Аргументация в дискурсе русского радикально-националистического движения

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ  ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ 

Факультет социологии

Отделение социальной антропологии

Кафедра культурной антропологии и этносоциологии 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

АРГУМЕНТАЦИЯ  В ДИСКУРСЕ РАДИКАЛЬНОГО НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОГО  ДВИЖЕНИЯ

(СЛУЧАЙ  РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ЕДИНСТВА) 

Дипломная работа 
 
 
 
 
 
 

Работа  выполнена 

студентом пятого курса

дневного  отделения 

Соколовым Михаилом

Михайловичем 

Научные руководители:

Костюшев  В.В., к.ф.н.

Семенов В.Е., д.п.н. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Санкт-Петербург, 1999 
 
 
 
 

      Оглавление:  

Отправной пункт: взгляд извне………………………………………………..…3 

Глава 1. Социальные движения и культура: высокая  теория…………….…5

1. В поисках определения для "социальных движений"………….…5
2. Движения как социальный дискурс…………………………………8
3. Логическая структура убеждающей коммуникации………………9
4. Фон для фигуры: понятие "политической культуры"…………..13
5. Итоги: теоретическая модель………………………………………..16

Глава 2. Методо-логика…………………………………………………………..18

      2.1 Стратегия исследования……………………………………………...18

      2.2 Объекты и методы…………………………………………………….20

            2.2.1 Методы………………………………………………………..20

            2.2.2 Встречи РНЕ………………………………………………….20

            2.2.3 Акции………………………………………………………….23

            2.2.4 Документы организации  …………………………………...24

            2.2.5 Сообщения СМИ…………………………………………….25 

  Глава 3. The Setting: Русское Национальное Единство ……………………..26

      3.1 Развитие и современное  состояние Единства……………………...26

            3.1.1 История РНЕ…………………………………………………26

            3.1.2 Численность и  территориальная  организация………….32

            3.1.3 Участие и карьера  в РНЕ…………………………………...34

            3.1.4 Акции и структура организации…………………………..37

            3.1.5 Символика и этикет…………………………………………40

      3.2 Петербургская организация………………………………………….43 

Глава 4. Этнография убеждающей коммуникации…………………………..44

      4.1 Идеологический репертуар…………………………………………..44

            4.1.1 Идеологические вариации………………………………….44

            4.1.2 Эволюция идеологии………………………………………..50

            4.1.3 Региональные различия……………………………………51

            4.1.4 Основные регистры…………………………………………53

            4.1.5 Целевые аудитории……………………………………….…54

            4.1.6 Эмическая значимость  различий между  вариациями…56

      4.2 Воспроизводство  идеологического  сообщества……………………59  4.2.1 Основные принципы репродуктивной аргументации….59

            4.2.2 Критика источников………………………………………..63

      4.3 Воспроизводство  организации……………………………………….66

            4.3.1 Задачи позиционирования………………………………….66

      4.3.2 Идентификация действующих  лиц внутри традиционной  модели……………………………………………………..67

            4.3.3 Трансформации политического  пространства…………..70 

5. Символическая стратегия  Единства: Анализ………………………………76

      5.1 Использование эвристик……………………………………………..76

      5.2 Стратегия политической  контркультуры………………………….80 

Заключение: взгляд изнутри……………………………………………………..85 

Ссылки……………………………………………………………………………...88 

Приложение………………………………………………………………………...94 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Отправной пункт: взгляд извне 

      Это не совсем обычное введение. В нем не обсуждаются цели исследования,  и не приводятся его теоретические основания - им посвящена глава № 1. Речь не идет также о задачах и стратегии проекта - они рассматриваются в главе № 2. Наконец, не затрагивается и социальная значимость проблемы - тем более, что в факте существования организации, называющей себя нацистской, нет никакой значимости кроме той, которая бросается в глаза с первого взгляда. Вместо всего этого во введении описывается отправной пункт, с которого на самом деле начался проект:   образ объекта исследования, каким он видится из собственной культуры исследователя.

      До  начала работы над дипломом я не был знаком ни с одним человеком, который высказал бы симпатии к Русскому Национальному Единству. Достаточно необычное положение вещей, если учесть почти пять лет занятий политической социологией и четыре года - собственной карьеры активиста. Люди, с которыми я говорил о Единстве, часто высказывали по его поводу страх и отвращение - очень много того и другого - и еще недоумение. В то, что  кто-то выставляет напоказ свастики, черные рубашки, приветствия, которым не хватает только выкрика "Хайль!", чтобы казаться взятыми из кинохроники полувековой давности, катехизисы национал-социалистической идеологии, доступные широкому читателю - и после этого рассчитывает придти к власти, они просто не верили. Тем более, они не верили в то, что эти расчеты могут оправдаться, и что организация, обладающая всеми перечисленными атрибутами, способна завоевать массовую поддержку.

      То, что они видели на экране, чаще всего объявлялось ловкой провокацией, необходимостью демонстрировать обществу "экстремизм", которому вместе противостоят власть и системная оппозиция. Или выплеском политического сатанизма, произведенного группой явно патологических личностей, страдающих от чего-то типа неразрешенного Эдипова комплекса или негативной идентичности. Обычно сообщениям об огромной численности Единства просто не верили (мой научный руководитель и сейчас им не верит), считая дезинформацией, переданной безответственными журналистами. Признать, что все обстоит иначе, и организация может убеждать присоединиться к ней, причем не только полоумных маньяков (вернее, в основном совершенно не их) - значило бы признаться в неспособности понять ход мышления людей пополняющих ее. Некоторые делали это, другие - нет. Мой диплом начался с того, что я попал в первую партию.

      Итак, все началось с признания, что  я не понимаю, как Русское Национальное Единство убеждает присоединиться к  себе новых сторонников. Хотя большинство аргументов находилось перед глазами - путь в организацию обычно начинается с  просмотра сюжетов о ней в телевизионных программах и с чтения листовок, что часто раздавались раньше у метро - я не видел в них ничего, что могло бы толкнуть к участию лично меня. Как показывает опыт обсуждений, о которых рассказывалось чуть раньше, в этом нет ничего нетипичного для той социальной группы, к которой я принадлежу. В конечном счете, эта работа целиком представляет собой попытку  вообразить, какие изменения должны были бы произойти в мировосприятии члена моей субкультуры, чтобы вступление в РНЕ казалось ему правильным и необходимым шагом.

      Рассуждения в основном придерживались линии  интерпретации дискурса, производимого  Единством. Задача исследователя состояла в том, чтобы менять одно за другим собственные представления до тех пор, пока из них не вырисовывались новые комбинации, применительно к которым аргументы Единства, выраженные в словах или в любых других символах, обладали силой.

      Другим  способом сказать то же самое можно, заявив, что этот проект является попыткой перевести аргументы Единства с языка убеждений, понятных представителям культуры, которая его породила. Всякая работа такого рода - то есть, всякое исследование, принадлежащее к интерпретативной традиции - с необходимостью эгоцентрично, поскольку опирается на культурный опыт, который есть у одних групп и личностей, и отсутствует у других. Иными словами, она представляет собой не только перевод со специфического языка, но и на специфический язык - язык социальных наук. Ценность последнего, однако, заключается в его способности быть кросс-культурным lingua franca - универсальным средством общения, более доступным, чем иные символические системы, используемые для коммуникации.

      Насколько данная конкретная работа воплощает эти принципы, можно понять, оценив прогресс (или его отсутствие) между взглядом извне  на Единство, с которого она началась, и взглядом изнутри, которым она закончится. 
 

1. Социальные движения  и культура: высокая  теория 

1. В поисках определения для "социальных движений"

    Три доминировавших в разные моменты  времени и в разных местах определения  социальных движений подчиняли это  видовое понятие трем самым разным родовым [Здравомыслова, 1993; McAdam, McCarthy & Zald, 1988]. Теории коллективного поведения, преобладавшие на более раннем этапе истории дисциплины, видели в движениях события того же типа, что и паника в кинотеатре или мода - иррациональное психическое заражение, заставляющее человека действовать так же, как другие - и не так, как он стал бы вести себя, имей он возможность все обдумать в одиночестве. Известный учебник социологии Смелзера даже в самых последних редакциях объединяет эти темы в одной главе [Смелзер, 1995]. Теория мобилизации ресурсов, в американской социологии вытеснившая предыдущую, видела в движениях прежде всего коллективные действия, конструирование которых подчиняется тому же принципу, что и  процесс принятия экономических решений [McCathy & Zald, 1973; Gamson, 1975; Jenkins, 1983]. В основе их существования - рациональный расчет затрат и выгод, с помощью которого люди определяют, стоит ли им предпринимать какие-то акции. Наконец, парадигма Новых социальных движений, возникшая в Европе примерно в тот же период, когда теория мобилизации завоевывала сторонников в США, привязывала развитие своего предмета к культурным изменениям, и представляла его как преимущественно символический процесс, заключающийся в разработке новых систем смыслов и идентичностей [Melucci, 1989; Touraine, 1984]. Вполне закономерно, например,  в работе Айермана и Джэмиссона, выполненной в рамках этого подхода, исчезает граница между движениями и научными школами - все они растворяются в однородной "когнитивной практике" по переопределению социальной реальности [Eyerman & Jamisson, 1991].

      Общее стремление к синтезу, ставшее доминирующим настроением с середины 80-х, привело к тому, что признается правомерность каждой из перспектив, а под "социальным движением" понимается любой объект, который  принимается как таковой всеми тремя [Klandermans & Tarrow, 1988; McAdam, McCarthy & Zald, 1988]. Иными словами, понятие движения определяется как результат логической конъюнкции трех категорий. Наиболее эксплицитную форму эта точка зрения обрела в статье Марио Диани, перечислившего три необходимых признака - коллективные действия, направленные на изменение социального порядка, неформальные социальные сети, в которых происходи мобилизация и проделывается работа по переопределению ситуации, и новые идентичности, принадлежащие новым общностям, возникшим в результате этого процесса [Diani, 1992].

    Здесь и далее понятие "социального  движения" будет использоваться в соответствии с этим определением, с одним небольшим сдвигом  в акцентах: хотя для того, чтобы  признать движение существующим, и  необходимо по крайней мере некоторое количество коллективных действий,  считается, что к нему относятся и все индивидуальные поступки, по мнению совершающего их, направленные на достижение тех же самых изменений в обществе. Так, террорист-одиночка может считаться членом движения в той же степени, что и бойцы отряда, ведущего городскую герилью, если он формулирует свои цели тем же образом, что и они и считает себя их единомышленником. Каждое движение характеризуется процентным "индексом тотализации" - показателем степени, в которой действия его участников проходят согласованно, а в какой - являются самостоятельной активностью.

    Для того, чтобы и дальше обозначать это важное различие, будет использоваться разграничение понятий "социального  движения" и "организации, представляющей социальное движение", впервые введенное МакКарти и Зальдом [McCarthy & Zald, 1973]. Практически любое движение, стремящееся к достижению определенных изменений, порождает целый ряд организаций, идентифицирующих себя с ним. Напротив, некоторые организации могут претендовать на то, чтобы выражать интересы сразу нескольких движений, черпая ресурсы от сторонников каждого из них. Совокупность организаций, представляющих одно движение, МакКарти и Зальд назвали его индустрией, и мы тоже будем использовать это понятие в дальнейшем.

    Сложность, возникающая при таком словоупотреблении, связана с тем, что, если организации  обычно проводят вполне определенные границы между теми, кто участвует  в них, и теми, кто нет, то движения переходят одно в другое без сколько-нибудь определенных границ. Любая навязанная внешним наблюдателем классификация будет в таком случае совершенно условной, поскольку любое движение в аналитических целях можно подвергнуть дроблению или переопределить целиком.  В конечном счете, оптимальным вариантом решения интеллектуальной проблемы было бы создание логической схемы описания множества действующих в обществе движений, которая не сводилась бы к списку дискретных  классификационных ячеек (и, желательно,  вообще не оперировала бы понятием "множества"). Но, поскольку такого решения пока еще, кажется, не было предложено, здесь мы ограничимся констатацией того факта, что движения могут быть выделены только с учетом зыбкости границ между ними, и что та же неопределенность с необходимостью касается взаимоотношений представляющих их организаций.

    Однако, это не является поводом для того, чтобы вообще отказаться от понятия "движения" - прежде всего, потому, что им оперируют сами активисты, и оно вовлечено в конструирование  тех действий, которые и называются этим словом. Но представления внутри самой производящей когорты могут быть - и повсеместно являются - несогласованными. Они сталкиваются с теми же интеллектуальными проблемами, что и академические наблюдатели. Они так же испытывают затруднения с установлением категорий, которые могли бы стать основанием для выделения потенциальных союзников и обозначения потенциальных противников, и так же принимают на этот счет решения, а затем приводят самим себе и окружающим аргументы, чтобы доказать их правильность. Собственно, это исследование в значительной степени посвящено тому, на чем основаны такие решения среди людей, называющих себя "русскими националистами" - тому, как доказывается своя причастность к националистическому движению и способность представлять его интересы.  
 
 

2. Движения  как социальный дискурс

   Движения рассматриваются в этой работе как серии реплик в социальном дискурсе, в том смысле, какой придал этому словосочетанию Клиффорд Гирц [Гирц, 1997]. В своей версии символической антропологии он выдвинул методологическое требование рассматривать любое историческое событие как последовательность реплик, произнесенных одним или несколькими действующими лицами. Созданный таким путем текст вовсе не обязательно состоит из слов - в нем могут быть задействованы любые знаки, осмысленные с точек зрения производящих и воспринимающих их - от выбора определенных цветов одежды до выстрелов на поле брани. Более того, не все участники диалога обязаны быть людьми, или даже живыми существами, чтобы он состоялся - засуха, если она понимается как выражение божественного гнева, может считаться репликой, требующей ответа - скажем, принесения жертв, которые могли бы умилостивить грозного духа. Что обязательно должно присутствовать - это символическая система, которые позволяли бы понимать других участников событий и давать осмысленные ответы им. Язык традиционно считается прототипом систем такого рода, возможно, во всех случаях организованных по его образу и подобию [Kronenfeld, 1996]. Признаком владения им, лингвистической компетентности, является способность правильно произвести и понять бесконечное количество предложений, исходя из владения каким-то ограниченным набором принципов. То же самое можно сказать и по поводу любой другой компетентности - в том числе, искушенность в искусстве протеста.

      Произнесение  определенной реплики требует, помимо компетентности, еще и обладания  необходимыми ресурсами и некой  стратегией, делающей именно такую  фразу целесообразной. Различение компетентности и стратегии может быть поставлено под сомнение на том основании, что вторая - это всегда результат использования первой, но только более высокого порядка, поскольку ее разработка опирается на какие-то репрезентации реальности и собственной личности. Здесь оно будет сохранено для удобства и как признание того факта, что все обсуждение еще поднялось так высоко к вершинам абстракции.

      Цели  всякого движения двойственны - с  одной стороны, оно должно оказывать  прямое давление на социальные институты, используя преданность, умения и  ресурсы своих членов, с другой - оно вынуждено прилагать усилия, чтобы количество этой преданности, этих ресурсов, этих умений и этих членов не уменьшалось, а возрастало со временем. Поскольку, чаще всего, акции планируются как средство решения обеих задач,  в дальнейшем мы будем говорить о прямом и репродуктивном аспектах политического действия, а не о прямом и репродуктивном действиях. Так, в случае с митингом, прямая ценность такой акции состоит в том, что она может убедить представителей власти прислушаться к требованиям движения. А ее репродуктивный смысл - в том, чтобы привлечь к участию новых людей, показав им, что организаторы митинга могут собрать значительную силу, и, соответственно, у них есть шансы чего-то добиться, или что политика - интересное занятие само по себе. Пример, кроме всего прочего, показывает, что почти всякая реплика содержит целый набор аргументов, иногда обращенных к разным аудиториям.

      Эта статья посвящена целиком средствам  убеждения, которые использует в  своих репродуктивных усилиях одна отдельно взятая организация, представляющая движение, в равной степени вербальным и невербальным. То, как подобное убеждение происходит, рассматривается в следующей секции. 

3. Логическая  структура убеждающей коммуникации

    В основании любых, даже самого социологичного описания общества и самого культурологичного описания культуры, лежит имплицитная антропологическая модель, на которую, обычно - неосознанно, опирается исследователь [Инкелес, 1972]. Этот параграф содержит попытку обосновать взгляды на природу убеждения, связав их с определенной теорией личности.

    Когнитивная наука, рост которой уже оказал влияние  на большинство гуманитарных дисциплин, достаточно избирательно преобразила  психологию [Hirst, 1988]. Хотя большая часть исследований в области восприятия и мышления, и весьма значительная часть - в области эмоций и мотивации, проводятся под флагами этого направления, пока можно говорить лишь о начале проникновения когнитивизма в теорию личности. (Как ни странно, самая значительная из когнитивистских, и самая когнитивистская из значительных концепция в персонологии возникла еще до всех этих событий, и была произведена человеком, не имевшим никаких особых познаний в области эпистемологии, лингвистики или компьютерной науки - Джорджем Келли) [Kelly, 1955]. Главным образом, эти тенденции выразились в возросшем внимании к способам, которыми производится исследование реальности и к ментальным событиям, лежащим за ними. 

    Для описания этих структур использовались такие понятия, как " когнитивные  схемы", предпочитаемые психологами,  (благодаря Пиаже и Найссеру), "интерпретативные фреймы", о которых чаще пишут социологи (по крайней мере, после Гофмана), или "символы", обычно встречающиеся в антропологических работах. Безусловно, между прототипом схемы, фрейма и символической структуры есть значительная разница. С другой стороны, эти понятия в достаточной степени перекрывают одно другое, и даже могут быть описаны более общим термином "правила", имея в виду, что человеческое действие (вне зависимости, является ли оно наблюдаемым извне или нет) развертывается согласно определенным инструкциям, запечатленным в соответствующих когнитивных структурах. Широкое распространение получила гипотеза, гласящая, что эти структуры могут быть представлены в виде пропозиций. Предполагается также, что любую реплику в социальном дискурсе, имеющую значение для субъекта, в равной степени его собственную и нет, можно соотнести с пропозициями, описывающими контекст, в котором она была произведена или воспринята, и поясняющими, что надо делать [Kronenfeld, 1996]. Жизненная стратегия, например, может быть представлена в виде каталога ситуаций и рецептов, как вести себя наилучшим образом в каждой из них (необходимы еще и правила, по которым идентифицируется, что за ситуация имеет сейчас место).

    Итак, личность в аналитических целях рассматривается как сложное дерево решений, где расходящиеся из одной точки ветви соответствуют способам действия, которые могут быть предприняты при разных значениях каких-то определенных параметров ситуации. Эти расходящиеся ветви будут в дальнейшем фигурировать под названием "репертуаров". Классический пример - речевые репертуары, описывающие множество вариаций в фонетических, синтаксических и смысловых оттенках речи, которые зависят от того, с кем, о чем и при каких условиях говорит данный человек [Hudson, 1980; Hymes, 1977]. 

    С другой стороны, поскольку количество возможных вариаций не является бесконечным (по чисто физиологическим причинам), мы можем постоянно наблюдать  то, что старые правила свободно генерализируются и переносятся в новые контексты, иногда - совершенно неожиданные. Так, обычно утверждается, что научные теории чаще всего возникают за счет неожиданного переноса объяснительных принципов из одной области - в другую. Набор правил, которые подвергается подобной трансляции, мы будем в дальнейшем называть "моделью"; продолжая ботаническую метафору, можно сравнить модели с местами, где  ветви, раздельные внизу, внезапно срастаются наверху.

    Наконец, дальнейшее исследование будет опираться  на допущение о том, что есть более важные ("базисные") правила, и есть менее важные правила, что они связаны логическими отношениями вывода, и что человек стремится к их конгруэнтности [Eiser, 1986]. Идеальным, но никогда не достижимым,  является состояние, в котором все менее важные правила силлогистически выводятся из базисных, и так до уровня не подвергаемых сомнению аксиом - во всяком случае, когда человек сталкивается с несоответствием этому идеалу, он старается его исправить. Теория когнитивного диссонанса описывает, как он этого достигает [Аронсон, 1984].

    Процесс убеждения состоит в том, что  убеждающий стремится доказать своему собеседнику, что действия, к которым  он его побуждает, являются следствием, логически вытекающим из его же базисных правил. Следствием этой точки зрения является положение о том, любая аргументация опирается на фоновые правила, которые разделяет убеждаемый, и что она имеет границы, очерчиваемые степенью распространения этих правил. Наконец, из всего сказанного выше вытекает, что всякое действие, направленное на изменение мнений других людей (а оно скрывается за каждым высказыванием своей точки зрения), опирается в равной степени на представление о том, каково их мнение сейчас, и о том, каким оно должно быть в конце. Несмотря на видимую тривиальность, Майкл Биллиг, один из лидеров риторической психологии, указывает на то, что это утверждение практически дискредитирует всю традицию в изучении установок, предполагающую, что в уме человек есть какие-то фиксированные аттитьюды, которые проявляются при каждом удобном случае - аттитьюдов может быть артикулировано столько же, сколько различается разновидностей несогласия [Billig, 1995].

      Совокупность аргументов, которые  могут быть приведены в политической  дискуссии неким агентом - человеком  или организацией -  мы будем  в дальнейшем называть "идеологией". Хотя такое определение отличается от более распространенных в социальных науках, оно ближе к эмическому значению этого слова, в котором его используют обычно сами участники движений. Они подразумевают под "идеологической работой" усилия по презентации целей и текущих событий своего протеста в виде, вызывающем у наибольшего количества людей готовность поддержать их [о мотивационных функциях идеологии - см. Geertz, 1973b]. Опираясь на предыдущее обсуждение, можно предположить, что идеология не всегда (если вообще хоть когда-нибудь), бывает логически монолитной. Целевым аудиториям с разными исходными представлениями должны предлагаться разные аргументы, и, соответственно, каждой из них соответствует как минимум одна идеологическая вариация. Их может быть и больше, если, побуждая к разными действиям, политический агент может приводить совершенно разные доводы, обращаясь к одной и той же группе. Для обозначения совокупности вариаций, используемых одним и тем же действующим лицом, в дальнейшем будет использоваться понятие "идеологического репертуара".