Ирина Эланс

Автор который поможет с любыми образовательными и учебными заданиями

Исторический портрет Бориса Годунова

оссийская экономическая академия имени

Г. В. Плеханова

Кафедра истории

КУРСОВАЯ РАБОТА

Тема: Исторический портрет Бориса Годунова

Выполнила студентка гр. 1103

1 курса Института Менеджмента

Шоболова Анна Александровна

Научный руководитель: Магометов Р. М.

Москва 2002

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. Введение

2. Житейский путь Бориса

3. Предпосылки правления Бориса Годунова

· Устройство власти и внутренняя борьба во время

и после правления Ивана Грозного.

· Князья и бояре

· Местничество

· Княженецкие вотчины

· Опричнина

· Внутренние отношения в московском боярстве

в начале царствования Федора Ивановича

4. 3 ступени возвышения Бориса

· Боярская “пентархия”

· Кончина Н.Р. Юрьева. Устранение Мстиславского

· Ссылка Шуйских

5. Торжество Бориса

· Общее признание Бориса как соправителя государства

· Меры Бориса по официальному выражению верховенства

6. Таланты Бориса Годунова

7. Заключение

ВВЕДЕНИЕ

Личность Бориса Годунова всегда пользовалась вниманием историков и

беллетристов. В великой исторической Московской драме на рубеже XVI и XVII

столетий Борису была суждена роль и победителя, и жертвы. Личные свойства и

дела этого политического деятеля вызывали от его современников как похвалы,

выраставшие в панегирик, так и осуждение, переходившее в злую клевету.

Спокойным исследователям событий и лиц надлежало устранить и то и другое,

чтобы увидеть истинное лицо Бориса и дать ему справедливую оценку. Этот труд

исследования взял на себя впервые младший современник Бориса, автор

“Временника” ХVII века дьяк Иван Тимофеев. Однако составив любопытнейшую

характеристику “рабоцаря” (Бориса), он, в конце концов сознался, что не может

понять, что преобладало в Борисе: добро или зло. В самые первые годы XIX века

такой же загадкой явился Борис для знаменитого Карамзина. Над “палаткою”

(склепом) Годуновых в Троицкой лавре Карамзин риторически восклицал: «

Холодный пепел мертвых не имеет заступника, кроме нашей совести: все

безмолвствует вокруг древнего гроба!.. Что, если мы клевещем на сей пепел,

если несправедливо терзаем память человека, веря ложным мнениям, принятым в

летопись бессмыслием или враждою?» Тот же самый вопрос встает и перед

историком нашего времени: до сих пор исторический материал, касающийся личной

деятельности Бориса, настолько неясен, а политическая роль Бориса настолько

сложна, что нет возможности уверенно высказаться о мотивах и принципах его

деятельности и дать безошибочную оценку его моральных качеств. В этом находит

свое объяснение и доныне существующая литературная разноголосица относительно

Бориса. Если в драме и в исторической повести Борис является обычно с чертами

интригана и злодея, то в этом следует видеть не столько выражение

исторических убеждений авторов, сколько прием драматической концепции,

творческой мысли. Но и в ученой литературе, даже до последних десятилетий,

Борис у многих писателей выступает мрачным злодеем, идущим к трону через

интригу, обман, насилие и преступление (Н. И. Костомаров, И. Д. Беляев,

Казимир Валишевский). На этих писателей продолжает влиять та летописная и

“житийная” традиция, которая в XVII – ХVIII веках пользовалась силой

официально установленной «истины» и только в XIX веке стала уступать усилиям

свободной научной критики. Как глубоко эта традиция, невежественная и грубая,

может возмущать неподчиненный ей ум, свидетельствуют скорбные и полные

сарказма слова одного из новейших исследователей, посвященные “историографии”

Бориса. Коснувшись мимоходом эпохи Бориса, профессор А. Я. Шпаков был изумлен

обилием обвинений против Бориса и их легкомыслием: «История Бориса Годунова,

– говорит он, – описана в летописях и различных памятниках, а оттуда и у

многих историков, весьма просто. После смерти Ивана Грозного Борис Годунов

сослал царевича Дмитрия и Нагих в Углич, Богдана Бельского подговорил

устроить покушение на Федора Ивановича, потом сослал его в Нижний, а И. Ф.

Мстиславского в заточение, где повелел его удушить; призвал жену Магнуса,

“короля Ливонского”, дочь Старицкого князя Владимира Андреевича – Марью

Владимировну, чтоб насильно постричь ее в монастырь и убить дочь ее Евдокию.

Далее он велел перебить бояр и удушить всех князей Шуйских, оставив почему-то

Василия да Дмитрия Ивановичей; затем учредил патриаршество, чтобы на

патриаршем престоле сидел “доброхот” его Иов; убил Дмитрия, подделал

извещение об убийстве, подтасовал следствие и постановление собора об этом

деле, поджег Москву, призвал Крымского хана, чтобы отвлечь внимание народа от

убийства царевича Дмитрия и пожара Москвы; далее он убил племянницу свою

Феодосию, подверг опале Андрея Щелкалова, вероломно отплатив ему злом за

отеческое к нему отношение, отравил Федора Ивановича, чуть ли не силой

заставил посадить себя на царский трон, подтасовав земский собор и плетьми

сбивая народ кричать, что желают именно его на царство; ослепил Симеона

Бекбулатовича; после этого создал дело о заговоре “Никитичей”, Черкасских и

других, чтобы “извести царский корень”, всех их перебил и заточил; наконец,

убил сестру свою царицу Ирину за то, что она не хотела признать его царем;

был ненавистен всем “чиноначальникам земли” и вообще боярам за то, что

грабил, разорял и избивал их, народу – за то, что ввел крепостное право,

духовенству – за то, что отменил тарханы и потворствовал чужеземцам, лаская

их, приглашая на службу в Россию и предоставляя свободно исповедывать свою

религию, московским купцам и черни – за то, что обижал любимых ими Шуйских и

Романовых и пр. Затем он отравил жениха своей дочери, не смог вынести

самозванца и отравился сам. Вот и все”.

Подкрепленный точными ссылками, этот перечень обвинений на Годунова не

измылен и даже не преувеличен. Он только собирает вместе все то, чему верили

и чему не верили историки, что они излагали, как факт, что опускали по

несообразности и невероятности. Несчастье Бориса состояло в том, что в старые

времена писавшие о нем не выходили из круга преданий и клевет, внесенных в

летописи и мемуары. Дело стало меняться, когда, с изменением научных

интересов, внимание историков направилось от личности Бориса к изучению той

эпохи в ее целом. Серьезное и свободное исследование времени Бориса повело к

тому, что с достоверностью выяснился большой правительственный талант Бориса

и в его характеристику вошли новые, благоприятные для его оценки черты.

Правда, не всех историков новые материалы расположили в пользу Годунова; но

как только явилась возможность перейти от летописных повествований к

“документальным данным”, у Годунова стали множиться в науке защитники и

почитатели. Не говорим об “историографе” Миллере, который в XVIII веке прямо-

таки не смел, быть откровенным в отзывах о Годунове из боязни выговоров и

взысканий от начальства. Более свободный и смелый историк Николаевского

времени М. П. Погодин должен быть признан первым открытым апологетом

Годунова. По отзыву его университетского слушателя «голос его принимал живое,

сердечное выражение, когда он говорил о Борисе Годунове и с увлечением

доказывал нам (студентам), что Борис Годунов не был убийцей царевича Дмитрия

и не мог быть». С кафедры и в печать переносил Погодин свою симпатию к

Борису. За Погодиным следовал Н. С. Арцыбашев (1830) с его оправданием Бориса

от обвинения в покушении на царевича, А. А; Краевский (1836) с общей

панегирической характеристикой Бориса и П. В. Павлов (1850) с его указанием

на положительное значение всей деятельности Годунова как правителей и

политика. Позднее в пользу Бориса по разным поводам высказывались К. С.

Аксаков (1858), Е. А. Белов (1873), А. Я. Шпаков (1912) и некоторые другие

писатели. Нельзя, однако, скрыть, что если не враждебны, то, во всяком

случае, очень холодны к Борису остались такие авторитетные исследователи, как

С. М. Соловьев и В. 0. Ключевский.

Однако их историческая прозорливость позволила им рассмотреть в Борисе не

одни черты драматического злодея, но и качества истинно государственного

деятеля. Со времени именно “Истории” Соловьева Борис стал предметом не

столько обличения, сколько серьезного изучения. Быть может, дальнейшие успехи

историографии создадут Борису еще лучшую обстановку и дадут его

“многострадальной тени” возможность исторического оправдания.

НЕТРУДНО собрать данные для “послужного списка” Бориса Федоровича

Годунова; их сохранилось немного. Происходил он из рода “исконивечных”

московских служилых “вольных слуг”, которые гордились тем, что они

“исконивечные государские ни у кого не служивали кроме своих государей”. По

родословному преданию (которого никто не оспаривал), предком Годуновых был

ордынский мурза Чет, приехавший около 1330 года из Орды служить великому князю

Ивану Калите и крещенный с именем Захария. Кроме Годуновых, от Чета пошли столь

“честные семьи”, как Сабуровы и Вельяминовы. Если это не была самая вершина

московской знати, то во всяком случае это был слой, близкий к вершине,

попадавший в думные чины и служивший во дворце. Едва ли прав был с точки зрения

историка А. С. Пушкин, влагая в уста князя Шуйского (в “Борисе Годунове”)

пренебрежительные слова о Борисе: “Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, зять

палача и сам в душе палач”. Шуйские, конечно, могли свысока смотреть на

Годуновский род, не княжеский и до ласки Грозного не боярский; но никто не мог

бы в XVI веке назвать Годунова “вчерашним рабом” и “татарином”. Два с половиной

века род был православным и с 70-х годов XVI столетия решительно вошел в думу в

лице Дмитрия Ивановича, Ивана Васильевича и Бориса Федоровича Годуновых.

Личная карьера Бориса началась для него рано: лет 20 от роду, около 1570

года, он женился на дочери государева любимца Григория (Малюты) Лукьяновича

Бельского-Скуратова и стал придворным человеком. Приближенность его к

Грозному царю выразилась в том, что он занимал должности и исполнял поручения

“близкое от самого государя: бывал у него “рындою” (в ближайшей свите) и

“дружкою” на свадьбах царских. В тридцать лет Борис уже получил боярский сан,

будучи названым в бояре в 7089 (1580-1581) году “из крайчих” или “кравчих”

(должность важная: крайчий за государевым столом ставил кушания, приняв их от

стольников и сам отведав с каждого блюда). Все такого рода данные о Борисе

приводят к мысли, что он был личным любимцем Грозного и своими ранними

успехами был обязан не столько своей “породе”, сколько любви царя к его

семье, если не к нему самому. Таким же доказательством фавора Годуновых может

служить и женитьба царевича Федора Ивановича на сестре Бориса Ирине Федоровне

Годуновой (вероятно, в 1580 году). Выбрав для сына жену в семье Годуновых,

Иван Грозный ввел эту семью во дворец, в свою родню. В качестве царского

родственника Борис в ноябре 1581 года мог благовидно вмешаться в семейную

ссору Грозного царя. По летописному рассказу, вполне правдоподобному, он

получил тяжкие побои от царя за то, что дерзнул вмешаться во внутренние дела

государя и заступиться за царевича Ивана Ивановича, которого, как известно,

Грозный до смерти избил. Царь и Борису причинил много терзаний. Вследствие

такого “оскорбления” Борис расхворался и долго лечился. Посетивший его на

дому Грозный вернул ему свое расположение, и Борис до самой кончины Грозного

прибывал у него в близости. В час смерти царя Ивана (1584) Борис находился

уже в числе первейших государственных сановников и принял участие в

образовании правительства при преемнике Грозного царе Федоре Ивановиче,

неспособном ни к каким вообще делам. На втором году его царствования Борис

добивается уже правительственного первенства, а в 1588 (приблизительно) году

делается формально признанным регентом государства, “царского величества

шурином”, “и добрым правителем”, который “правил землю рукою великого

государя”. Целые десять лет (1588 – 1597) правительствовал Борис в Москве,

раньше чем бездетная кончина Федора открыла ему дорогу к трону. Наконец, в

1598 году “lord-protector of Russia” (как звали англичане Бориса) был земским

собором избран на царство и стал “великим государем царем и великим князем

всея России Борисом Федоровичем”. Таков был житейский путь Бориса,

исполненный успехов и блеска, необычайно удачный и, как увидим, полный

терний.

БОРИС вступил в правительственную среду и начал свою политическую

деятельность в очень тяжелое для Московского государства время. Государство

переживало сложный кризис. Последствия неудачных войн Грозного, внутренний

правительственный террор, называемый опричниной, и беспорядочное передвижение

народных масс от центра к окраинам страны – расшатали к концу XVI века

общественный порядок, внесли разруху и разорение в хозяйственную жизнь и

создали такую Смуту в умах, которая томила всех ожиданием грядущих бед.

Само правительство признавало великую нищету и “изнурение”

землевладельцев и отменяло всякого рода податные льготы и изъятия, пока

ситуация не измениться. Борьба с кризисом становилась неотложной задачей в

глазах правительства, а в то же время и в самой правительственной среде

назревали осложнения и готовилась борьба за власть. Правительству необходимо

было внутреннее единство и сила, а в нем росла рознь и ему грозил распад.

Борису пришлось взять на себя тяжелую заботу устройства власти и успокоения

страны. К решению этих задач приложил он свои способности: в этом деле он

обнаружил свой бесспорный политический талант и в конце концов в нем же нашел

свое вековое осуждение и гибель своей семьи.

РАССКАЗ о деятельности Бориса необходимо начать с вопроса об устройстве

власти и о борьбе за обладание ею. Это был один из самых сложных и больных

вопросов московской жизни того времени. Страстность и жестокость Грозного

придали ему особенную остроту, вывели его из области теоретической и книжной в

действительную жизнь и обагрили напрасной кровью невинных жертв царской

мнительности и властолюбия.

Объединение великорусских областей под московской властью и сосредоточение

власти в едином лице московского великого князя совершились очень незадолго

до Ивана Грозного энергией его деда и отчасти отца. Принимая титул царя

(1547) и украшая свое “самодержавие” пышными фикциями родства (идейного и

физического) со вселенскими династиями “старого” и “нового” Рима, Иван

Грозный действовал в молодом, только что возникшем государстве. В нем еще не

сложился твердый порядок, все еще только подлежало закреплению и определению

и не было такой “старины” и “пошлины”, которая была бы для всех незыблемой и

бесспорной. Правда, власть “великого государя” на деле достигала чрезвычайной

полноты и выражалась в таких формах, которые вызывали изумление иностранцев.

Известны слова австрийца барона Герберштейна о том, что московский великий

князь “властью превосходит всех монархов всего мира” и что “он применяет свою

власть к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно и по

своей воле жизнью и имуществом всех”. Это был бесспорный и очевидный факт, но

в глазах русских людей XVI века он еще требовал правового и морального

оправдания. Московская публицистическая письменность XVI века охотно

обсуждала вопросы о пределах власти княжеской и царской, о возможности и

необходимости противодействия князю, преступившему богоустановленный предел

своей власти, о нечестивых и лукавых властителях, наконец, о том, что власть

царская ограничивается законом божиим и действует только над телом, а не над

душою подвластных ему людей. В основе подобных рассуждений лежали требования

христианской нравственности и религиозного долга; в них не было стремления к

внешнему ограничению княжеского и царского произвола. Напротив, вся церковная

письменность проникнута была мыслью о богоустановленности власти

благочестивого московского монарха и о необходимости повиноваться и служить

“истинному царю”, который есть “Божий слуга”, которого Бог “в себе место”

посадил и над которым суд не властен. Налагая на “самодержца” обязанность

быть “истинным”, “правым”, “благочестивым”, церковные писатели налагали на

подвластных такому царю людей обязанность служить ему верно и безропотно.

Мысль о необходимости “предела” самовластию великого государя, хотя бы и

законного и благочестивого, возникала в иной среде – именно в боярской. Здесь

руководились не столько благочестием, сколько практическими соображениями.

Давно признано историками, что Москва была обязана своими первыми

политическими успехами московскому боярству. В Москве с XIV столетия сложился

определенный круг боярских семей, связавших свою судьбу с судьбою московского

княжеского рода и успешно работавших на пользу Москвы и ее князей даже и

тогда, когда сами князья оказывались – по малолетству и иным причинам –

недееспособными. Династия признавала заслуги своих бояр; знало о них и

население. Союз династии и боярства представлялся крепким до середины XV

века, до тех пор, пока судьба не послала обеим сторонам своеобразное

испытание в виде появившейся в Москве толпы служилых князей или “княжат”, как

называл их Грозный.

Собирание великорусских земель под властью Москвы сопровождалось обычно тем,

что князья, владевшие этими землями, оказывались и сами в Москве. Если они не

убегали по своей доброй воле от великорусских государей в Литву и если их не

выгоняли сами государи, то им некуда было деться, кроме Москвы. Они приходили

туда, били челом великому государю в службу и “приказывались” ему со своими

княжествами; великий же государь их жаловал, в службу принимал, а потом,

получив от них их волости как политическое владение, жаловал князей их же

волостями “в вотчину”, то есть передавал им их волости в потомственное

частное обладание. Так совершалось превращение “государя князя” в служилого

человека, «холопа» великого государя Московского. После того, как московские

власти водворяли в княжеской волости свои порядки и извлекали из нее все, что

там надобилось великому государю, волость передавалась в распоряжение ее

наследственным владельцам уже на новых основаниях: она превращалась в простое

льготное владение, где владельцы обладали иммунитетом и величали себя по-

старому «государями», перестав быть ими на деле. С горьким сарказмом

рассказывает о подобном превращении Ярославля в московскую волость

ярославский летописец, местный патриот. В этой скорбной повести указано на

то, что ярославские князья от Москвы получили даже не свои старые земли, а в

их замену, вместо их вотчины, новые волости и села. Большим гнездом мелких и

бедных землевладельцев осели они в XVI веке при московском дворе после

разгрома их княжения московскими “чудотворцами”, вроде Алексея Полуектовича и

Ивана Агафоновича. Понятно, какие они питали чувства к этим чудотворцам и к

их вдохновителям московским государям. Происходивший из числа именно таких

ярославских князей “изменный ярославский владыка” (по слову Грозного) князь

Андрей Михайлович Курбский, укрывшись от руки Грозного за литовским рубежом,

не пощадил московского государя и его предков в своих отзывах о них. “Обычай

у московских князей, – писал он, – издавна желать братии своих крови и губить

их, убогих, ради окаянных вотчин, несытства ради своего”. Этому обычаю не

причастны, по словам Курбского, его предки и родичи – ярославские князья. Так

откровенен мог быть эмигрант, спасшийся от рук московского тирана. Те же

княжата, которых неволя загнала в Москву и отдала в руки московской власти,

должны были молчать перед этой властью и покорно нести в Москве свою службу

наряду с простыми нетитулованными боярами и слугами великого государя. Но в

их душах кипела та же ненависть к поработителю и цвели такие же воспоминания

о былой самостоятельности, какими был полон Курбский. Под пятой московской

династии служилые князья не забывали, что и они такая же династия; “что все

старинные привычные власти Русской земли (говорит о них В. О. Ключевский), те

же власти, какие правили землею прежде по уделам только прежде они правили ею

по частям и по одиночке, а теперь, собравшись в Москву, они правят всею

землею и все вместе”. Taкoe понимание дела было свойственно не одним

княжатам; все признавали их “государями” и, в отличие от них, царя

Московского звали “великим государем”, почитая (по выражению Иосифа

Волоцкого), что великий государь “всея Русские земли государям государь”. В

первое время служилые князья в Москве не смешивались с простыми боярами и

составляли собою особый служилый слой; “князи и бояре” – обычная формула

официальных московских перечней. Только с течением времени постепенно возник

обычай жаловать наиболее родовитых княжат в бояре, а тех, кто “похуже”, и в

окольничие, и таким способом княжата понемногу вошли в боярскую среду старых

“исконовечных московских слуг”.

Но это было только официальное, внешнее уравнение княжат с простыми боярами.

И те и другие помнили свое различие. Опираясь на “государев родословец”

Исторический портрет Бориса Годунова 📙 Курсовая → 🆔 97569