные термины  - «Человеческое, слишком человеческое», «По ту сторону добра и зла», «К генеалогии морали», но и все основные философские тексты, прежде всего самые программные из них – «рождение трагедии из духа музыки», «Так говорил Заратустра».

    Итак, теперь углубимся в учения этих двух философов. 
 
 
 
 
 
 

Глава 1 

    Особенности морали в учениях Ницше и Канта. 

    Об  абсолютности морали 

    Во  Введении к «Основоположению метафизики нравов» Кант формулирует исходную аксиому своей теоретической  этики: «Каждому необходимо согласиться, что закон, если он должен иметь силу морального закона, т. е. стать основой обязательности, непременно содержит в себе абсолютную необходимость». Когда, к примеру, говорится «не лги», то имеется в виду, что этого нельзя делат никому, никогда и ни при каких условиях, этого нельзя делать не только человеку, но и любому другому мыслимому существу, если оно находится на уровне человека или стоит выше его. Как скажет Кант впоследствии в одном из своих произведений, этого нельзя делать даже ради спасения друга. Столь же категоричными, безусловными являются все другие моральные нормы. В нравственных законах задаётся абсолютный предел человека, та первооснова, последняя черта, которую нельзя переступить, не потеряв человеческого достоинства. Так как нравственная обязательность имеет абсолютный характер, то её истоки «должно искать не в природе человека или в тех обстоятельствах, в которые он поставлен, а a priori исключительно в понятиях чистого разума».

    В нравственности речь идёт не о законах, «по которым всё происходит», а о законах, по которым «всё должно происходить». Исходя из этого, Кант чётко разводит два вопроса:

    а) Каковы принципы, законы морали;

    б) как они реализуются в опыте  жизни.

    Соответственно  и моральная философия разделяется  на две части: на априорную и эмпирическую. Первую Кант называет метафизикой нравственности, или собственно моралью, а вторую – эмпирической этикой, или практической антропологией. Соотношение между ними такое, что метафизика нравственности предшествует эмпирической этике или, как выражается Кант, «должна быть впереди».

    Идея, согласно которой чистая  (теоретическая) этика независима от эмпирической, предшествует ей, или, что одно и  то же, мораль может и должна быть определена до и даже вопреки тому, как она явлена в мире, прямо  вытекает из представления о нравственных законах как законах, обладающих абсолютной необходимостью. Понятие абсолютного, если оно вообще поддаётся определению, есть то, что содержит свои основания в себе, что самодостаточно в своей неисчерпаемой полноте. И абсолютной является только та необходимость, которая ни от чего другого не зависит.

      Поэтому сказать, что моральный  закон обладает абсолютной необходимостью, и сказать, что он никак не зависит от опыта и не требует даже подтверждения опытом, - значит сказать одно и то же.

    Чтобы найти моральный закон, надо найти абсолютный закон. Что же может быть помыслено в качестве абсолютного начала? Добрая воля – таков ответ Канта. «Нигде в мире, да и нигде вне его, невозможно мыслить ничего, что могло бы считаться добрым без ограничения, кроме доброй воли». Под доброй волей он понимает безусловную, чистую волю, т. е. волю, которая сама по себе,  до и не зависимо от каких либо влияний на неё, обладает практической необходимостью. Говоря по другому, абсолютная необходимость состоит в «абсолютной ценности чистой воли, которой мы даём оценку, не принимая в расчёт какой-либо пользы».²

    Для Ницше существуют много различных  моралей, самое общее и самое  важное различие между ними состоит  в том, что они подразделяются на два типа: мораль господ и мораль рабов. Под моралью рабов он понимал мораль, которая сформировалась под воздействием античной философии и христианской религии. Она стала в Европе господствующей и ошибочно воспринималась европейским общественным сознанием в качестве синонима морали вообще.

    Прежде  всего Ницше утверждает, что рабской  делает мораль сама претензия на безусловность, абсолютность. В этом случае мораль идентифицируется с идеалом, совершенством, последней истиной, словом, неким  абсолютным началом, которое бесконечно возвышается над реальными индивидами и в перспективе которого их природное существование выглядет исчезающее малым, ничтожным. «Водрузить идеал – идеал «Святого Бога» - и перед лицом его быть осязаемо уверенным в своей абсолютной недостойности. О, эта безумна жалкая бестия человек!»

    Восклицая это, Ницше ясно понимал, что человек  хитрой выдумкой о недосягаемом абсолюте отвоёвывает себе право быть маленьким, жалким, недостойным. Следовательно, само представление об абсолютных идеалах  является ложным. На самом-то деле они  нужны человеку не сами по себе, не в их абсолютности, а в их особой функции, позволяющей человеку примириться со своей малостью. Ницше называет их неразбавленными спиртными напитками духа. ³ 

О характере отчуждённости  морали 

    Кант  в своих работах пишет, что  единственно, что изначально предопределено в человеке, —  это его стремление к счастью; самые фундаментальные потребности и интересы людей в конечном счете сводятся к достижению блаженства. Но если даже эту фундаментальную природу человека можно отличить от наличной психологии людей и предписать человеку некий “истинный” интерес и стремление в отличие от его непосредственных, фактических склонностей и желаний, то все равно в этом случае мораль будет сведена к некоторому «разумному эгоизму». Кант рассуждает здесь прежде всего как моралист, с точки зрения самого нравственного сознания, последовательно проводя собственную логику. В данном случае он отстаивает чистоту морального мотива. Принцип счастья, говорит Кант, «подводит под нравственность мотивы, которые, скорее, подрывают и уничтожают весь ее возвышенный характер, смешивая в один класс побуждения к добродетели и побуждения к пороку и научая только одному —  как лучше рассчитывать, специфическое же отличие того и другого совершенно стирают».⁴ Если нравственность основывать на стремлении человека к счастью, то побуждение к действию, пусть даже правильному, будет обременено инородными, не свойственными самой морали мотивами — надеждой на достижение успеха, на обретение блаженства в этом или потустороннем мире, на вознаграждение добродетели, наконец, на получение внутреннего удовлетворения от сознания правильности своих поступков. Подлинно же моральный настрой человека должен состоять в том, чтобы не ожидать наград ни в этом, ни в ином мире, а исполнять свой долг безотносительно к каким-либо надеждам, пусть даже желание счастья —  неискоренимое естественное стремление человека.

      Мораль, как считает Кант, нельзя рассматривать  лишь как способ достижения какого-то результата. При такой интерпретации  нравственность превращается в чисто техническую, прагматическую задачу, в вопрос о «благоразумии», умении и способности эффективно достигать поставленные цели. Такие принципы действия, конечно, имеют место в человеческой жизни; Кант называет их условными, гипотетическими императивами: если желаешь достичь такого-то результата, следует поступать так-то. Но все дело в том, что такие правила, определяя средства (методы, способы, пути, технику) осуществления искомой цели, оставляют в стороне вопрос об определении самих целей. Действительно, моральные требования к человеку нельзя свести к каким-то техническим предписаниям, которые указывают лишь то, как можно наиболее эффективно достигнуть преследуемую цель. Во-первых, далеко не каждая цель может быть признана нравственной; успешное действие может иметь и противоморальную направленность. Во-вторых, даже во имя благой цели могут быть применены средства, притом эффективные, кои могут быть аморальными.

Таким образом, гипотетический императив, будучи руководством к действию технического порядка, еще ничего не говорит о нравственном характере действия. Целесообразность вовсе не всегда совпадает с требованием морали —  вот какая проблема возникает в данном случае. Решение ее сводится к следующему:  в жизни люди преследуют различные цели, но из этих —  особенных, частных, «эмпирических» — целей еще невозможно вывести нравственность. Напротив, это нравственность признает правомерными одни и осуждает другие цели. Стало быть, не понятие цели обосновывает моральное долженствование, а наоборот, эмпирические цели могут быть обоснованы или отвергнуты с точки зрения морали. Поэтому «цель, которую ставят, уже предполагает нравственные принципы. Например, идея высшего блага в мире... следует из морали, а не есть ее основа».⁵

    Для Канта нравственное начало сводится лишь к субъективному сознанию долга. Необходимость действия из уважения к нравственному закону Кант и называет долгом. Долг есть субъективный принцип нравственности. Как категорический императив есть единственный нравственный закон, так долг есть единственный нравственный мотив. Долг, как его понимает Кант, есть практическое принуждение к поступку из-за уважения к нравственному закону и только по этой причине. И другого нравственного мотива не существует. Всё, что совершается по склонности, не имеет отношения к нравственности и не может рассматриваться в качестве её субъективного основания, даже если этой склонностью является любовь, симпатия и иные, так называемые альтруистические чувства. Эту позицию Канта нельзя понимать так, будто здесь речь идёт о дискредитации чувственной природы человека, аскетизме и скрытом ханжестве, как иронизировал И. Ф. Шиллер, о том, что человек правильно поступает тогда, когда он следует долгу с отвращением в душе.

    Кант  на самом деле ищет субъективный мотив  поведения, который был бы адекватен абсолютной нравственности закона. Долг по своей безусловности соразмерен безусловности морали. Все другие мотивы, сколь бы возвышенными, притягательными или сильными многие из них ни были, не обладают той последней степенью твёрдости, которая требуется для нравственного закона. ⁶ 

О всеобщности морали 

    Иммануил  Кант первым в истории этики обратил  внимание на всеобщий характер нравственных требований, на то, что они в своем обязующем значении распространяются на всех людей, в конечном счете на человечество в целом. Кант обращает особое внимание на то, что в морали человек должен сам осознавать необходимость (долженствование) определенных действий и сам понуждать себя к этому. Кант утверждает, что счастье отдельного человека и блаженство всего человечества достижимо лишь тогда, когда их поведение подчиняется моральному закону.

    Ницше, критикуя кантианский опыт, говорит, что рабская мораль есть мораль стадная. Она выступает, как сила, стоящая  на страже стада, общества, а не личности. Понимаемая как изначальная солидарность, братство людей, она прежде всего направлена на поддержание слабых, больных, нищих, неудачников. Один из самых решающих и удачных моральных трюков, проделанных ещё европейскими пророками, состоял в том, что слова «святой», «бедный», «друг» стали употребляться как синонимы. Более всего так понятая мораль  ценит способность человека отречься от себя, своего «я», поставить себя на службу другим, обществу. Всё это способствует тому, что люди собираются в кучи, толпы, утверждают себя в своей посредственности. Под стадностью Ницше имел в виду, несомненно, омассовление, обезличивание людей. Следующие совсем не ницшеанские слова Ницше вполне подтверждают это: «И возможно, что в народе, среди низших слоёв, именно у крестьян, нынче сравнительно гораздо больше благородства вкуса и такта в почитании, чем у читающего газеты умственного полусвета, у образованных людей». ⁷

    Квинтэссенцией стадной морали является ressentiment (буквально: вторичное переживание). Это французское слово используется философом для обозначения совершено особого и исключительно сложного психологического комплекса, являющегося специфическим мотивом, своего рода вирусом морали. Здесь речь идёт о нескольких смыслах, наслоившихся друг на друга и образовавших в итоге редкостную психологическую отраву:

    а) первичные исключительно неприятные эмоции злобы, , стыда, отчаяния, вызванные  унижением достоинства человека, притом не случайным унижением, а  в некотором роде закономерным, вытекающем из его реального, постоянно воспроизводящегося положения по отношению к другим людям;

    б) воспоминание и вторичное переживание  этих эмоций, духовная работа с ними, результатом чего является ненависть  и чувство мести, усиливаемые  и подогреваемые ревностью, завистью, вызванные сознанием того, что «они» могут, а «я» нет;

    в) осознание того, что месть не может быть осуществлена, что обидчик недосягаем для мести, ибо нанесённая им обида – не его каприз и злая воля, а простой рефлекс реального иного – более высокого положения, что тот самим фактом своего существования обречён быть обидчиком точно так же, как сам он обречён на то, чтобы быть обиженным.

    Что касается исторической конкретики ressentiment’а, он существует в двух основных формах – стадной морали аскетического идеала. Стадная мораль экстравертна, выносит вину вовне; аскетический идеал инторверен, переносит вину вовнутрь. Благодатной социальной почвой ressentiment’а являются демократические порядки всеобщего равенства.

    Ницше отвергает мораль, направленную на стадную полезность, благо общины, потому что в рамках такой морали не может существовать мораль любовь к ближнему. Он выступает против размягчающего, безвольного этического образа человека, потому что «вместе со страхом перед человеком, мы утратили и любовь к нему, уважение к нему, надежду на него, даже волю к нему». Словом, мораль против морали, «высочайшая могущественность и роскошь типа человек», против низменного, мелкого, расслабляющего и крохоборческого стиля.⁸

    Идеал человека для Ницше и Канта  я рассмотрю подробнее во второй главе. 

Глава 2 

    Этический идеал человека для Канта и Ницше. 

Социальное  происхождение 

    Как уже я анализировала выше, Кант выступал за всеобщий характер нравственных требований, за то, чтобы они в своем обязующем значении распространялись на всех людей, в конечном счете на человечество в целом.  
 

    В реальной истории нравственности явно прослеживались две основные тенденции - аристократическая (рыцарская) и мещанская (мелкособственническая).Они соотносились между собой таким образом, что в течение длительного времени аристократический идеал превалировал, считался образцом достойного поведения. Однако в Новое время на основе симбиоза христианской морали и буржуазной практики произошёл коренной перелом, результатом которого явилась общественная победа мещанской нравственной доминанты.

    Однако  Ницше понимал новую мораль как  выражение и продолжение аристократической  тенденции.

    Аристократизм для Ницше – определённая жизненная  позиция, тип человека, которые в  истории, конечно, чаще всего встречались  в среде аристократов, но не являются их привилегией. Аристократизм есть синоним высокого, благородного.⁹

    Аристократы, бывшие завоеватели, в глазах Ницше выглядят сильными, могущественными, достойными людьми. Ницше, который был также незаурядным филологом, решил выяснить, что собственно обозначают в этимологическом отношении выражения "добро" на разных языках, и ему не составило большого труда провести лингвистический (а также историко-лингвистический) анализ данного выражения: «Я нашёл, что все они указывают на одинаковое превращение понятия, что всюду основным понятием является «знатный», «благородный» в сословном смысле, из которого развивается с необходимостью понятие «добро» в смысле «душевно-знатного», «благородного», «душевно-высокопоставленного»…; развитие это идёт всегда параллельно с другим, которое «пошлое», «плебейское», «низкое», в конце концов, превращается в понятие «дурное»¹⁰.  Не углубляясь в данное исследование, можем привести два красноречивых примера. Немецкое слово «schlecht» (дурно), тождественное со словом «schlicht» (простой), первоначально обозначало безо всякого оскорбительного смысла простого человека, простолюдина в противоположность знатному. Приблизительно ко времени тридцатилетней войны, то есть довольно поздно, смысл этого слова превращается в современный. Можем также сравнить в русском языке старинное обозначение простолюдина словом «подлый» («подлые людишки») и современное понятие «подлый». Такое позднее открытие явления «превращения понятий» Ницше объясняет задерживающим влиянием, которое оказывал демократический предрассудок на все вопросы происхождения. Ницше отмечает также, что часто в тех словах и корнях, которые обозначают «добро», ещё просвечивают главные оттенки, на основании которых знатные именно и считали себя людьми высшего ранга: «Они называют себя, например, «истинными»; прежде всего греческая знать…».  

Путь  к этическому идеалу 

    Кант  видит бездну между тем, что должно быть соответственно безусловному нравственному закону и что есть в действительности. Идеал добра неосуществим в пределах эмпирического существования в человеческой жизни. Человек смертен. В этом парадокс кантовской этики.

    В самом развитии культуры Кант обнаружил противоречия, устранить которые не в силах сам по себе категорический императив, ни художественная интуиция. Сам по себе человек ничего сделать не может. На что же ему всё-таки надеяться. Кант дополняет религиозное и этическое решение проблемы социологическим. Надеяться можно на других, на общество в целом, на его социально-правовые институты.

    Однако  как же постараться самому прийти к идеалу?

    По  Канту, единство критической философии  с кантовской философией морали следует искать в фундаментальном положении человека в мире и в понимании единства его и раздвигающего границы знания поведения. Действительно, моральное поведение требует не только осознания долженствования, но и практического выполнения долга. Чтобы приблизиться к идеалу, необходимо постоянно воспитывать себя, развиваться духовно, не думать о мелочности жизни, не забывать, что каждый человек – это не средство достижения цели, но сама цель. «Делать всё, чтобы помочь другому» – вот девиз, которым нужно руководствоваться, идя по жизни. Об этом настаивает Кант. Его мечта, чтобы всё человечество познала его этический идеал. А что же Ницше?

    В процессе своих размышлений и  исканий Ницше приходит к тому, что стать по-настоящему свободным  умом значит, прочувствовав и испытав  все человеческое, подняться над ним и обратиться в сверхчеловека.

Поздний Ницше  пишет уже книги, обращенные в  пустоту, которую должен заполнить  собой сверхчеловек. Отчаявшись встретить  понимание у современников, он указывает  в подзаголовках адрес своего читателя, столь же абсурдный, сколь и конкретный: «книга для всех и ни для кого», «прелюдия к философии будущего». Неправильно было бы полагать, что это означает «эти книги не для вас, мои современники». Но, как и в случае с «Человеческим, слишком человеческим», книгой, которую Ницше адресовал «свободным умам», которых он сам же и выдумал, эти его книги не для сверхчеловека, ибо нет еще сверхчеловека, да они и не нужны будущему сверхчеловеку. Они призваны разбудить того, в ком есть способность увидеть и преодолеть нищету человеческого, они указывают читателю желанный образ сверхчеловека, образ его мыслей и действий, образ его бытия в мире, его отношений с миром и с самим собой. А также путь становления сверхчеловека.

    Такова  самая великолепная по написанию  из книг Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра». Сам автор считал ее «самой глубокой из всех книг, которыми обладает человечество». Образ Заратустры человека, идущего по пути становления сверхчеловека. В сущности, этот путь намечен автором еще в «Человеческом...», но здесь он детально проработан и облечен в форму притчи, написанной потрясающим стилем. Форма притчи заимствована из Библии и больше всего напоминает евангельские проповеди Иисуса Христа и рассказы о происходящих с ним и его учениками событиях. Конечно же, сравнивать Христа и Заратустру не имеет смысла на этих страницах, хотя весьма вероятно, что именно такого сравнения и выбора между ними и желал от своего читателя Ницше, поскольку в своем читателе (если таковой найдется) он видел последователя для своего Заратустры, ибо "кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть".

    Устами  Заратустры три превращения духа в человеке выделяет Ницше: «Как дух  становится верблюдом, львом верблюд  и, наконец, ребенком становится лев». Прежде всего, на пути достижения свободы духа необходимо познать тяжесть, трудное, чтобы преодолеть свою слабость. «Не значит ли это: унизиться, чтобы заставить страдать свое высокомерие?.. Все самое трудное берет на себя выносливый дух, подобно навьюченному верблюду... спешит и он в свою пустыню».

    Так, «взяв на себя все самое трудное», адепт пути обретает одиночество. Последним  «драконом», «господином» и «богом», которого он обязан победить, является моральный императив «ты должен». В битве с ним он становится львом: «дух льва говорит «я хочу». Таким образом, он завоевывает себе право переоценки существующих ценностей и создания новых. «Завоевать себе свободу и священное. Нет даже перед долгом - для этого, братья мои, надо стать львом».

Но само по себе это право и эта сила сказать «нет» любой из предустановленных истин не является еще способностью к созданию новых ценностей. Поэтому лев должен стать ребенком: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения». Стать ребенком значит стать новым, отринув все прежние установления, вновь обрести вкус к «игре созидания». Играть с миром и с собой, как ребенок - то есть, возродить в себе дионисическое начало. «Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир». Таков путь к сверхчеловеку.

    «Сверхчеловек - смысл земли». «Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище  или мучительный позор. И тем  же должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором».

«Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный  поток и не сделаться нечистым... сверхчеловек - это море, где может  потонуть ваше великое презрение».

    Самое высокое, что может пережить человек, учит Ницше - это «час великого презрения». Презрения к самому себе, к своим слабостям и порокам, к своей несправедливости, к «жалкому довольству собою», называемому добродетелью. «Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то безумие, что надо привить вам? Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - эта молния, он это - безумие!» Фридрих Ницше попытался пройти путь к сверхчеловеку. Итогом было безумие. Степень погружения в проблему превзошла меру личной выносливости. «Кто нападает на свое время, нападает лишь на себя».