Homo Ludens

Введение 

     Йохан Хейзинга – выдающийся голландский  историк и культуролог. Он оставил  современному поколению богатое  наследие и совершенно новую концепцию  в культурологии. Выбор темы данной курсовой работы обусловлен тем, что  Й. Хейзинга не похож на других исследователей мировой культуры, его оригинальная концепция внесла большой вклад в изучение истории мировой культуры.

     Имя выдающегося голландского историка и мыслителя Й.Хёйзинги известно в России давно. Сначала оно прозвучало в узком интеллектуальном кругу, так как официальная советская идеология с недоверием относилась к создателю «Homo Ludens», бывшему одним из властителей дум западной интеллигенции. В 60-е годы в «Вопросах философии» появилась статья С.С. Аверинцева, тогда еще молодого, но очень авторитетного ученого, посвященная анализу культурологии Й.Хёйзинги, которая положила начало серьезному изучению его наследия в нашей стране. В 1988 г. в серии «Памятники исторической мысли» увидело свет в русском переводе знаменитое сочинение Й.Хёйзинги «Осень Средневековья», а в 1992 г. вышли «Homo Ludens» и «В тени завтрашнего дня». Это только часть теоретического наследия, опубликованного в Европе в 9 томах. Популярность И. Хейзинги имела подготовленную почву. Помимо С.С. Аверинцева в 60-е и последующие годы к анализу творчества Й.Хейзинги обратились отечественные исследователи  такие, как Т.А Кривко-Апинян, Л.С. Боткин, А В.Михайлов, Н.А Колодки, И.И.Розовская, Г.М.Тавризян. В их статьях и книгах очень бережно и доброжелательно представлена оригинальная концепция истории мировой культуры Й.Хейзинги

     После этого сложилась новая ситуация - с творчеством Й.Хейзинги познакомились не только профессионалы, но многие из тех, кто интересуется историей и культурологией, а познакомившись, обнаружили близость идей и мироощущения Й.Хейзинги российской ментальности и почувствовали насущную необходимость новой встречи с прославленным историком. Это пробудило редколлегию «Памятников исторической мысли» РАН и фирму «Культура» Издательской группы «Прогресс» предпринять новое трехтомное издание сочинений Й.Хёйзинги, в которое войдут «Осень Средневековья», «Homo Ludens», «Эразм», другие важнейшие работы и письма в переводе Д.В. Сильвестрова.

. В культурологии И. Хейзинги можно выделить три аспекта:

Во-первых, историографический анализ эпохи позднего Средневековья в Нидерландах, европейской культуры XV в.

Во-вторых, роль Игры в возникновении и развитии культуры всех времен и народов.

В-третьих, анализ духовного кризиса западной культуры, Духовной трагедии человечества, связанной с фашизмом и тоталитаризмом.

      Целью моей курсовой работы является анализ творчества Й. Хейзинги, выделение его  целостной культурологической концепции на основе трех его произведений, при этом естественно учитывая критику в адрес ученого. На основе всего этого моей задачей является сделать вывод о вкладе данного автора в развитие теории и истории мировой культуры.

      Источниками, с помощью которых будет проведено  исследование, являются книги «Осень Средневековья», «Homo Ludens», «В тени завтрашнего дня».  «Осень Средневековья» - работа, увидевшая свет в 1919 году, интересна как для изучения теории культуры, так и для изучения культуры повседневности. Но нас интересует только первый аспект.  В этом произведении Хейзинга обратился к рассмотрению форм повседневной жизни и изучению ментальности, как позже назовут эту методологию последователи Й.Хейзинги. Идеи, заложенные в «Осени Средневековья» позже возьмут за основу создатели французской школы «Анналов» Ф.Бродель, Ле Гофф, Февр и другие.  В 1938 году выходит еще одна работа ученого «Homo Ludens», в которой ученый обращается к сфере человеческого существования. В этой работе Й. Хейзинга излагает свою оригинальную концепцию культуры. Хейзинга публикует свою книгу как «протест против лживой игры, против использования игровых форм в антигуманных целях, в защиту «настоящей игры. Противопоставить игру кризису, игрой спасти культуру – вот цель моего произведения».¹ И последняя работа, которая будет мной рассмотрена это трактат «В тени завтрашнего дня» (1935 г.), где автор, как и многие другие исследователи и культурологи ХХ века, рассматривает кризис культуры и, что важно, излагает основные условия, при которых может существовать культура. С первого взгляда кажется, что между этими работами нет ничего общего, но они преемственны. В них ясно прослеживается четкий, ясный, эмоционально-выразительный язык автора.

      Для анализа творчества голландского ученого  будет использован герменевтический и компаративистский методы. На основе герменевтического метода основано вчувствование в текст, его понимание, а компаративистский метод поможет сравнить различных исследователей, писавших о Й. Хейзинге и интерпретировать на основе этого сравнения целостную концепцию автора своими словами.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

1. Жизненный путь Йохана Хейзинги

     Жизненный путь и судьба теоретического наследия Й.Хейзинги были полны драматическими событиями.

Йохан Хейзинга родился 7 декабря 1872 года в небольшом городе Гронинген, что на севере Голландии. Несколько поколений его предков были протестантскими священниками менонитского толка. В семье строго соблюдались религиозные традиции меннонитов, проповедовавших нравственную жизнь, пацифизм и этику ненасилия, воздержание от светских удовольствий, браки внутри общины. Его отец вначале продолжил семейную традицию, поступив в духовную семинарию, но затем увлекся естествознанием и математикой, оставив духовное поприще. В отличие от отца, уже с самого начала своей жизни Й. Хейзинга был абсолютным гуманитарием и не интересовался естественными науками. В гимназии Хейзинга увлекся семитскими языками - ивритом и арабским. Знавшие его отмечали, что он всегда работал без спешки и суеты, при этом, не ставя перед собой никаких целей. Он изучал только то, что ему было интересно само по себе. В своей автобиографии "Мой путь историка" он говорит, что не был усердным читателем. При этом с юности за Хейзингой закрепилась слава человека, который рано встает и все успевает. Хотя его любимым занятием были просто одинокие прогулки, во время которых так хорошо думается. Он ценил свои мысли и старался просто понять то, что парит в воздухе.

Семья Хейзинги не была богатой и у нее  не хватило денег, чтобы послать сына в Лейденский университет, где он смог бы продолжить изучение семитских языков. Пришлось ограничиться университетом в Гронингене, где была специальность "Голландская филология".

     Юный  Й. Хейзинга был подчеркнуто аполитичен. Он не читал никаких газет и считал, что настоящая жизнь пребывает в душе человека. Искусство Хейзинга почитал выше жизни, точнее - ее высшей ступенью.  
После Гронингена он продолжил обучение в Лейпциге, где изучал славянские языки, а также литовский и древнеирландский. Его диссертация называлась: "О видушаке в индийской драме" (видушака - шут), для чего ему понадобилось прочитать на санскрите большинство древнеиндийских пьес. В работе Хейзинга показал глубокое отличие восточного понимания смешного от европейского. После защиты диссертации он не нашел работы по специальности, и ему пришлось пойти обычным гимназическим учителем истории в Харлеме. Он избирает своеобразный метод обучения истории по картинкам. Уже в эти годы он предпочитает "связный образ истории", который впоследствии широко использует в своих исторических трудах. В 1950 г. сборник этих рассказов "Окно в мир" был издан в Голландии.

     В 1903 г. Й.Хейзинга становится приват-доцентом истории древнеиндийской литературы в университете в Амстердаме, но, читая курс "Ведийско-брахманская религия", чувствует перемену в своих научных интересах. Его увлекает позднее средневековье западной культуры. Он переходит на кафедру истории Гронингенского университета и работает профессором с 1904 по 1915 г . За время преподавания он практически не опубликовал ничего. С точки зрения классических университетских традиций - почти нонсенс. Уже в эти годы возникает замысел книги "Осень Средневековья", которая издается в Голландии в 1919 г. и приносит ему всемирную славу и известность. Она переводится в различных странах, а в 1988 г. впервые публикуется на русском языке. Во время одной из прогулок голландского ученого осенила идея: позднее Средневековье - не провозвестие будущего, а отмирание уходящего в прошлое. Уходила в прошлое история, начавшаяся от республиканского Рима.

     В 1915 г. он переходит в Лейденский университет, возглавляет кафедру истории, а  затем становится ректором. В Лейдене  он проработал вплоть до 1942 г., когда во время фашистской оккупации университет был закрыт.            

     В своих трудах по истории мировой культуры Хейзинга погружен в отдаленные эпохи, в них постоянно ощущается пульс современных проблем. Размышления о судьбах культуры, взаимоотношениях культуры и власти, кризисе духовности в формах повседневной жизни, умонастроениях и ценностях обращены к новой реальности середины XX века. Таковы его работа «В тени завтра. Диагноз культурного недуга нашего времени», опубликованная в 1935 г., переведенная на многие европейские языки, но запрещенная в годы фашизма, а также книга «Истерзанный мир», изданная в 1945 г., после окончания II мировой войны. Й.Хейзинга становится видным общественным деятелем, он избирается президентом Академии наук в Амстердаме, а с 1938 г. председателем Международного комитета по культурному сотрудничеству Лиги Наций. 

     Интеллектуальный  статус Хейзинги в Европе был необычайно высок, хотя и в достаточно узких  кругах. Тем не менее, для своей  страны он был одним из интеллектуальных и моральных лидеров. В Европе же и в Америке его идеи расходились как горячие пирожки. Причем слишком многие не только не ссылались на Хейзингу как на первоисточник своих упражнений, а, скорее, стремились уколоть его как пусть и блистательного, но непрофессионала. Он не обижался и никому не отвечал на упреки. Гуманистические идеи были изложены в книгах "Эразмус" (1942), посвященной биографии Эразма Роттердамского, а также в работе "Голландская культура XVII века" (1933), Необычайную популярность приобрела работа Homo Ludens (1938), отличающаяся новым подходом в освещении сущности, происхождения и эволюции культуры, энциклопедической эрудицией, блеском литературного стиля. В ней изложена культурологическая концепция Й.Хейзинги. В предисловии он писал, что человеческая культура возникает и развертывается в игре. Это убеждение зародилось у него еще в 1903 г., а в 1933 он посвятил этой проблеме вступительную речь при избрании ректором Лейденского университета, назвав ее "О границах игры и серьезного в культуре". Затем эти идеи излагал в Цюрихе, Вене, Лондоне в докладах "Игровой элемент культуры". В этой работе наиболее полно воплотился гуманистический, жизнелюбивый, нравственно светлый, творческий мир Й.Хейзинги².

     Началась Вторая мировая война. Голландия была оккупирована почти без боя. Но и сопротивление не прекращалось. Хейзинга не участвовал в нем, но оставался гуманистом, не желающим сдавать своих позиций. И таким он был для всех антинацистов. В конце концов, Лейденский университет, где к тому времени (с 1932 года) ректорствовал Хейзинга, был закрыт, а сам он оказался в лагере для интернированных. В качестве заложника. Нацисты знали, кого взять. Но не знали его самого. Он оставался историком. 3 октября 1942 года он выступил перед интернированными с лекцией. Это случилось в годовщину снятия осады Лейдена испанцами, состоявшегося в 1574 году. Он говорил о свободе, мужестве, стойкости. А в конечном итоге - о доброте и мудрости. Это была его ментальность. Это была его культура.  
Немецкие ученые, равно как и оставшиеся на свободе ученые-гуманитарии оккупированной Европы, не побоялись выступить в его защиту. Он был освобожден из лагеря интернированных и сослан на жительство в небольшую деревушку под Арнемом.           

       Он был уже немолод. Он прекратил принимать пищу и умер от истощения 1 февраля 1945 года.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 

2.Новые  подходы Йохана  Хейзинги в изучении  истории мировой  культуры 

2.1 Изучение исторической ментальности как основа методологии Й. Хейзинги. 

   Хейзинга  – прежде всего историк рассказывающий. Его теоретические взгляды на  историческое исследование, на его предмет и методологию могут быть уяснены в первую очередь через его историографию, в которой воплотилось его понимание задач воссоздания облика прошлой культуры. Живое и яркое видение истории, тонкое мастерство анализа исторических форм принесло Хейзинге славу «Буркхардта ХХ века». Хотя его взгляды на историю, оригинальность его методологии подвергались жесткой критике. Хейзинга высказывался по широко дискутируемым вопросам теории как бы уклончиво и неохотно, его теоретическим формулировкам свойственна недоговоренность, нелюбовь к категоричности. Этим Хейзинга также не мог завоевать доверия у представителей академической науки. «Осень Средневековья» - уникальное произведение, в котором слишком мало сказано о проблемах и методологии, но очень широко описано живое видение жизни. Этот труд, переведенный за короткое время на многие языки мира, подвергся критике со стороны представителей строгой исторической науки. Коллеги Хейзинги особенно резко отреагировали на это произведение. Один из них сказал, что это роскошная вещь, но речь в ней идет явно не об истории.

   Много шло споров о том, к какому направлению  западной исторической мысли отнести  Хейзингу. Его причисляли и к приверженцам «индивидуализирующей» истории, неогегельянцы и неокантианцы расценивали его как приверженца «антиисторизма».

   Выше  говорилось о критике методологии  Й.Хейзинги. Так, например, Д. Кантимори  в серии критико-биографических очерков  «Историки и история», отдавая должное выдающемуся медиевисту, отмечает, что у Хейзинги никогда не было четких «работающих» историографических идей, во всяком случае в том, что касается политической и экономической истории. Видный неогегельянец К. Моранди, со своей стороны, замечает: «Хейзинге - историку, щедро и, если так можно выразиться, элегантно наделенному вкусом, тонкостью, культурой, - всегда не хватало солидной методологической базы».³

Хейзингу  действительно многое сближает с  индвидуализирующей историографией, прежде всего с немецкой баденской школой. В борьбе между социологией и историей, интересы Хейзинги принадлежали безоговорочно истории.

      Что касается изображения ученым временных  пластов – кризисных эпох (зрелых и уже готовящихся к увяданию), то можно проследить некоторое сходство с традицией идеалистического историзма, тенденцию к конкретике, исторической эмпирии, которые исключают вопрос об общем. Но «Осень Средневековья» - работа, наполненная интересом к живой истории, к исследованию культурной эпохи как целого, к анализу форм жизни и мышления. Хейзинга рассматривает позднесредневековую культуру в ее синкретизме: это картина исторических форм мышления, стиля жизни и этикета, лишенная индивидуализации. Крупные черты эпохи предстают в кропотливом анализе культуры повседневности. Хейзинга, прежде всего, обращает внимание на нравы, политические и экономические установки, не  на искусство. Все это делается для того, чтобы читатель не стал жертвой «оптического обмана», обращая внимание лишь на сохранившиеся шедевры того времени.

      Во  всех сторонах средневековой жизни, по мере анализа их автором, прослеживается глубокая противоречивость (между характером людей и социально-политическим регламентом жизни, между идеалами и реальностью). Нефункциональность социально-политической жизни   сочетается с консерватизмом духовных представлений общества. При всем этом общество движется к гибели, причина которой кризис, истощение духовного потенциала общества.

      В центре внимания историка не только политические акции, но и коллективное общество, его соотнесенность со шкалой ценностей, им же принятой. Как пишет Тавризян: «При этом Хейзинга никогда не был сторонником «психологизирующей» истории: проблемы общественного сознания рассматриваются им в рамках обобщенной задачи типологизации исторической культуры».⁴

      Обратимся подробнее к книге «Осень Средневековья». Основное содержание книги заключается в попытке увидеть в 14-15 вв. не возвещение Ренессанса, но завершение Средневековья; попытка увидеть средневековую культуру в последней ее жизненной фазе. При этом для Й.Хёйзинги культура не совокупность высших достижений, идей или произведений искусства, но прежде всего «тип жизни», «повседневность», мир общепринятых представлений, образов, чувств - того, что принято теперь называть ментальностью. Отправной точкой этой работы была потребность лучше понять искусство братьев Ван Эйков и их последователей, потребность постигнуть их творчество во взаимосвязи со всей жизнью эпохи. Как писал сам Хейзинга: «Формы, в жизни, в мышление – вот, что я пытаюсь здесь описывать. Приближение к истинному содержанию, заключенному в этих формах, - станет ли и это когда-либо делом исторического исследования?»⁵

     «Осень  Средневековья» Йохана Хейзинги стала  базисом, на котором впоследствии выстроились  такие работы, как «Homo Ludens» и «В тени завтрашнего дня». Она пригодна для широкого круга читателей, читается скорее, как исторический роман, нежели научный труд.  Именно здесь перед нами предстает известная парадоксальность ученого, его нетипичное видение истории.

     В работе  Хейзинга не просто повествует историю культуры Средневековья, но и саморазвивается внутри этой работы, как автор. Возникают две картины мира, которые вступают в диалог между собой. Во всем этом можно усмотреть герменевтический подход к исследованию. Хейзингу часто критиковали историки в недостатке методологии. Но его безмятежность и переживание истории внутри текста, само по себе создает своеобразную методологию.

   «Осень  Средневековья» посвящена эпохе, жизнь  которой проходила на фоне непрекращающегося  призыва «помни о смерти». Хейзинга исследовал формы жизненного уклада и формы мышления в XIV-XV вв. во Франции и в Нидерландах, собственно в Бургурдии, государстве, объединявшем часть территорий современной Франции, Бельгии и Нидерландов.

   В интерпретации культуры Хейзинга опирается на историографическую традицию, наиболее ярко представленную швейцарским историком Я.Буркхартом (1818-1897), смотревшим на историю с позиций «старомодного гуманизма», ренессансных представлений о человеке, высокой игры со всеми ценностями культуры, бесконечно «переливающимися» одна в другую, не зная ограничений времени и пространства.⁶Однако не одна только традиция определяет научные, творческие устремления голландского медиевиста. Он воспринимает мощные импульсы новых исканий, характерных для гуманитарных наук, и в особенности для истории, в первые десятилетия XX века. В то время уже ощущалась мощная потребность показать историю не традиционно, не заключенной в искусственный причинно-следственный универсум, но почувствовать подлинный жизненный вкус и выявить культурные ее облики.

   Вместе  с тем находящийся «на перекрестке» культурных и научных течений начала века Й.Хёйзинга занимает свое, только ему принадлежащее место в науке, истории и культурологии нашего столетия. Он был наделен даром, почти уникальным для историка, но встречающимся у настоящих художников, - своим видением, способностью реализовать собственную субъективность, придавая форму вечно изменяющемуся миру - форму, позволяющую с наибольшей полнотой выявить сущность того, что «увидено».

2.2 Анализ форм культурной  и повседневной  жизни Средневековой  Европы XIV-XV вв. 

     В работе Хейзинги Средневековье представляется в контрасте форм.  Все стороны  жизни выставлялись напоказ кичливо  и грубо. Картина средневековых городов возникает как на экране. Повседневная жизнь возбуждала и разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожиданных взрывах грубой необузданности, то в порывах душевной отзывчивости, в переменчивой атмосфере которых протекала жизнь средневекового города. Все события обставлялись живописной символикой, музыкой, плясками, церемониями. Это относилось и к народным праздникам, и религиозным мистериям, и великолепию королевских процессий⁷.

     «Необходимо вдуматься в эту душевную восприимчивость, в эту впечатлительность и  изменчивость, в эту вспыльчивость и внутреннюю готовность к слезам – свидетельство душевного перелома, чтобы понять, какими красками и какой остротой отличалась жизнь этого времени»⁸, - так начинает Хейзинга главу «Яркость и острота жизни».

       «Осень Средневековья» насыщена историческими фактами, событиями, именами, географическими названиями, делающими повествование обоснованным и реальным. И есть еще одна особенность – это книга о родной культуре Хейзинги: Бургундии XV в., Фландрии, Нидерландских графствах. Это своеобразная культурная археология, извлекающая из-под древних пластов и наслоений «обломки» прежней жизни, чтобы сделать ее понятной для современников, когда далекое прошлое становится близким, чужое – своим, безразличное – дорогим, объединяясь в единый ствол культуры.

     Средневековое общество и все его церемониалы  отражали строгую иерархию сословий, которая по смыслу и значению воспринималась как «богоустановленная действительность». Социальная структура общества была стабильна, закреплена профессиональными занятиями, положением в системе господства и подчинения, наследовалась от поколения к поколению, имела четкие нормы и предписания в одежде и поведении.

     Духовенство, аристократия и третье сословие составляли незыблемую основу общества. Аристократии надлежало осуществлять высшие задачи управления, заботу о благе; духовенству – вершить дело веры; бюргерам – возделывать землю, заниматься ремеслом и торговлей. Однако третье сословие еще только набирало силу, поэтому ему и не отводится значительного места в культуре.⁹

     Все стилизованные формы придворного  поведения преобразовывали грубую действительность в сферу благородной  гармонии. Придворный этикет играл  большую роль. Мода становится важной сферой искусства. Символика цветов в одежде раскрывала внутренние чувства. Состояние упадка и безнадежности людей Средневековья нашло утешение в мечтаниях, роскоши, искусстве. Выставлять страдания напоказ - красиво. Плач  над покойником, облеченный в художественные формы - есть древнейший элемент культуры.

     Общественным  мнением Средневековья владеет «рыцарская идея». С ней связывают предназначение аристократии, добродетели и героические подвиги, романтическую любовь к Прекрасной Даме, далекие походы и турниры, доспехи и воинские доблести, риск для жизни, верность и самоотверженность. Дак что же такое рыцарский идеал? В первую очередь это жизнь, полная подвигов, воинской доблести. Идеал заключал в себе атмосферу риска для жизни, верности, самоотверженности, «сочувствие при виде доблести своего боевого товарища». Хёйзинга говорит, что именно это примитивное, аскетическое переживание составляет основу рыцарского идеала. Но идеал играл также и роль маски, за которой скрывался мир корыстолюбия и насилия. И все же к этому идеалу стремились, ещё с детства ребенка учили держать в руках меч, защищать слабых и обездоленных, совершать подвиги во имя любви. Главное не запятнать свою честь, так чтобы потом вход в высшее общество был открыт потомкам. Большая связь с религией ещё серьезнее окутывала рыцарскую жизнь. Отбить Гроб Господень у турок - это уже не только дело чести, но и дело веры. Смерть  для рыцаря это дело обычное, они были готовы умереть в любой момент, но умереть с чистой совестью и чувством  совершенного долга. Легенды о великих героях древности помогали устояться идеалу. «Рыцарство не было бы жизненным идеалом в течение целых столетий, если бы оно не обладало необходимыми для общественного развития высокими ценностями, если бы в нем не было нужды в социальном, этическом и эстетическом смысле»¹⁰. Чем больше культурный идеал стремился к так называемой добродетели, тем больше явным становится разграничение между формальной стороной жизненного уклада и реальной действительностью. Хейзинга пишет, что обновляющаяся культура стремится к тому, чтобы прежние формы были  избавлены от непомерно высоких помыслов. Рыцаря сменяет французский дворянин, дворянин сменяется джентльменом и т.д.  В следующих стадиях рыцарский идеал избавляется от шелухи и фальши.

      Но  есть еще одна черта, необычайно важная для понимания рыцарства как  стиля жизни. Это – романтическая Любовь.

     Для того, чтобы стать культурой эротика  должна была обрести форму. Форму  она могла обрести только в  романтике. «В этом же проявляется грандиозное  устремление культуры: влечение к  прекрасной жизни, потребность видеть жизнь более прекрасной, чем это возможно в действительности,- и тем самым насильно придавать любви формы фантастического желания, на сей раз переступая черту, отделяющую человека от животного. Но и здесь есть свой жизненный идеал: идеал безнравственности»¹¹. Эпиталамический жанр питал культуру. Его тема-это удовлетворение само по себе, то есть прямая эротика. Этот жанр можно также рассматривать как форму жизненного уклада, которая обещает приближение счастья и удовлетворение желаний, то есть непрямая эротика. Вот здесь то, на фоне непрямой эротики, и создается «Библия» Средневековья, его легенда, учение- это «Роман о розе». Роман, который обсуждали ученые мужи, люди того времени. В нем прославляется флирт, прославляется благородная и рыцарская любовь, в тоже время девственность предается анафеме., сексуальному мотиву отводится центральное место. Роман писался несколькими авторами, поэтому наполнен некоторыми противоречиями. Он пишется в форме сновидения, и главную роль в нем играют чувства. Но все же его огромное значение в культуре Средневековья просто неоценимо. « Роман о розе» поставил в рамки эротику и стилизовал любовь.

      В противовес Любви, воплощающей жизненную  силу, в Средневековой культуре возникает  образ Смерти. Он навязывается человеку на протяжении всей его жизни. Было два способа воздействия на массы: это гравюра и проповедь. Три темы жалобы о конце всего земного великолепия: во-первых, где все те, кто ранее наполнял мир великолепием, мотив картины тления, мотив Пляски Смерти. Обратим внимание на мотив Пляски смерти. Смерть была запечатлена в искусстве в нескольких вариантах: в виде всадника, скелета или эринии. В 14 веке появляется  слово «macabre», которое означало имя собственное, но потом соединилось со словом «танец». Так вот макабрическое изображение смерти  мы часто встречаем в искусстве Средневековья. Это было немалой культурной идеей. Перед лицом смерти все равны. Здесь звучит не только предостерегающий мотив, но и мотив социальный. В изображении самой знаменитой Пляски смерти на кладбище Невинноубиенных младенцев в Париже присутствуют все слои общества, и даже женщины, которых первоначально не было. Сама смерть представляется в образе главного танцора, отсутствует лишь момент самого смертного часа. Людям надлежало лишь размышлять об этом.